Солнечные демоны

Руку я носил в повязке из тончайшего виссона. Увидав меня, царица поднялась, ликуя, с трона, Целовала, словно сына, говорила благосклонно: «Не оправятся хатавы после этого урона». «Витязь в тигровой шкуре»

      Прошло еще примерно полторы недели. Ричард медленно, маленькими шагами двигался к выздоровлению, и на этом пути у него случались то хорошие, то плохие дни. В хорошие он явно чувствовал себя уже довольно бодро, готов был поддерживать беседу и даже мог уверенно, хотя и недолго, сидеть в постели, не откидываясь на подушки, — голова не кружилась, силы понемногу прибывали, а лихорадка почти не напоминала о себе; зато в плохие дни жар возвращался, получалось только лежать, и он жаловался, что мысли снова как будто заволакивает туманом, все тело ломит, и невозможно ни повернуться, ни найти удобную позу. Айрис не могла посвящать брату, как она собиралась изначально, все свое время: она загадочным образом, неожиданно для себя самой оказалась фрейлиной Ее Величества — на ее имя однажды вечером принесли фрейлинский патент, — поэтому обязана была периодически появляться во дворце. Королева вошла в ее положение и разрешила присутствовать при ее персоне одну половину дня через день: утром одного дня, потом целый свободный день, вечером третьего дня, снова свободный день — и не оставаться на ночь. Айрис ненавидела, когда ее дворцовое дежурство совпадает с хорошим днем у Дика — терялись драгоценные часы, которые они могли бы потратить вместе на что-нибудь приятное и интересное, — и не находила себе места от переживаний, если должна была уехать в его плохой день: а если ему станет хуже в ее отсутствие, а если что-то случится?       Следующий день обещал быть откровенно плохим: ночью заживающие раны досаждали Ричарду особенно сильно, лекарства не действовали, ногу не выходило устроить поудобнее, он никак не мог заснуть и задремал, только когда уже давно рассвело, когда весь дом поднялся, и за окном застучали колеса повозок. Айрис пришла к нему вечером, уже одетая в сорочку, с расчесанными и заплетенными в свободную косу волосами, хотела пожелать спокойной ночи — и просидела рядом до утра. Когда Дик наконец успокоился и дыхание его выровнялось, Айрис, все еще сидя в своем кресле, в изнеможении уронила голову на постель. Некстати вспомнилось, как в последний Диков приезд домой, в один из тихих весенних вечеров, они скрылись от матушки на кухне и танцевали там бесконечную джигу на шестерых: за дам они с сестрами, а за кавалеров Дик, Наль и дядюшка — даже тот был рад на время убежать от матушкиных нравоучений; Боб аккомпанировал им на губной гармошке. Дядюшка больше стоял на месте, чем прыгал, галантно, старомодным изящным жестом подавал руки и награждал своих дам целомудренными поцелуями в воздух около щеки; Айрис выдохлась уже на третьем повторе, ее сменила Дейзи; а Дик так и скакал без устали, отбивал каблуками такт и крутил малышек с таким куражом, что те при каждом пируэте визжали от восторга. И вот теперь… У Айрис на глаза навернулись слезы, и она постаралась отогнать от себя страшные мысли, что теперь уже ничего никогда не будет, как прежде, и что Дик, быть может, никогда больше… Она еще немного поплакала и сама не заметила, как тоже заснула.       Проснулась она от того, что кто-то тряс ее за плечо.              ***       Вдовствующая герцогиня Окделл выбралась из кареты, проигнорировав предложенную руку, и, с достоинством подняв голову, направилась к парадным дверям. Если бы не критические обстоятельства, по своей воле она ни за что не переступила бы порога проклятого дома — но Айрис нужно было вытащить из этого притона, этого оплота разврата немедленно, и немедленно же устроить Ричарду хорошую выволочку: Мирабелла не сомневалась, что эти двое сочинили план побега Айрис сообща, еще пока Ричард был в Надоре. Так бы она, конечно, отрядила на это дело Эйвона, но этот тюфяк сослался на какие-то дела, предложил успокоиться, подождать, отложить визит в столицу месяца на полтора-два — так что пришлось ехать самой.       У дверей ее встретил слуга, кэналлиец бандитского вида, который, окинув неодобрительным взглядом ее саму и ее карету, оставленную на подъездной дорожке, буркнул, что «герцог Алва в отъезде, а герцог Окделл не принимает». Когда же она назвала свое имя, выражение разбойничьей физиономии моментально изменилось, слуга заорал в глубину коридора что-то на своем языке — в его тираде Мирабелла распознала знакомое всем народам “madre”, — и тут же весь дом, казалось, пришел в движение. Слово “madre” отразилось эхом от стен, его повторили на разные голоса; скачущим мячиком оно добралось до самых дальних комнат, до самого верхнего этажа — и наконец затихло. С лестницы ссыпалось несколько служанок, которые окружили Мирабеллу, помогли ей избавиться от верхней одежды и чуть ли не под руки препроводили в гостиную. Первые подозрения о том, что здесь что-то не в порядке, закрались ей в душу, когда средних лет служанка, которая принесла воду и предложила освежиться после путешествия, начала расхваливать ее детей.       — Ваш мальчик, молодой дор, — говорила служанка, вытирая глаза уголком передника, — такой храбрый, такой ответственный, такой серьезный, такой воспитанный… — Мирабелла, завороженная тоном, в тайном ужасе ожидая, когда же в этой речи проскользнет «был», не успела одернуть служанку за фамильярное «мальчик», но та уже перешла к дифирамбам в адрес Айрис: — …а дорита — такая самоотверженная, добрая девочка…       «Самоотверженная и добрая» никак не вязалось у Мирабеллы с Айрис, поэтому она прервала излияния служанки, отказалась от вина, шадди, закусок, сладостей, отдыха с дороги, омовения в купальне — и потребовала, чтобы к ней позвали Ричарда. Служанка сочувственно улыбнулась, хотела было похлопать Мирабеллу по плечу, но, заметив ее сурово поджатые губы, отдернула руку и молча пригласила следовать за ней. Второе подозрение посетило Мирабеллу, когда они, поднявшись на этаж выше, вошли в комнату, и еще одна служанка, помоложе, сидевшая на низком диванчике возле закрытой двери, приложила палец к губам и шепотом сообщила, что «еще не вставали». Что значит «не вставали»? Чем они занимаются тут по ночам, хотелось бы знать? Пляшут до рассвета на балах или что похуже? Спутница Мирабеллы повторила свое “madre”, служанка просияла, одарила Мирабеллу облегченной улыбкой и, вскочив на ноги, отворила дверь в спальню.       В нос сразу ударил резкий, тяжелый запах аптечных трав, камфары, эфирных масел, настоек на спирту, который не выветрился, даже несмотря на приоткрытое окно. Дети и правда спали: Ричард лежал на спине, чуть отвернувшись от окна, выпростав из-под одеяла руку, плотно замотанную бинтами; Айрис наполовину свесилась с кресла, скрючившись в невероятно неудобной позе, угнездив голову у брата на сгибе другого локтя. Сын выглядел откровенно больным, а блудная дочь — всего лишь очень уставшей, поэтому Мирабелла решила начать с нее. Она потрясла Айрис за плечо и, когда та, покрутив головой, приподнялась и потерла заспанные глаза, Мирабелла резким движением потянула ее наверх и развернула к себе. Во взгляде Айрис отразился ужас, она вздрогнула, отшатнулась и попыталась закрыть Ричарда собой. Хорошенькая же репутация сложилась у матери в глазах собственных детей…       — Дочь моя, — сурово сказала Мирабелла. — Объяснитесь!       — Да что здесь объяснять! — Айрис, похоже, справилась с первым потрясением и снова готова была дерзить; разговор, однако, она старалась вести шепотом. — Тихо, матушка, не видите, Ричард еще спит!       — Айрис, вы сбежали из дома, и я вас нахожу в этом, за неимением лучшего слова, логове! С Ричардом мы поговорим позже, а пока речь о вас. Представляю, как вы уже успели себя скомпрометировать! Чем тут вы занимались с Вороном?       — Неправда, ничем! Когда я приехала, Ричард уже болел, и вот, с тех пор я за ним ухаживаю. Герцог Алва сразу уехал, я его вообще видела только один раз! И еще Ее Величество… — тут Айрис кинула взгляд на окно и вскочила. — Ой, уже так поздно! Мне пора во дворец! У меня же дежурство сегодня после обеда!       — В какой еще дворец? Какое еще дежурство? Айрис, не уходите от темы!       — Простите, матушка, надо спешить!       Айрис молниеносно оказалась около двери, и Мирабелла только успела бросить ей вслед:       — Никаких дворцов! Ступайте собирать вещи, мы возвращаемся в Надор! — но девчонка уже убежала.       Мирабелла покачала головой: если Айрис каким-то образом умудрилась получить место фрейлины, придется объясняться с королевой. Впрочем, пару часов это подождет: сейчас нужно выяснить, что же с Ричардом. Мирабелла осторожно, стараясь не потревожить сына, отогнула одеяло: на Ричарде была новая, из дорогой ткани рубашка — наверняка с Воронова плеча или купленная на его деньги; в расшнурованном вырезе виднелись повязки — они охватывали правое плечо, шли через всю грудь и спускались ниже; на левой руке и ноге бинты были наложены поверх лубков, и ногу из-за них было не согнуть, отчего поза казалась скованной. Мирабелла вернула одеяло на место, села в оставленное Айрис кресло и потянулась проверить сыну лоб — так и есть, немного лихорадит. Айрис сказала, что она застала его уже больным, то есть он около двух недель лежит здесь раненый.       Что же произошло? Кто мог с ним такое сотворить? Неужели Ворон поквитался с сыном врага за то давнишнее покушение? Это было бы логично: выросшая в семье старых нравов, Мирабелла понимала и принимала подобные практики и могла бы его за это ненавидеть, но не осуждать. Или Ричард наконец набрался мужества для мести, набросился на него первым или вызвал на поединок? Но тогда непонятно, почему Алва не убил его сразу, почему оставил в доме, организовал лечение… Или Ворон напал на него в приступе ярости, а потом опомнился и теперь заглаживает вину? Или не хотел убивать — достаточно искалечить, оставить немощным, закрыть путь на военную службу, сломать жизнь — а потом мнимой заботой сильнее привязать к себе? Или… кто знает, насколько опасны эти раны, как близко уже Ричард подошел к краю?. .       Мирабелла поправила ему волосы и задержала ладонь на макушке; Ричард вздохнул, но так и не проснулся. Во время той злополучной ссоры легко было кидаться голословными угрозами, пугать материнским проклятьем, представлять, как отрекается от сына или дочери — о нет, у нее их всего четверо, и она на самом деле не готова лишиться никого из них. Легко было говорить: «Иди и убей» — и думать, что пусть погибнет сам, зато за правое дело, зато не опозорит семью. И вот теперь, когда он уже — почти погиб, когда он лежит перед ней, недвижный, может быть, почти мертвый — она не видела тела Эгмонта и не застала его отца и не знала поэтому, как разглядеть печать смерти на лице мужчины из рода Окделлов, — теперь трудно не осознать, какой безумной блажью были ее тогдашние слова и мысли. Не по себе сейчас было еще и потому, что Ричард очень редко болел — приступы Айрис, наоборот, были привычны, стали уже такой рутиной, что казались притворством, как будто девчонка делала это матери назло. Только раз, очень давно, Мирабелла всерьез боялась за жизнь Ричарда: ему было года четыре, Айрис — три, в замок занесло очередную детскую лихорадку, которая почему-то щадила девочек — пара дней в постели не в счет — и тяжело проходилась по мальчикам. Айрис мирно заснула в своей кроватке, а у Ричарда разыгрался жар, который ничем было не сбить. Эгмонт помчался среди ночи за врачом в соседнее селение, где у того был дом и практика, — не поселять же в замке на жалованье человека, услуги которого понадобятся хорошо если пару раз в год. Мирабелла держала Ричарда у себя на коленях; он уже не мог плакать и даже всхлипывать и только тихонько скулил, уткнувшись пылающим лбом куда-то ей в плечо. Тогда все обошлось, а сейчас? Создатель… — Мирабелла отстраненно отметила, что за все время в доме Ворона она пока еще ни разу не обратилась к Создателю. Да и о чем Его просить? Создатель, пусть он выживет? Пусть он не останется калекой? Пусть побыстрее поправится?       Почувствовав, что Ричард наконец начал просыпаться, Мирабелла убрала ладонь и, чопорно выпрямившись в кресле, сложила руки на коленях. Ричард повернул голову, поморгал, распахнул глаза — и увидел ее. Мирабелла ожидала и страшилась увидеть в его взгляде то же выражение ужаса, которое мелькнуло у Айрис, но разглядела только удивление, усталость и боль. Ричард попытался приподняться на локте, но это ему не удалось, и тогда, закусив губу и зажмурившись — Мирабелле стоило определенных трудов сдержаться и не броситься ему на помощь, — он толкнулся здоровой ногой, устроился все же повыше и растерянно проговорил:       — Доброе утро… матушка?       — Добрый день, сын мой, — Мирабелла выразительно кивнула на окно. Ричард проследил за ее взглядом, казалось, смутился и спросил:       — А вы…?       — Я приехала за Айрис, и я ее забираю. А нам с вами, Ричард, предстоит серьезный разговор, но сейчас, как вы сами понимаете, это невозможно, поэтому…       — Нет, я могу, — перебил Ричард, снова моргнул и поморщился. — Что вы хотели обсудить?       Он продолжал моргать и щуриться, и Мирабелла, опять встревожившись, не выдержала, наклонилась к нему и спросила:       — Что, Ричард? Что случилось? Что не так?       — Не обращайте внимания, это… ерунда… голова немного кружится. И… плохо вижу, как будто все расплывается. Но так бывает… потом пройдет. Это не помешает вас слушать, я готов… — обреченно закончил он.       В конце длинной фразы его голос упал до совсем тихого шепота, и у Мирабеллы против ее воли сжалось сердце. О мое бедное дитя! Что же они с тобой сделали? Мирабелла стиснула в руках ткань платья — жаль, не догадалась взять сюда четки, оставила их в карете — и сказала вовсе не то, что собиралась:       — Кто это сделал? Кто это был, Ричард? Кто на вас напал?       — Солнечные демоны… — пробормотал Ричард, — …то есть один демон…       Какие еще демоны? Она ожидала какого угодно ответа: «грабители», «Алва», «люди кардинала», да даже «эр Август» — но только не этого. Неужели дела еще хуже, чем ей показалось, и у Ричарда пострадало не только тело, но и рассудок? Она решила было переспросить, но Ричард внезапно просветлел и уставился в сторону двери. Мирабелла тоже повернулась: у входа стояла Айрис, одетая в роскошное парадное платье в родовых цветах — черное с темно-красными вставками. Нахалка, демонстративно не глядя на мать, помахала Ричарду, выпалила что-то вроде: «Ну я побежала — меня уже ждут — не скучай — вечером вернусь!» — и скрылась. С улицы раздались возбужденные возгласы, конский топот, стук колес о мостовую, звук открывающихся ворот — как будто одна повозка въезжала во двор, а другая остановилась ее пропустить. Звонкий голос Айрис с кем-то поздоровался, щелкнул кнут, снова застучали копыта. Никак не отделаться от этого шума! Нужно потребовать, чтобы Ричарда перевели в другую комнату — с окнами на более тихую улицу или на сад, у Ворона в доме же имеется сад? Мирабелла дернула шнурок, вызывая служанку и, когда та появилась, распорядилась насчет умывания и завтрака (надо надеяться, тень Эгмонта простит ее за то, что она командует челядью его убийцы, — или хотя бы посмеется, глядя на эту сцену из Рассветных садов) и хотела завести разговор о новой комнате, но не успела, потому что в коридоре опять началось какое-то движение, вошла еще одна служанка и доложила, что доктор ожидает в кабинете.              ***       Врач стоял у стола. Увидев Мирабеллу, выходившую из соседней комнаты, он учтиво поклонился, приложив руку к груди, и предложил ей кресло, а себе придвинул стул. Он был одет в белый сюртук из плотного сукна, доходивший почти до колен; его удивительный головной убор напоминал не то женский чепец, не то капюшон монаха; завершала его облик длинная седая борода, спускавшаяся аккуратным клином. Мориск! Облегчение — об их талантах ходят легенды, значит, для Ричарда есть надежда! — мешалось с беспокойством: Мирабелла прикинула, сколько и чего придется заложить, чтобы расплатиться — не хватало, чтобы Ворон попрекал Ричарда еще и этими деньгами. Она уже представляла, какой величины моральный счет тот готовится выставить через два года — за обучение, стол и кров, за подарки и мелкие, ничего не стоившие ему благодеяния…       Врач тем временем вытащил из-под груды непонятного мусора на столе — каких-то веточек, веревочек, деревяшек — чистый лист бумаги, положил перед собой и начал:       — Госпожа герцогиня…       В куче этого мусора знакомо блеснуло кольцо — родовой перстень, который Ричард обычно носил не снимая. Наверное, сейчас пальцы похудели, не будет держаться. Может быть, вдеть цепочку? Мирабелла рассеянно протянула руку за кольцом — стоит прибрать, чтобы не потерялось…       — Госпожа герцогиня! — врач постучал кончиком пера по столу, привлекая ее внимание. — Я очень рад, что вы сумели найти время и приехать. Я хотел бы получить от вас ответы на некоторые вопросы о вашем сыне: что он любит? Что ему нельзя? Чем он болел в детстве? Какие у него были травмы? Только вы сможете мне здесь помочь. Я пытался узнать эти сведения у герцога, но он не сообщил мне ничего определенного. Я понимаю, конечно, что не самый близкий друг семьи, тем более мужчина, такими вещами, скорее всего, не интересовался, но вы, само собой…       — Он любит молоко с медом, — машинально ответила Мирабелла. — Я как раз собиралась распорядиться. В детстве… Постойте! Какой друг семьи? Кого вы имеете в виду? Вы что, считаете, что Алва — друг нашей семьи? Этот негодяй, этот подлец, этот убийца — друг семьи?! За кого вы нас принимаете? Знаете, я уже сомневаюсь, что с вашей неразборчивостью в связях, вашим непониманием людей вы способны нормально лечить! Мой сын болеет уже третью неделю, и ему не становится лучше! Я сегодня же забираю его домой!       — О, госпожа герцогиня, — врач прервал ее примирительным жестом. — Я не оскорблен только потому, что делаю скидку на ваше душевное состояние! Позвольте, что я должен был подумать, если ваш сын живет у герцога в доме, если герцог принимает в судьбе молодого человека такое участие! Мы, иностранцы, действительно не интересуемся вашей политикой, и откуда мне было знать, что произошло между вашими семьями. Впрочем, сейчас не время это обсуждать: меня больше волнует ваше последнее заявление. Здесь я выскажусь строго: нет, я запрещаю. Вы можете поступить по-своему и увезти сына, но ручаюсь, что вы не довезете его живым даже до границ вашей провинции. Всего с полмесяца назад молодой человек получил несколько серьезных ран; он потерял много крови, перенес тяжелую лихорадку, несколько дней провел на грани жизни и смерти; наконец, он только недавно начал оправляться, но еще не оправился, от сильного удара по голове. Не говоря уже о том, что необходимы ежедневные перевязки… Госпожа герцогиня? Успокоительного? Сердечных капель?       — Не надо… — Мирабелла заставила себя выпустить подлокотники кресла, которые сжала чуть ли не до хруста, — видимо, это и заставило врача предположить, что с ней сейчас случится припадок, — и прошлась взглядом по столу в поисках какой-нибудь безделушки, которую можно будет теребить в руках, не привлекая лишнего внимания: да, вот четки, сама же положила их Ричарду еще при первом его отъезде. — Извините, мэтр, я слушаю вас. Признаю: ваши аргументы очень убедительны.       — Что же, — врач обмакнул перо в чернильницу. — Тогда продолжим.       Тщательно записав ее скупые, короткие ответы — сосредоточиться было трудно: вспоминая о детстве Ричарда, Мирабелла постоянно возвращалась в мыслях к нему же, но из настоящего, только что оставленному в соседней комнате на попечение лакеев и слуг, и образ Ричарда-малыша, задыхающегося в приступе грудной болезни, накладывался на образ Ричарда-взрослого, беспомощного, ослабленного, страдающего от ран, — врач предложил:       — Может быть, теперь вы сами хотите еще что-нибудь спросить? Пожалуйста. Вы имеете право знать.       Мирабелла задумалась. Хотелось спросить: «Он выживет?» — но, судя по спокойному тону врача, тот и так был в этом уверен; спросить: «Он искалечен?» — но ответа на этот вопрос она боялась и решила повременить с ним, пока не увидит раны Ричарда собственными глазами; спросить: «Это опасно для его рассудка?» — о да; и, чтобы завуалировать этот свой повод для беспокойства, она начала так:       — Что там все-таки произошло? Как мой сын получил такие раны? Он уверяет, что сражался с солнечными демонами, но ведь это, — она взглянула врачу в лицо, — никак не может быть правдой?       — Почему же, — врач огладил бороду, — по свидетельствам всех очевидцев, именно с ними. Я не очень одобряю подобные игры с мистикой, но факты есть факты: четырнадцать дней назад в городе появились двое — назовем их так — монстров, вооруженных топорами; похожих на людей, но как будто сотканных из огня: все, кто их видел, сообщают, что от них исходил жар, яркий свет, даже открытое пламя. Они около суток терроризировали местных жителей в одном из районов, а после вмешательства герцога Алвы пропали. Ваш сын как раз столкнулся с одним из них. К сожалению, он не помнит самого нападения — не волнуйтесь, такое часто случается, — но я видел тела других жертв этих чудовищ и предполагаю, что ваш сын выжил только потому, что попытался дать монстру отпор, и тот не успел развернуться в полную силу.       О мое бедное, храброе дитя! Мирабелла опустила голову. Казалось бы, церковь считает ересью все эти старые сказки — история о том, как языческие боги однажды собрались войной на предводителя солнечных демонов, разбили его и заковали в цепи, неоднократно упоминалась в ироническом ключе в поучениях святых отцов, — но не отрицает существования демонов иного рода. Если признаются одни, почему не быть другим… Впрочем, чем это откровение поможет сейчас ей и Ричарду? Под пальцами мерно щелкали четки — прикосновение к шершавому дереву успокаивало, — Мирабелла ушла в свои размышления и вернулась к реальности только тогда, когда кабинет вновь заполнился гомоном слуг, а врач дотронулся до ее рукава и пригласил присоединиться к нему.       — Я обычно настаиваю, чтобы ваша дочь не присутствовала при процедурах, потому что это зрелище не для глаз молодой девушки, но вы, как женщина, которая привела в этот мир минимум двоих…       — Четверых.       — …четверых, не должны испугаться. Пойдемте, я подробно вам все покажу и объясню, пока буду работать.              ***       Когда Мирабелла, теперь в компании врача, вернулась в комнату Ричарда, тот выглядел немного бодрее, чем в первый раз, но все равно при виде матери непроизвольно отпрянул, вжавшись в подушки — должно быть, ожидал неприятного разговора. Что он там успел себе напридумывать: «Сын мой, как вы посмели заболеть?»; «Почему вы позволяете себе лечиться на деньги подлого убийцы?»; «Герцоги Окделл никогда не лежали в постели больше трех дней»… Мирабелла вздохнула и, обогнув кровать, уселась на свое прежнее место; врач же, наклонившись к Ричарду, проверил у него на шее пульс и приветливо спросил:       — Как вы себя сегодня чувствуете? — и, прежде чем Ричард раскрыл рот, ответил на свой вопрос сам: — Вижу, что не очень… Плохо спали? Что-то тревожит? Болит?       Ричард нахмурился и кивнул. Мирабелла набрала воздуху и собралась было вставить свои наблюдения, но врач остановил ее жестом и продолжил:       — Думаю, сегодня перевязки мы точно будем проводить с более мощным лекарством.       Ричард мрачно посмотрел на него исподлобья, бросил быстрый нечитаемый взгляд на Мирабеллу и выдал:       — Окделлы умеют терпеть боль.       Ах вот оно что. Боится, что она его осудит за мнимую слабость — ну конечно, после всех тех наставлений, которые она давала ему в детстве: Окделлы не плачут, Окделлы не уронят себя…       — Понимаю, — сказал врач и тоже взглянул на Мирабеллу — возможно, с толикой осуждения. — Не сомневаюсь, что ваш разум умеет терпеть боль, и даже еще более долгую и сильную, но ваше сердце, молодой человек, и так уже пострадало от лихорадки и теперь может просто не выдержать.       — От ваших снадобий я все время хочу спать днем, а ночью уже не могу заснуть, — не уступал Ричард. — Не сплю ночью и странно себя чувствую с утра.       — Что же, — парировал врач, — для ночного сна я для вас подберу что-нибудь еще, а сейчас…       О Создатель, раны, голова, а теперь еще и сердце! А ведь когда Эгмонт получил свое ранение, ничего подобного с ним не было… Захотелось не то хорошенько встряхнуть сына, не то прижать к груди и разрыдаться, но вместо этого она сжала четки и строго произнесла:       — Ричард, перестаньте пререкаться с мэтром — делайте, как он велит.       После этого Ричард сразу сдался и покорно позволил напоить себя лекарством, и, глядя, как врач достает из сумки многочисленные склянки и зловещего вида инструменты, Мирабелла, не в силах больше оставаться в образе суровой непреклонной родительницы, тихо добавила:       — Если хотите, я буду держать вас за руку.       — Да, — выдохнул Ричард, которого под действием лекарства уже начало затягивать в забытье и в котором, на грани сна и яви, обнажилось глубоко спрятанное, давнее, детское — было среди этого и доверие к матери. — Да, пожалуйста…       Мирабелла молча взяла его ладонь обеими руками, чуть сжала, стараясь приободрить его, и, замерев, принялась наблюдать за врачом. Тот и правда, как и обещал, показывал и объяснял ей все в подробностях, и то, что она увидела и услышала, только убедило ее в том, насколько плохи дела ее сына — несмотря на то, что мэтр каждый раз уверял, что две недели назад, да, было опасно, но сейчас ситуация уже идет на лад. Под конец перевязки, видимо, действие лекарства начало ослабевать, и Ричард с такой силой вцепился Мирабелле в запястье, что она не удивилась бы, если бы там остались синяки. Она продолжала следить за манипуляциями врача, и в то же время перед ее внутренним взором разворачивалась другая картина: пусть Ричард — к счастью — не запомнил самого момента нападения и хода битвы, но воображение готово было рассказать Мирабелле всю историю вместо него. Вот перед сыном вырастает объятый пламенем гигант; вот Ричард делает шаг ему навстречу, зажав в одной руке шпагу, а в другой кинжал; он вздергивает подбородок, смотрит чудовищу в глаза — и тут на него обрушивается топор: сильный удар по плечу заставляет его выпустить шпагу, удар по руке — выронить кинжал; тычок по ребрам — отступить назад; удар по ноге — упасть на колено; наконец, удар по голове — плашмя, Создатель, спасибо, что не лезвием! — оставляет его лежать неподвижно на мостовой, заливая камни кровью, а чудовище, рассудив, что противник уже не встанет, уходит и не добивает его…       Она расцепила сжатые пальцы Ричарда, переплела их со своими, поднесла его ладонь к губам, и только невероятное усилие воли помогло ей удержаться от слез. Проглотив комок в горле и понадеявшись, что голос не подведет ее и не сорвется, она спросила:       — Он… сможет действовать правой рукой, держать оружие, сражаться? Он… будет ходить? У него… останется хромота?       — О, — врач как раз закончил и теперь тщательно мыл руки в принесенном заранее тазу. — По первым двум пунктам: конечно, да. По третьему скажу так: я над этим работаю, но пока ничего гарантировать не могу. Госпожа, я понимаю: сегодня вам показалось, что положение очень тяжелое — не спорю, так и есть, но обещаю, что ваш сын обязательно поправится. Для этого сейчас понадобится время и терпение; нужен покой, хороший уход; важны любовь, забота и поддержка родных.              ***       ***       ***       Вождь солнечных демонов больше не посещал его, но однажды, недели через две после того памятного визита, Алве снова приснился необычный, потусторонний сон: он даже не видел образов, а как будто уловил донесенные ветром обрывки чужого разговора. Два женских голоса — по тембру было не определить возраста, но первый как будто принадлежал даме более взрослой и опытной, а второй — кому-то помоложе; не будь обе собеседницы женщинами, Алва бы решил, что это умудренный годами сьентифик втолковывает свою научную заумь помощнику или наставник — ученику.       — Посмотрите, — говорила мнимая ученица, — вот здесь, этот размытый участок на гобелене, видите? Не понимаю, как так произошло: разве бывают такие пересечения?       — О, — отвечала старшая. — Кажется, здесь мы видим редкий случай взаимопроникновения миров. Такое иногда случается: миры оказываются по каким-то параметрам совсем рядом, и происходит наложение сигналов — волновой резонанс. Это обычно длится недолго. Не думаю, что наши знакомые — видишь, в этой точке они пропадают, а в этой снова появляются у нас — успели там натворить что-то серьезное.       — А что-нибудь еще могло перетечь от нас к ним? — забеспокоилась ученица.       — Из материального — пожалуй, ничего больше, а то это бы сразу отразилось на рисунке. А духовные субстанции… Знаешь, судя по всему, тот мир очень близок нашему, и его обитатели, вероятно, похожи на наших: поэтому, даже если какие-то наши ценности, мораль, идеи и просочились к ним, то там никто ничего даже не заметит.       — Спасибо, ясно. А, скажите, от них к нам что-то вот так просочилось?       — Хм, — наставница, казалось, задумалась. — Я пока не чувствую, но посмотрим, еще посмотрим.