Солнечные демоны

Хоть и женщина, но богом утверждается царица. Мы не льстим: она способна на престоле потрудиться. Не напрасно лик царевны светит миру, как денница: Дети льва равны друг другу, лев ли это или львица. «Витязь в тигровой шкуре»

      Очутившись снова во дворе особняка Ворона (на обратном пути до парадных дверей опять пришлось отказаться от обеда, вина, закусок, приготовленной для нее комнаты), Мирабелла почувствовала себя так, как будто вырвалась из сказочной зачарованной пещеры, где время течет иначе — попавший в такую пещеру неуловимо менялся и говорил и делал, сам того не замечая, совсем не то, что было для него привычным во внешнем мире. Выйдя из душной, пропахшей лекарствами комнаты, из давящей пышности коридоров на свежий воздух, Мирабелла как будто вновь обрела прежнюю себя. Накопившееся душевное напряжение требовало немедленного выхода — иначе говоря, ей абсолютно необходимо было на кого-нибудь наорать. Ричард? Ричарда сейчас совершенно нельзя волновать: ему и так досталось, и, быть может, те часы, которые он сегодня провел в переживаниях, отсрочат его выздоровление и выльются теперь в долгие дни затянувшейся болезни. Кроме того, когда она уходила, он снова задремал, и она только постаралась как можно удобнее устроить его на кровати — и, когда он уже не видел, все-таки поцеловала на прощание в лоб. Непонятно, как теперь увезти Айрис, чтобы не повредить ему еще сильнее. Да, Айрис? Устраивать скандал во дворце будет нелепо, а если рядом окажется королева — еще и опасно. Кто еще из старых знакомых сейчас в столице? Родня? Но она не говорила с ними о Ричарде и не просила за ним присмотреть, так что они, наверное, даже не интересовались его делами. О, зато был тот, с кем говорили, кого просили, кто обещал помочь, поддержать, наставить — этот так называемый друг семьи, который и пальцем не шевельнул, чтобы уберечь ее ребенка! Он сейчас в конторе во дворце или у себя? Во дворец она в любом случае сегодня попадет, так что начнет, пожалуй, с его дома.       Дорога оказалась долгой (непонятно, почему одно из первых лиц в государстве выбирает себе жилье так далеко от дворца, почти за городом), и по пути Мирабелла успела выместить свое раздражение на нерасторопных мещанах, которые загромождали дорогу своими телегами, и накричать на прохожих, которые не могли толком ответить на расспросы ее кучера и указать точно, где же живет кансилльер — поэтому, когда она наконец добралась до непримечательного особнячка в не самом роскошном квартале, ее ярость уже почти выветрилась. Помогло ей успокоиться и то, насколько радушно встретил ее при подъезде к дому секретарь кансилльера: этот учтивый — не в пример слугам в особняке Ворона — и скромный молодой человек, очень тщательно одетый (на нем был темный сюртук, аккуратно застегнутый на все пуговицы, а пряжки на его туфлях были начищены до блеска), немедленно распознал герб на дверце кареты, помог ей выбраться, предложил подождать на плетеном кресле возле дверей, сам ушел доложить о ней хозяину, очень скоро вернулся и пригласил ее проследовать за ним. Они обошли особнячок и оказались на заднем дворе, где какая-то полная дама под вуалью, наряженная в необъятные юбки, инспектировала коробки, которые лакей нагружал на повозку.       — Дорогая герцогиня, — пробасила дама и откинула вуаль, — очень рад вас видеть, проходите, пожалуйста.       Мирабелла отшатнулась.       — Август! Что за нелепая пошлость! К чему этот маскарад?!       — Ш-ш-ш, моя дорогая, — проговорил вполголоса Штанцлер, подходя к ней и прикладываясь к ее руке. — Здесь нет никакого Августа. Кансилльер в отпуске уже три дня, отдыхает в загородном имении, а за хозяйством следит его экономка, Марта.       — Чиновники не ходят в отпуск летом, — сердито сказала Мирабелла, отбирая у него свою руку.       — О, моя дорогая, иногда ходят, — улыбнулся кансилльер. — Если вы здесь, дорогая герцогиня, то вы, должно быть, уже знаете, какими неприятными для нас были последние недели. Никто не может чувствовать себя в безопасности; в самом воздухе витает ощущение, как будто скоро все переменится.       — О да, — саркастически сказала Мирабелла. — Последние времена наступают, в городе видели солнечных демонов. Если бы вы были знакомы с соответствующей литературой, Август, вы бы знали, что явление каких бы то ни было демонов никогда и никем не связывалось со знамениями конца света, и глупо утверждать, что…       — Моя дорогая, — Штанцлер поднял ладони, — не рискну состязаться с вами на поле богословия — это ваша, так сказать, стезя. Но я разбираюсь в политике, и я отчетливо вижу — даже скажу прямо: отлично знаю, — что грядут большие перемены; сначала, может быть, неблагополучные для нас. Поэтому я советую вам, моя дорогая, какими бы ни были ваши изначальные планы, не задерживаться в городе: уезжайте сами, забирайте вашу милую дочь, но Ричард должен остаться, и, когда наше время придет, он…       Вся злость, которая как будто уже улеглась, всколыхнулась в ней с новой силой.       — Ричард тяжело ранен! — закричала она. — Кому, как не вам, этого не знать! Он, может быть, никогда не оправится! Он, может быть, вообще не встанет с постели! Где вы были, когда он чуть не погиб?! Что вы сделали, чтобы его уберечь?!       Она замахнулась, чтобы отвесить ему пощечину, но он перехватил ее руку и поднес кончики пальцев к губам. От неожиданности она замолчала, а Штанцлер примирительным тоном произнес:       — О, моя дорогая герцогиня, о чьих же еще детях я пекусь, как о своих. Но ведь вы понимаете, что Ричард — военный; он в любой момент может пострадать, его могут даже убить, и я никак на это не повлияю.       — Перестаньте, — буркнула Мирабелла, выдергивая руку и отступая на шаг. — Могли хотя бы справиться о его здоровье, например, у Айрис.       — Мы с вашей очаровательной дочерью не представлены, — развел руками Штанцлер. — А в особняке у Ворона сами знаете, какие порядки: моего человека даже не пустили на порог.              ***       Беседа с кансилльером оставила у Мирабеллы чувство досады: правда, он убедил ее, что Ее Величество сейчас бессмысленно искать во дворце, указал дорогу к монастырю, куда та ездила на богомолье, и подробно объяснил, где именно в монастыре ее стоит искать; Айрис, по утверждению Штанцлера, неизменно сопровождала королеву в этих ее поездках. Зародилась в душе Мирабеллы и смутная тревога: если, как он говорит, намечаются какие-то политические пертурбации (не имел ли он в виду новое восстание?), то стоит, пожалуй, потихоньку пустить часть накопленных денег на усиление защиты замка.       В главном храме монастыря, где, если верить Штанцлеру, Мирабелла должна была найти и дочь, и королеву, было тихо, прохладно и сумрачно. Она на пару мгновений задержалась у входа, немного огляделась и сразу прошла в правый неф — к тому из малых боковых алтарей, который заметила первым: он весь был увешан серебряными пластинками, бусами, кольцами на цепочках — подношениями в благодарность за чудесное исцеление. Она прикоснулась рукой к стене, прижалась лбом к ограде алтаря и закрыла глаза: «Создатель, смилуйся, спаси…» Сзади послышались шаги. Мирабелла обернулась и увидела, что рядом стоит пожилая монахиня с большой эсперой на груди — должно быть, судя по регалиям, сама мать-настоятельница.       — Вы что-то хотели, сестра? — осведомилась та. — У нас сегодня нет службы.       — Во-первых, любой прихожанин имеет право войти в храм и помолиться, если чувствует душевную необходимость, — Мирабелла снова дотронулась до ограды и кивнула на дары.       — О, — настоятельница смягчилась. — Несомненно, вы правы, сестра.       — А во-вторых, — Мирабелла как будто в рассеянности повернулась к главному алтарю и поискала глазами тайную дверь, за которой скрывался выход в тот самый внутренний садик, где, по словам Августа, обычно уединялась королева, — а во-вторых, я хотела бы нанять у вас сиделку для раненого.       — Да, конечно, — сказала настоятельница. — Монастырь предоставляет сиделок, только, сами понимаете, нужно будет сделать определенное пожертвование.       Мирабелла посмотрела на свои кольца: надо надеяться, что монастырь берет пожертвования драгоценностями — пока что все украшения остались при ней, потому что, когда она заикнулась об оплате, врач сообщил, что за его услуги заплачено далеко вперед; неудачно было бы, если бы сейчас пришлось искать ростовщика, чтобы что-то заложить.       — Для кого нужна сиделка? — спросила настоятельница.       — Молодой человек, восемнадцати лет, — послушно перечислила Мирабелла, стараясь думать об этом отстраненно и не представлять при каждом слове то, что она описывала. — Военный, серьезно ранен. Пока не встает, но в сознании, опасности для жизни, по словам врача, нет. Что-то еще?       — Да, опишите характер, пожалуйста.       — Спокойный, хм, — Мирабелла на мгновение задумалась («Спокойный? Дерзкий и своевольный!»). — Да, пожалуй, все-таки сейчас спокойный. Не капризный, привык к строгости. Упрямый, да, очень. Еще…       — Все понятно, — остановила ее настоятельница. — Думаю, у меня получится подобрать для вас кого-нибудь из незанятых сестер.       В этот момент справа от алтаря, как раз в том углу, куда смотрела Мирабелла, скрипнула дверь, мелькнул свет и раздался звонкий голос Айрис:       — Мать Моника! А можно нам еще свечей, пожалуйста?       — Да, дитя, идите и возьмите сами, — настоятельница жестом указала на резной шкафчик у противоположной стены, извинилась перед Мирабеллой и удалилась. Не прошло и минуты, как Айрис, набрав свечей, отвернулась от шкафчика и заметила мать. Она отпрянула — на миг показалось, что сейчас повторится утренняя сцена, — но тут же взяла себя в руки и, в два шага оказавшись рядом, спросила встревоженно:       — Матушка? Почему вы…? Что-то с Ричардом, да? Был доктор? Он с вами говорил? Что он сказал? Ричард же не…?       «Вы его расстроили, и ему стало хуже?» — вот что она наверняка на самом деле хотела спросить, но напрямик обвинить мать почему-то не решалась — уж точно не из дочерней почтительности, а должно быть, потому, что боялась услышать ответ («Да, разволновала; да, хуже; дочь моя, поедемте, вы срочно нужны в особняке»).       — Айрис, сколько раз я вам говорила не шуметь в храме! — одернула ее Мирабелла. — С Ричардом все в порядке, точнее, было все по-прежнему, когда я уходила. Я здесь не за этим…       — Айрис, дитя мое, вы нашли свечи? — послышался приглушенный голос из-за тайной двери. Ага, вот и королева, отлично.       — Да, Ваше Величество! — отозвалась Айрис, и ее слова громко раскатились под сводами храма (говори — не говори, что в лоб — что по лбу). — Иду! Знаете, тут приехала моя матушка, и она…       — Что же, пригласите ее сюда.              ***       Садик, где проводила свое время в уединенных молитвах королева, был надежно скрыт стенами монастыря, а кусты сирени, уже давно отцветшей, бросали тень на изящную, почти невесомую скамеечку. Рядом со скамеечкой, прямо на траве, действительно стоял наполненный песком — в агарисском духе — миниатюрный подсвечник, в котором догорали три свечи. Королева поднялась им навстречу; Айрис без слов обошла ее и принялась зажигать и расставлять новые свечи.       После должного количества учтивых приветствий — не то чтобы Мирабелла считала себя обязанной расшаркиваться перед этой так называемой королевой, супругой узурпатора, но протокол есть протокол, — королева заговорила первой:       — Герцогиня, — сказала она, — я очень рада видеть вашу дочь у нас. Вы ее прекрасно воспитали: редко в наши дни встретишь такую богобоязненность. Всегда беру ее с собой, когда езжу сюда: юная Айрис способна наизусть цитировать «Эсператию» — то есть, конечно, я имела в виду «Книгу Ожидания», но вы меня поняли — с любого места.       К удивительным эпитетам Айрис и качествам, которых Мирабелла никогда не замечала за дочерью, теперь добавилось еще и «богобоязненная», но здесь она могла по праву гордиться собой: священные тексты ее дочери знали идеально. На этом она решила, что вводная часть закончилась, и можно наконец переходить к делу.       — Ваше Величество, — сказала она, глядя королеве прямо в лицо, — я здесь, чтобы…       — О, я понимаю, — в голосе Ее Величества зазвучали сочувственные нотки. — Бедный мальчик! Такая трагедия!       Кажется, все в этом городе сговорились и считают, что она приехала сюда, исключительно чтобы кудахтать над Ричардом. Впрочем, это ей даже на руку: ни у кого не возникает вопросов, почему вдовствующая герцогиня нарушила приказ короля, запрещающий Окделлам появляться в столице: вызванная личным письмом Первого маршала к постели больного сына, она провела с ним несколько часов, затем пообщалась с экономкой старого друга семьи, который уже уехал в отпуск в свое имение, затем в монастыре наняла сиделку и (уже понятно, что королева не собирается отпускать от себя Айрис) отбыла домой.       — Ваше Величество, — тем не менее, повторила Мирабелла, — я здесь, чтобы просить вашей аудиенции, и…       Айрис, стоявшая за спиной королевы, вздрогнула и развернулась, чуть не уронив подсвечник. Больше, однако, Мирабелла не успела ничего сказать, потому что голос настоятельницы позвал:       — Сестра? Сестра, которая справлялась о сиделке, вы еще здесь?       — Да-да, мать Моника, мы все здесь! — крикнула королева. — Идите к нам!       Появилась настоятельница, за которой следовала дюжая, широкоплечая монахиня с по-мужски сильными руками и простоватым лицом.       — Сестра Магдалена, — отрекомендовала ее настоятельница. — Имеет большой опыт с молодыми военными, прошу любить и жаловать.       — Матушка! — воскликнула Айрис; королева ее не одернула, поэтому дочь продолжила возмущаться, бросая гневные взгляды то на монахиню, то на саму Мирабеллу: — Зачем это нам? Почему вы решили, что нужна еще какая-то сиделка? Я что, плохо справляюсь?       — Гм, — Мирабелла сделала глубокий вдох: не стой между ними королева, она бы уже встряхнула нахалку за плечи. — Сейчас, может быть, вы и справляетесь — но позже, когда ваш брат начнет вставать, захочет подойти к окну, выйти на балкон в соседней комнате — кто будет подставлять ему плечо: неужели вы?       Айрис чуть побледнела и сжала кулаки; королева едва заметно поморщилась: должно быть, избалованную государыню смущал разговор о болезнях и ранах, но Мирабелла и сама не собиралась обсуждать при ней детали и перешла к следующему доводу для Айрис:       — Потом, вы ведь состоите при Ее Величестве. Вы должны жить во дворце, находиться при ее особе и не можете постоянно сидеть с Ричардом, правильно?       — Ах, ну что вы, — ответила за Айрис Ее Величество и нежно улыбнулась. — Я ведь всегда иду навстречу своим фрейлинам, если у них в семье какие-то… обстоятельства. У меня у самой трое… двое братьев. О, или вы беспокоитесь, что ваша дочь ночует в чужом доме? Пока я лично ее патронирую, — улыбка стала еще слаще, — я могу ручаться, что она не проводит свободное время неподобающим образом.       Королева явно намекала, что еще один мысленный шаг на этой дороге подведет опальную герцогиню опасно близко к оскорблению словом, а оттуда недалеко и до государственной измены: усомнившись в добродетели дочери, она подвергнет сомнению и честность ее покровительницы — и хотя, вспоминая многочисленные сплетни, которые добирались даже до их глубокой провинции и которые Мирабелла всегда старалась пропускать мимо ушей, кто-то сказал бы, что с такой патронессой никакая компрометация не нужна, но повторять это королеве в лицо решился бы только самоубийца. Мирабелла заверила Ее Величество, что не имела в виду ничего такого, и приступила к последнему пункту:       — Наконец, — сказала она, обращаясь теперь не к дочери, а к самой королеве, — и это причина, по которой я искала сегодня вашей аудиенции, — я хотела бы забрать свою дочь домой, в Надор.       — Нет-нет-нет! — быстро вставила Айрис. — Ваше Величество, пожалуйста!       Королева склонила голову набок и жестом велела Мирабелле продолжать.       — В столице, как я слышала, беспокойно. Говорят, опасность грозит всем Людям Чести и, может быть, даже вам. Не разумнее было бы…       — Нет, — сказала королева с резкостью, которая совсем не вязалась с ее смиренным видом. — Не верьте слухам, герцогиня. Я постоянно отовсюду слышу эти разговоры о беспорядках, гонениях, чистках, но они, конечно, не имеют под собой оснований. Поэтому нет, юная Айрис останется при мне.              ***       В особняк они возвращались в домашней карете (Айрис уже давно отвыкла от ее неудобных жестких сидений и скрипучих рессор): Ее Величество, которая так решительно, к радости Айрис, отказала матушке, все же согласилась отпустить свою фрейлину с дежурства пораньше, заявив, что желала бы помолиться теперь в одиночестве. С ними ехала нанятая в монастыре сиделка, поэтому Айрис не боялась, что матушка сейчас велит развернуть карету к городским воротам и силой увезет свою блудную дочь: Айрис сидела против хода и смотрела то в окно, то на лицо матушки, пытаясь угадать, что у той на уме; монахиня и матушка — по ходу, причем матушка уткнулась в какую-то книгу и, перелистывая ее с суровым видом, не отрывалась от чтения; сиделка же, сложив руки на коленях, дремала с открытыми глазами. Внезапно матушка подняла взгляд на Айрис.       — Святой отец утверждает, — сказала она, постучав по странице согнутым пальцем, — что мужчина и женщина во всем равноправны в мыслях Создателя.       — Надо же, — ответила Айрис и снова отвернулась к окну: проповеди, которыми зачитывалась матушка, были ей совершенно не интересны. Но матушка на этом не успокоилась:       — И поэтому — да посмотрите же на меня! — и поэтому, дочь моя, хотя вы и женщина, вам придется взять эту обязанность на себя: как только вы заметите признаки того, что в столице начинается беспокойство, возобновились волнения, если вы почувствуете, что вы в опасности, то, не мешкая, берите Ричарда и бегите из города. Сестра Магдалена знает о наших делах и согласна нам помогать.       Монахиня кивнула.       — Что?! — в ужасе от такого поворота, переспросила Айрис. — Нет! Я не уеду, и Ричард не уедет! Я не могу бросить Ее Величество, а Ричард на службе, и мы никогда не прятались от трудностей, вы что! Мы не трусы!       — Такие мужество, верность и стойкость — очень похвальные качества для девушки вашего возраста и положения, — сказала монахиня.       — О да, очень достойно, не спорю, — вдруг согласилась матушка. — Но не тогда, когда у вас на руках раненый. Айрис, подумайте сами! Сколько времени пройдет, прежде чем Ричард оправится достаточно, чтобы суметь защитить себя и вас? Два месяца, три, больше? А если что-то случится раньше? Что с ним станется, если, не приведи Создатель, вы окажетесь в тюрьме или на плахе?       — Управляющий герцога Алвы, его зовут Хуан, вы с ним, наверное, уже познакомились, — с некоторым сомнением сказала Айрис, — обещал, что он нас не выдаст. Ричард рассказывал, что тут недавно уже были беспорядки, погромы, и они забаррикадировались в доме, и все было в порядке!       На самом деле, Хуан тогда, выслушав Айрис, произнес эти слова как будто в шутку, с легкой усмешкой, как будто он не совсем поверил ей, посчитав предупреждения Ричарда плодом его горячечной фантазии, — но матушке об этом знать было не обязательно.       — Маскируйтесь как угодно — под крестьян, мещан, монахов, ваших любимых солдат, хоть под тюки с соломой, — но уезжайте домой, — повторила матушка, пропустив ее заверения мимо ушей.       Айрис представила, как они с монахиней и Хуаном в шесть рук заворачивают Ричарда в ковер и приторачивают его к крыше кареты, и хихикнула.       — И ничего смешного, — сказала матушка. — Хоть раз проявите благоразумие, дочь моя, заклинаю вас.       — Постойте, — перебила ее монахиня. — Это же у вас поучения святого Огюста? Его знаменитый трактат «Женщина и эсператизм»? Тогда, позвольте, я не совсем согласна с вашей трактовкой его изречения…              ***       Карета уже въехала во двор особняка и остановилась, а матушка с монахиней все продолжали перемывать косточки святым отцам: если они нашли друг в друге родственные души, то пусть матушка и забрала бы свою новую знакомую в Надор!       Избавиться от сиделки, однако, так и не удалось: матушка на этот раз провела в особняке от силы полчаса и уехала, сообщив — к полному изумлению и разочарованию всех домочадцев, — что возвращается домой и не останется ни на ночь, ни даже на ужин, а заночует на постоялом дворе за пределами города. О чем они говорили с Диком, было ведомо только Создателю, но тревоги сегодняшнего дня — и сам визит матушки, и ее скорый отъезд, и этот их загадочный разговор, и другие ее слова, и явление сиделки, и переживания, что придется расстаться с Айрис, — все это не могло не сказаться на душевном состоянии больного, и к ночи у него снова начался жар, не такой сильный, как в первые дни, но все равно очень неприятный. Сиделка, прознав об этом от кого-то из слуг, тут же заявилась в комнату и решительно выпроводила Айрис прочь — отдыхать, а сама осталась дежурить у кровати.       Прежде чем заснуть, как и прошлой ночью (точнее, этим утром), в слезах — только теперь лежа в собственной постели, — Айрис подумала, что матушка, должно быть, не так уж и не права: Ричард и правда пока что очень болен и будет поправляться еще долго; и если в городе скоро начнутся какие-то неприятности (а брат то и дело заводил о них речь), и если им будет грозить опасность, то что же — действительно придется бежать. Только его сначала придется чем-нибудь опоить, потому что он точно не согласится, но со всем остальным Айрис, пожалуй, совладает. А, может быть, эти неприятности грядут еще не прямо сейчас, и когда придет их время, то Дик будет уже на ногах, и они оба сумеют защитить себя (и всех, кто им близок) с оружием в руках. А быть может, все ошибаются, и ничего страшного вообще не случится: они дождутся, когда вернется герцог Алва, и Ричард поедет с ним еще на какую-нибудь войну, а Айрис останется при дворе, будет делать карьеру фрейлины и, наверное, в конце концов полюбит кого-нибудь, и ее кто-нибудь полюбит (почему бы и не герцог Алва), и она выйдет за него замуж. Главное, в любом случае она будет готова к тому, что ее ожидает. А если ты готов — ты уже почти победил.              ***       Что делает нормальная мать, если ее ребенок тяжело болен? Должно быть, переживает, не находит себе места от беспокойства, дни и ночи проводит у постели, сидит у изголовья, держит за руку (хотя бы с этим она, кажется, справилась, — все остальное-то взяла на себя дорита), обнимает, утешает, выхаживает свое дитя и не отходит от больного, пока тот не поправится, — но не уезжает через два часа, даже толком не повидавшись. И не сказать, чтобы такое было принято у благородных: возьмем, например, юного Энрике — тот, года два назад, когда еще был пажом у соберано, сломал ногу, так его опекун — не последний из кэналлийских рэев — сорвался и приехал, бросив все дела, и заботился о мальчике, как родной отец. И уж точно нормальная мать не притаскивает в чужие дома непонятных, никому не нужных монахинь, которых еще требуется где-то размещать! Впрочем, соберано сам заводил речь о сиделке — но ведь только до того, как приехала дорита. Странные порядки, дикие нравы северян… все не как у людей.              ***       ***       ***       Накануне атаки к Готмогу боком подобрался орк-лейтенант и извиняющимся шепотом сообщил, что у них тут… происшествие. Готмог велел показать ему это происшествие, и орк привел его в подземелье, где ожидали приказа о выступлении любовно отобранные лично владыкой самые крупные, самые злобные, самые ядовитые пауки.       — Вот, — сказал орк, делая широкий взмах рукой, и тут же скрылся в тенях у стены.       У Готмога запестрело перед глазами: все пауки были окрашены в разнообразные цвета — Готмог сразу живо вспомнил то буйство красок, которое явилось им, когда они только начинали петь этот мир: здесь были и нежные приглушенные оттенки — рассветно-розовый, зеленый цвета молодой травы, подобный прибрежному песку желтый, неуловимо-лиловый; и яркие, кричащие тона — алый, глубоко-синий, истошно-оранжевый; были полоски, круги и спирали, и еще какие-то узоры и рисунки. Пауки переваливались с лапы на лапу, глухо ворчали и не понимали, чем недоволен командующий.       Готмог сразу отправился к владыке и доложил о происшествии, заранее зная, что тот будет недоволен. И действительно.       — Это что такое?! — заорал владыка, хорошенько рассмотрев пауков. — Это что за эстет у нас выискался, кому такое в голову вообще могло прийти?! Никакой маскировки, никакого понятия о конспирации! Или это саботаж, затесался предатель? Убью! Запытаю до смерти, сволочи! Откладываем атаку, пока этот бардак не рассосется. За что мне это все?! Ну и идиоты!