шито-крыто

      во вселенной, в которой миша забивает голы за спартак, рома ему больше не отправляет американский рэп по ночам.       миша бы рассмеялся, но эта вселенная – та, в которой он живёт.       миша не знает, сколько времени надо, чтоб затянулись оставленные тугаревым шрамы.       миша не знает: он разлюбил уже или не разлюбит никогда?       говорят, что у времени нет любви. организм не приспособлен к тому, чтобы долго жить любовью — ему энергетически затратно любить рому.       он наносит по привычке сам себе раны, не желая, чтоб они заживали.       ему кажется, рома рядом, если всё еще больно.       в две тысячи двадцать втором ромы рядом больше нет.       рома был, есть и всегда будет, но больше не с ним, и миша не знает, почему.       во вселенной, в которой миша получает золотой мяч, рома торчит.       это аксиома, а они, как правило, не требуют доказательств.       у миши и не было доказательств того, что между ними были отношения.       однако, во вселенной, в которой они встречаются в две тысячи восемнадцатом, в две тысячи двадцать втором они друг друга уравновешивают. рома, 23:45 ну как забил?)       да похуй.       нет, правда, миша думает, что ему похуй. миша, 23:50 сам видел       как его, блядь, можно забыть?       миша с детской обидой хотел бы сказать, что для ромы этот матч был принципиальным, а для миши – одним «из». потому что он больше не вздрагивает при имени «рома», когда в компании шутят про еременко или на базе зовут зобнина.       между ними никогда не было дружбы и никогда не было отношений. у миши нет доказательств, значит, это очередная аксиома взаимоотношений с тугаревым.       в две тысячи двадцать втором мише каждый вздох даётся с ноющей болью. каждое утро напоминает, что когда-то рядом с ним был рома.       он не мучается, не чувствует бремени и не плачет. это было бы чересчур.       миша просто сгорает, как спичка.       ромы рядом нет, и миша думает, что тугарева никогда не существовало.       миша больше не остаётся один в квартире и даже спит у друзей или с открытой дверью, чтоб родители знали, что он еще дышит (потому что в груди ебаный жар).       если бы рома был его галлюцинацией, то миша бы мог лечь в психушку, но, включая телевизор в один из выходных дней, миша попадает на концовку матча ростова и снова его видит.       миша не вспоминает проведенные вместе ночи, юношеские поцелуи или глупые обещания, данные ромой по ошибке.       миша уже знает, что болен окончательно, ведь нет любви без болезни.       во вселенной, в которой рома больше не хочет его знать, миша никогда не сможет ничего к нему не чувствовать.       в две тысячи двадцать третьем дороги сходятся в одну мелодию, в один мотив.