Вызов для Третьего Рейха.

То была просторная, несколько тёмная комната с большими окнами и высоким потолком. На карнизах висели тяжелые бархатные партьеры бордового цвета. На толстых стенах, облицованных светло-коричневым мрамором и дорогим деревом, покоились настенные светильники, картины с любопытными и эпическими сюжетами, а также четвёрка золотых барельефов по паре друг напротив друга. Над самым входом расположился огромный нацистский орёл из чистой бронзы, сидящий на земном шаре со свастикой и обрамлённый лавровым венцом. Сам хищник слегка склонился над сферой, как бы прикрывая её своими крыльями, а маленькая голова с острым клювом и злобным хищным взором была устремлена прямо в затылок входящих, создавая небольшое, почти не заметное, но покалывание и напряжение почти у любого, кто заходил в эту комнату. Кремового цвета паркет был застлан бледно-голубыми или бирюзовыми коврами с довольно бедным узором. В левой части кабинета стоял массивный, лакированный стол с окрашенными под золото краями, на котором желали различные документы, книги и папки, а также пару телефонов и небольшие часы, вмонтированные в статуэтку, да закрытая чернильница. Недалеко находились и несколько кожаных кресел для гостей и крупный стул Хозяина с высокой спинкой и красной обивкой. У окон же расположился огромный стол с цветами и золотыми абажурами на толстенных ножках. В самом же центре стола находился небольшой похожий на бокал для вина аквариум с единственным обитателем в виде большого и черного сиамского петушка, медленно плавающего в кристально чистой воде, с длинными хвостом и плавниками. В правой части комнаты была как раз гостевая часть для отдыха и «бесед по душам», где на огромном бирюзовом ковре стояли шесть кресел и огромный диван одного цвета. Тут же в массивном камине с кованой решеткой горел огонь, одаривая комнату мягким светом и теплом. Тут же и были все остальные гости и сам хозяин кабинета — фюрер, который в данный момент стоял за одним из кресел и, опиравшись рукой об камин, смотрел на танцующий огонь. В остальных креслах по часовой сидели: Эрих фон Манштейн, Альфред Йозеф Йодль, Эрхард Мильх и «пражский мясник» — Рейнхард Гейдрих. Кресло же между диваном, на котором никого не было, и Йодлем было не занято. Рефлекторно вытянувшись по струнке, Тресков и Редер как этого требовал «партийный этикет» намеревались отдать то самое приветствие: — Зиг… — Не стоит, — сказал, как отрезал, фюрер, не отворачиваясь от огня. — Садитесь, не тратьте время. Несколько удивлённо, вошедшие молча опустили руки, хотя внутренне Хеннинг был несколько рад, что ему не придется «зиговать». В десяток шагов преодолев разделяющее их расстояние, адмирал и генерал бесшумно заняли свои места — Хеннинг в кресле, а Эрих разместился на диване. — Шесть присутствующих, — медленно проговорил «ефрейтор». — Итак, все рыцари в сборе… Все промолчали, внимательно изучая взглядом вождя нации и ожидая следующих слов. Фюрер же медленно, словно нехотя, развернулся к собравшимся и маленькими аккуратными шажками прошагал к своему креслу из искусственной кожи, как и все остальные в здании. «Дьявол для людей и ангел для природы… Какая ирония, черт побери!» — подумал про себя Тресков, стараясь сохранять на лице маску спокойствия, осознавая в каком кругу акул сейчас находится. Кряхтя и пару раз едва слышно хрустнув затекшими суставами, ефрейтор наконец уселся и, после секундного вздоха, обвёл уставшим взглядов собравшихся, останавливаясь на каждом не дольше мгновения, словно узнавая и проверяя невидимый список. — Я знаю, что вам уже известно в общих чертах, зачем я вас собрал, — спокойно проговорил фюрер. — Но, если кто-то что-то пропустил, разъясню… Собравшись с мыслями, тот продолжил. — Мне нет нужды объяснять вам события недавнего времени, для которых нет точного объяснения ни у кого в Германии, в том числе, и у мракобесов Вирта… Поэтому буду краток: вы знаете, что на днях мы одержали победу над ничтожествами с соседнего континента, которые вознамерились завоевать наших вассалов. Это избиение к нашей большой удаче не заняло слишком много времени и не потребовало слишком больших ресурсов, которых пока что с трудом хватает нам самим… Герр Манштейн, доложите о наших «потерях». — Так точно, мой фюрер! — четко проговорил фельдмаршал и потянулся к своему портфелю. Одним движением распахнув тот, гений тактики сразу же вытащил желтоватый листок бумаги. — Господа, вы уже знаете каким был ход войны, а также читали многочисленные доклады от ваших людей, поэтому я сразу перейду к пункту 4, который гласит следующее: Общие потери и затраты в ходе умиротворения Королевства Лурия: I.Личный состав DaBeKonDWehAnArm: 1) раненых в бою — 7 чел. 2) отравления — 4 чел. 3) другое — 2 чел. II. Техника и материальное имущество: 1) Дальний бомбардировщик — 1 шт. 2) Грузовик марки «Опель-блиц» — 2 шт. 3) Мотоцикл BMW-R75 — 1 шт. 4) Инженерная машина на базе Pz-4G — 1 шт. (Находится в ремонтопригодном состоянии, несмотря на затопление в болоте в районе вражеской столицы) III. Боеприпасы: 1) Патроны 9*19 мм — 26 994 шт. 2) Патроны 7,92*33 мм — 58 039 шт. 3) Патроны 7,92*57 мм — 201 759 шт. 4) Патроны 7,62*25 мм — 3 802 шт. 5) Снаряд 20*138 мм — 388 шт. 6) 88-мм снаряды (всех типов) — 340 шт. 7) 105-мм снаряды (всех типов) — 412 шт. 8) 170-мм снаряды (всех типов) — 198 шт. 9) 250 кг авиабомбы — 80 шт. 10) 500 кг авиабомбы — 62 шт. Остальное пока уточняется. Закончив читать, Эрих посмотрел на фюрера, ожидая, словно верный пес, дальнейших распоряжений. — Благодарю, герр фон Манштейн, благодарю, — проговорил ефрейтор. — К ещё большей нашей удаче, территория этого жалкого королевства — Лурия — имеет потенциал, как в хозяйственном плане, так и в ресурсном. В дальнейшем вся территория данного образования будет преобразована в рейхкомиссариат. «Какая неожиданность, а я то наделся!» — в сердцах съязвил Тресков. — Думаю, после всех демонстраций нашей силы, у местных не должны появиться возражения по этому поводу, — наконец подал голос «мясник Праги». — Если же возникнут таковые прецеденты, то нескольких карательных акций должно хватить, чтобы остудить самые горячие головы из оставшихся. — Это само собой, — безэмоционально проговорил Редер, смерив взглядом Гейндриха. — Но, мой фюрер, я смею предположить, что вы нас созвали не для этого? Сегодняшнее собрание касается наших союзников на континенте Ква-Той, не так ли? Или же вассалов, как вы выразились. — Вы как всегда проницательны, герр Редер, — коротко усмехнулся «ефрейтор». — Наши вассалы фактически уже не так и необходимы. Мы выжали из них все возможные знания об этом мире… Мы увидели, что нас ждёт впереди… Германия больше не подобна маленькому ребенку, что ничего не знает об окружающем его большом мире… Теперь же мы знаем какое сборище дикарей и примитивов населяет эту планету, и что они понимают только один язык — язык силы. Все эти унтерменьши не станут нас даже слушать, пока наши панцеры не намотают на гусеницы их царьков. — Но как же наши союзники? — спросил Редер. — Если я правильно помню, то они не встречали нас с обнаженными мечами. Местные приняли наших послов и прислушались к речам Великой Германии. — Именно за это им и будет оказана великая честь, — ответил вождь. — Они будут жить под нашим управлением. В их независимости нет никакого смысла. — Предлагаете завоевание? — спросил Манштейн. — Лично я бы настоял бы на перевороте, — высказал своё мнение Йодль. — Для этого вполне можно расшатать их режим искусственным голодом или внезапной эпидемией оспы, поставить во главе удобную марионетку и установить угодный нам режим… — Нет, — резко прервал речь Йодля фюрер. — Это слишком долго, слишком дорого и слишком сложно. Блицкриг будет предпочтительней. Переведем на остров еще несколько полков и парочку эскадрилий… Сколько это займет времени, герр Манштейн? — От пяти дней до недели, мой фюрер. — Превосходно… Значит, проблем быть не должно. Вполне можно начать с захвата портов и складов продовольствия, ликвидации их правительств… Обычно Хеннинг фон Тресков промолчал бы. Голос разума твердил ему, что нужно лишь кивать и слушать, но вот душа… Он ненавидел нацизм всей душой. Он прекрасно понимал, что ждёт туземцев, когда часы пробьют час X и бывшие союзнички станут врагами. Пламя, бомбы, танки, казни, изнасилования и смерть… В очередной раз он видел истинную суть той химеры, той отвратительной твари, в которую превратилась Германия. И самое мерзкое, что он был не последней частью этого монстра. Как же он всё это ненавидел, но всегда держал это в себе. Он почти всегда молчал, довольствуясь ролью сытого наблюдателя и в редких случаях вынужденного, но живого исполнителя. Ему надоело молчать. Тут же он увидел шанс, которого ждал так давно. Шанс что-то изменить, кого-то спасти. Собравшись с духом, он самым учтивым и спокойным голосом, на который только мог быть способен, вклинился в монолог «ефрейтора». — Мой фюрер! — с лёгкой улыбкой промолвил он. — Прошу простить мою бестактность, но у меня есть предложение гораздо, гораздо лучше. Если всё пойдёт удачно, то Германии не придётся воевать и отправлять на Ква-Той больше солдат в обозримом будущем, а дефицитные ресурсы будут сохранены. Возможно, чтобы окончательно подчинить наших… вассалов нам понадобятся всего лишь одна цистерна топлива и один день. — Хм, — хмыкнув, правитель Рейха смерил генерала цепким подслеповатым взглядом. — Герр Трескоф, и каково же ваше предложение? — Всё очень просто, мой фюрер, — внутренне вздохнув, продолжил генерал. — Наши вассалы слишком слабы даже по меркам туземцев. И они это понимают. А ещё они понимают, что наша мощь настолько велика, что даже их «великие державы» не смеют стоять рядом. Мы теперь тут высший альфа-хищник. Кроме того, огромное количество наших войск уже находятся на их территории. Мы просто поставим их перед фактом, что, подчинившись нам, они могут занять место любимого питомца или же слуги Великой Германии, получив огромное количество даров. Или же они могут избрать пламя и познать всё то, что пережила эта «Лурия». — Проще говоря, предлагаете ультиматум? — коротко подметил Редер. — Да, ультиматум, — подтвердил Хеннинг. — Я не думаю, что их цари настолько глупы, чтобы избрать пламя. Если же с ними возникнут проблемы, то всегда можно убрать человека с пути и договориться со следующим. — А если начнутся волнения среди местного населения? — задал резонный вопрос фюрер. — Раздадим им пряники, — заметив непонимающие взгляды собравшихся, Тресков разъяснил. — То есть, дадим им немного благ цивилизации. Построим несколько больниц, бесплатных столовых, проложим дороги для нашего и их удобства. Кроме того, есть же лурийцы. Думаю, показательные казни вражеских солдат на площадях, а также выдача каждому желающему раба из числа соседей вполне благоприятно подействует на мнение туземцев о Германии и немцах. Учитывая их уровень технологического и социального развития, то такие «дары» покажутся им достаточными, чтобы падать ниц при виде любого арийца. — А если же они начнут наглеть? — с подозрением спросил Гейндрих. — Вы же не собрались оставлять им независимость? Да и к прянику всегда нужен кнут, с чем уже я могу помочь. — Не стоит, — максимально мягко, но настойчиво ответил Хеннинг. — Суть ультиматума будет в том, чтобы преобразовать оба государства в «автономные рейхкомиссариаты». Администрация будет составляться из местных, кроме высшего губернаторства, чья роль всегда будет отходить чистокровным немцам. Армии же бывших княжеств будут преобразованы в покладистые и покорные полицейские части, что позволит нам не тратится на оккупацию и контроль, как было раньше. — А параллельно будут организованы поселения с колонистами, — продолжил дальше сам фюрер. — Поступим также, как в Богемии. Научим новые поколения этих туземцев любить Германию, служить Германии, знать нашу культуру, чтобы они могли думать, как немцы. Это… неплохой план, герр Трескоф. — Но мне кажется, что в нём есть некоторые недочеты, — хотел было возразить Манштейн, но был перебит. — Тем не менее, это самый логичный и наименее затратный план из предложенных за сегодня, герр Манштейн, — настойчиво проговорил Эрих Редер, намекая, что уже сделал выбор в пользу генерала Трескова. — У нас нет стольких ресурсов, чтобы ими разбрасываться, когда нам даже нечем кормить флот! — Но позвольте, Редер! Я должен… — Молчать! — рявкнул «ефрейтор». — Я не потерплю криков в моём кабинете! Голосуем. Кто за завоевание? — Я, мой Фюрер! — тут же ответили Эрих фон Манштейн и Эрхард Мильх. — Кто за ультиматум? — спросил фюрер и добавил. — Вы, герр Тресков, не голосуете. — Я, мой Фюрер, — спокойно ответил Эрих Редер. — Хотя это не то, чего я бы хотел, но… данный вариант выглядит для меня предпочтительней, — сказал Альфред Йозеф Йодль. — Я за ультиматум, мой Фюрер. — Понятно, — что-то прикинув для себя, сказал ефрейтор. — А вы, Рейнхард? Что вы выбрали для себя? Тут до Трескова дошло, что теперь судьба целого континента и народов из его рук плавно перетекла в руки «пражского мясника» — живого олицетворения всего того, что Хеннинг презирал. — Как бы не была для меня заманчива идея войны, — медленно с расстановкой проговорил Рейнхард Гейдрих. — Особенно со столь слабым противником, но я, как разумный и порядочный гражданин Великой Германии… От этих слов Тресков внутренне скривился. Он прекрасно знал насколько «мясник» порядочен и разумен. — … должен отметить, что в наших же интересах максимально беречь доступные нам дефицитные ресурсы. Война всегда прожорлива. Поэтому лучше я изберу план герра Трескофа… Незаметно для остальных, Хеннинг облегченно выдохнул. Он спас Ква-Той. Он сделал хоть что-то, чтобы хоть немного уменьшить то число душ, которое пожрёт в своем неистовстве тот монстр, которым стало его Отечество. — Да и мне интересно, что из этого выйдет. Про себя поблагодарив Редера и Йодля, генерал бросил взгляд на эсэсовца. Как не было сильно его презрение к этому уроду, но он должен сказать ему спасибо за принятие его стороны. — Я вас понял, Рейнхард, — сказал фюрер и вздохнул. — Итак, выбор сделан. Нашим вассалам будет завтра же представлен ультиматум. Молитесь, герр Трескоф, чтобы ваш план удался с первого раза. — Я вас понял, мой фюрер… — И, кстати, должен сказать, — прочистив горло, вождь нации посмотрел на миротворца. — Если оба королевства примут условия нашего ультиматума, то можете готовиться выезжать на континент. Новому рейхкомиссариату будет нужен генерал-губернатор.

***

Окрестности Коктебеле Хорошо в осеннему лесу… От дерева к дереву протянулись тонкие серебристые нити лёгкой паутины. Цветут осенние цветы. Лишь шелестит поднимаемая ветром редкая листва, да изредка ухнет где-то филин, просыпаясь после дневного сна и готовясь к новой ночной охоте. С природой было что-то странное. Вроде бы климат сменился, став менее прохладным и ветреным, сменившись частыми дождями, но казалось, что перенесенная природа Земли этого не замечала, приводя в действия обычные процессы как по инерции. Только птицы не торопились улетать в места зимовки, чувствуя кардинальные изменения в магнитном поле планеты. Но мало кто из рода людского это замечал, стараясь жить как раньше или же увлеченно добывая, откуда только возможно, информацию о новом мире, в котором им было суждено теперь жить. Дунул прохладный ветер. Зашелестели кроны, затрещали тихо ветки старых деревьев, зашуршало что-то в зарослях орешника. Щипавший на опушке траву заяц-русак тут же остановился и устремил взгляд в сторону зарослей. Раздался треск ломающейся ветки. И в следующее мгновение лесной зверь скрылся в высокой траве, петляя между стволов и не смея обернутся, ибо так велел невероятно развитый инстинкт самосохранения. С кряхтением из зарослей орешника, раздвигая острые и гибкие ветви, вышла пара человек в видавших многое фуфайках. За спинами у них были увесистые баулы. В руках у одного была винтовка Мосина. Внимательно осмотрев полянку, люди быстрым шагом пошли дальше. Обычно, чтобы понимать природу и подмечать изменения в ней, нужно иметь специальные знания или же опыт, какой есть у биологов, ботаников и прочих ученых. Но даже они с трудом могли сравниться с опытными партизанами в области понимания матери-природы, которая кормила, прятала и давала крышу над головой бойцам крымского сопротивления и беженцам вот уже который год. — Фил, — выйдя вперед, обратился путник к своему товарищу. — Ну как там? Чувство у меня нехорошее… — Летит, товарищ комиссар, — спокойным голосом подтвердил опасения снайпер. — С северо-запада одинокий «мессер». Чертыхнувшись, комиссар и Фил скрылись у корней вековых сосен. Их тени и густые кроны скрывали людей от ангела смерти. Тем временем, звук всё нарастал. С каждой секундой становилось всё отчетливее слышно гудящий мотор поршневого истребителя. Тот явно летел невысоко, метров 300 от силы. И спустя пару минут, мессершмиттт-109 промчался над лесом. Пролетев чуть в отдалении от укрытия партизан, истребитель совершил разворот и направился на запад, скрывшись за неровностями рельефа. — На Судак полетел, — констатировал очевидное Фил. — Или дальше. — Мессеры пускают, — процедил Виталий. — А ещё скоты жалуются, что топлива им не хватает… — На реактивы не хватает, товарищ комиссар, — проговорил снайпер, цепляя на спину баул. — 109-й же кратно меньше керосина потребляет, в отличие от 262-го. — Думаешь патрульный? — спросил Лурия, доставая фляжку. — Это Е-шка была… Скорее всего. — Ладно, пошли, — отпив из фляги, закончил разговор комиссар. Партизаны пошли дальше. 30 минут спустя Выйдя на очередную опушку, бойцы остановились. В очередной раз осмотревшись, Лурия подметил кое-что важное. Подойдя к поваленному деревцу, он заглянул под него. После этого он встал и вернулся к стоявшему на месте Филу. — Эй, Хозяин Леса! Накрывай на стол — гости пришли! — крикнул в чащу леса комиссар. Спустя секунду ему ответили: — Я бы рад, да только чаю нет! — Чай не проблема, чай я свой принес! Через десять секунд из высокой травы вышло несколько существ сплошь покрытые ветками, листьями и прочей зеленью. Направив на пришедших укутанный в травы ППШ, «Хозяин Леса» быстро, но осторожно приблизился к ним. — Как раз вовремя, Виталя, — заговорил хриплым голосом Леший. — Хвоста нет? — Не могло, — уверенно заявил комиссар. — Вы знаете «процедуру», — произнес Михалыч, доставая из-под накидки пару отрезков ткани и протягивая те пришедшим. — Надевайте. Молча взяв повязки и замотав глаза, Лурия и Филин отдали своё оружие «лешим». Взяв под руки, партизан куда-то повели, держа мертвой хваткой мозолистых и грубых рук за плечи. Шли долго, но осторожно, сопровождающие внимательно следили не только за окружающей обстановкой, но и за тем, чтобы гости не споткнулись и не пропахали носом мерзлую лесную землю. Шли в тишине, никто ничего не говорил. Комиссару даже казалось, что «лешие» не дышали, а в ушах громко, но мерно стучит его собственное сердце. В какой-то момент, замысловатые петли по подлеску и хрустящим опавшим листьям сменились твердым шагом по влажному и скользкому после дождя камню. Потом начался аккуратный спуск по скалам, чьи острые грани умудрялись колоться даже через плотную подошву кирзовых сапог. Запахло морем, послышался звук прибоя, завыл ветер. Кожу лица Виталия обдал свежий, ласковый бриз, а вместе с ним пришли мельчайшие капли соленой воды, заставившие почувствовать соль на губах. Где-то далеко внизу или совсем близко — комиссар не мог понять — мощные пенящиеся волны уже чужого моря обрушивались на скалы, отступали и снова яростно набрасывались, ложась одна на другую, медленно, но верно стачивая гладкие глыбы. Этот рёв был силён, даже оглушающе громок. Море было неспокойно. Возможно, снова приближалась буря. Спустя десяток минут осторожного и тяжелого спуска вслепую, хватка сопровождающих несколько ослабла, а сам отряд остановился на какой-то маленькой плоскости. Раздались стуки камня о камень. Три коротких, два длинных, два коротких. В ответ раздался несколько высокий голосок. — Кто там? — Лешие. — А волки? — Волков нету. Пара щелчков, а затем тихий скрип открываемой двери. Подхваченных под руки партизан в следующий момент чуть ли не внесли. Казалось, что одно мгновение комиссар был снаружи и чувствовал лицом морской бриз, а через секунду уже в другом месте, где пахло гарью, а воздух был спёрт. Ещё через секунду дверь скрипнула и закрылась с сильным хлопком. — Всё, можете снимать, — сказал Михалыч, после чего хватка на плечах исчезла. — Подожди… Пара секунд и повязка снимается с глаз. Снова можно видеть. — Оставьте сумки здесь, — проговорил Михалыч. — Оружие получите на выходе. — Конечно-конечно, — ответил Лурия, снимая с плеч тяжкую ношу. — У меня тут медикаменты и по мелочи: гильзы, капсюли, порох, запчасти. У моего подчиненного продовольствие. — Понятно, — ответил Михалыч, смотря на разминающего затекшие кости комиссара, а затем обратившись к стоящим рядом «лешим». — Ты, бери этот баул и на кухню, а ты берешь этот и сначала в санчасть, а затем в мастерские. — Так точно, — разом ответили назначенные бойцы и, подхватив сумки, ушли. — Вовремя ты, Витя, — ответил главный «леший». — У наших после последних операций десяток тяжелораненых, ваши лекарства нам помогут. Антибиотики же есть? — Обижаешь, — ответил Лурия, осматриваясь вокруг. — Это самое ценное нынче. Лурия не мог винить их за столь параноидальную осторожность. Слишком многое было поставлено на кон. Штаб, Подземный Город, Центр… У этого места много имен, но ни одно не описывает его так точно, как слово «Убежище». Здесь, в пещерах недалеко от Коктебели, нашли убежище сотни человек: молодежь и старики, женщины и дети, красноармейцы и матросы, евреи и греки, русские и украинцы. Все те, кто отныне был объявлен «недолюдьми» и приговорен к смерти за просто так пришедшим на их землю прямоходящим бешеным зверьём, которое себя гордо именует «арийцами». «Убежище» представляло собою расширенную и облагороженную систему пещер, что были перестроены под склад и резервную базу Черноморского Флота. И здесь же скрывалась последняя подлодка КЧФ — С-33. Её капитан — Борис Андреевич Алексеев — скрыл её после падения Севастополя, понимая, что безопасных мест для стоянки больше нет, а прорываться через Босфор это чистое самоубийство. Со временем, подводники смогли связаться с местными партизанами, и штаб всего крымского сопротивления был перенесён сюда. А за партизанами потянулись их семьи и простые люди, ища того самого убежища. Первый год был тяжелым: еды, медикаментов и чистой воды всегда не хватало, а редкие вести с фронтов не несли радости, а лишь только больше раня сердца и шатая дух. От сырости подземелий многие подорвали здоровье или умерли от туберкулёза. Некоторые даже сводили счёты с жизнью от отчаяния. Но к 1943 году ситуация начала налаживаться. Успешные рейды и диверсии, охоты на конвои и грабежи немецких колонистов стали приносить столь нужные сопротивлению вещи. Само Убежище было расширено с помощью ручного труда, оборудованы санчасть, мастерские, казармы, столовые, склады и даже холодильные камеры. Вход тщательно замаскирован, а все подходы к Убежищу заминированы и охранялись «лешими». Сейчас даже специалисты по маскировке, если пройдут всё ловушки и засады, даже зная место, вряд ли смогут найти бывшую тут некогда огромную арку. — Товарищ командир, разрешите обратиться, — раздался тот же голосок рядом с комиссаром. Обернувшись, Виталий увидел худенького пацана 18-19 лет от силы. Короткие светлые волосы, впалые щеки, болезненно белая кожа, редко видевшая солнечный свет, уши-лопухи и необычно серьёзные для такого возраста большие зелёные глаза, окруженные появившимися от недосыпа тёмными мешками. На невысоком парне была кое-как подогнанная под его пропорции старая гимнастёрка, а на макушке была застиранная пилотка с красной звездой. В руках же у него был ППШ, который выглядел на его фоне даже слишком большим. — Разрешаю, рядовой Петько, — по-отечески, но серьёзно ответил Михалыч. — Товарищ командир, за время несения караула происшествий не было. Расположение лагеря за последний час под расписку покинуло 6 человек, вернулось — 8 человек, — ответил ровным тоном юноша-солдат. — Рапорт сдал начальник караула рядовой Петько. «Ох, и не по уставу, не по уставу…», — подумал про себя комиссар. — «Начальник караула… и кем он тут командует? А, вижу…» Только сейчас Лурия заметил чуть более высокого, но такого же худого паренька едва ли 16 лет. Тот стоял чуть ли не у самой двери, держа в руках винтовку Мосина. Такая же едва подогнанная форма, такой же бледный вид, такие же усталые и поблёкшие глаза. — Вас понял, товарищ рядовой, — серьёзно ответил Михалыч. — Продолжайте караул, а после повторите на досуге правила обращения к офицерам Красной Армии. — Так точно, товарищ командир! — вскинув к голове руку, четко отчеканил боец. — Пойдёмте, товарищи, — обратился к комиссару и снайперу «леший». — Виталий, Северский тебя вызывал. — Знаю, — задумчиво ответил Лурия. — Подожди минуту… Пошарив в кармане фуфайки, комиссар вытащил на свет висящей на стене керосинки пару шуршащих миниатюрных свёртков. — За доблестное несение службы рядовой Петько и… — Рядовой Квасин, — тихо проговорил другой солдатик. — … и рядовой Квасин удостаиваются внеочередного поощрения, — сказав это, комиссар разжал руку и протянул бойцам пару шоколадных конфет. — Это ваши дополнительные сахарные пайки. Берите. Даже в полутьме было видно, как удивлённо и радостно загорелись глаза молодых партизан. Те, всеми силами стараясь сохранить серьёзное выражения лица, осторожно взяли конфеты, смотря на те, как на величайшее сокровище. — Благодарю за службу, товарищи бойцы! — став по стойке смирно, козырнул удивлённым бойцам комиссар. — Родина гордится вами! — РАДЫ СЛУЖИТЬ, ТОВАРИЩ КОМИССАР! — максимально серьёзно, но с нескрываемыми нотками радости, даже несколько чересчур громко ответили караульные. — Свободны. Сказав это, комиссар развернулся и пошёл туда, куда направился «леший». Лурия уловил на себе слегка прищуренный, но одобрительный взгляд Михалыча, подчеркнутый лёгкой улыбкой. — Артист, — весело цокнув языком, сказал Михалыч. — Человек. Главное всегда оставаться человеком. — Это верно, ть. — Знал бы ты, как мне больно порою смотреть на детей, — задумчиво проговорил Лурия. — Слишком рано им пришлось повзрослеть, слишком рано наш чертов мир показал своё истинное лицо…. — Мы сражаемся за них, Витя, — тихо ответил Михалыч. — Чтобы они жили. — Знаю, — со сталью в голосе ответил комиссар. — Знаю… За всех погибших и живых… — Угу. Они шли недолго. Петляя по извилистым коридорам, партизаны порою проходили комнаты, где в почти каждой из которых были от нескольких до десятков человек: солдаты и обычные люди, раненые и здоровые, дети и старики. Иногда звучал смех, после того как кто-то расскажет какую-нибудь смешную историю или анекдот, который, будьте уверены, все слышали не раз и не два, но каждый раз смешно было, как в первый. Звучит музыка. Вот в слабом свете древней керосинки красноармеец теребит струны на старой потёртой гитаре, разыгрывая простые мотивы, но для детишек вокруг него, ловящих своими маленькими и любопытными глазками каждое движение худых пальцев, нет звука чудеснее. За прошедшие годы сотни совершенно разных и некогда незнакомых друг другу людей стали одной, большой, единой семьёй. В этом убежище - Последнем убежище, ибо остальные крупные лагеря были уничтожены или покинуты - они жили, радовались, печалились, находили покой. Здесь умирали и здесь рождались. Но главное то, что под эти каменным небом горел уголёк надежды. Надежды на лучшее. И каждый из живущих тут был готов отдать жизнь за тех, с кем делил краюху хлеба, за Последнее Убежище, за людей, за детей. Пожалуй, главной достопримечательностью сего места была спящая у одного из небольших причалов в главном зале тёмная подлодка С-33. С расстояния субмарина походила на какого-то древнего мифического морского зверя, чья спина и голова возвышается над мутной водой. Уже который год морской охотник спал в своём логове, не решаясь выйти на свет. Она была последней в своём роде. А с недавних пор последней в своём виде. Последний корабль красного флота. Но, как говорил капитан Алексеев, флот жив, покуда жив хоть один корабль. — Фил, можешь быть свободен, — обратившись к снайперу, сказал комиссар. — Отдохни. — Понял, — коротко ответил снайпер и направился к ближайшей группе людей. — Идешь? — уже к Михалычу обратился Лурия. — Нет, звали тебя, а не меня, — вздохнув, ответил «леший». — Меня мои люди ждут. — Удачи. — Тебе тоже. Проводив взглядом уходящего солдата, Виталий поднялся по самодельному трапу на корпус подлодки. Там его встретила группа из трёх матросов с геверами и винтовками. — Кто таков? — спросил главный в группе, принимая из рук комиссара старые документы. — Комиссар Виталий Лурия, партизанский отряд «Квартет». — Цель визита? — Северский звал. — Понятно, — ответил равнодушно моряк, возвращая обратно владельцу документы. — Стойте смирно. Комиссара быстро обыскали и, не найдя ничего подозрительного, пропустили. Спустившись в подлодку, комиссар огляделся. Его встретил дежурный офицер. — Товарищ Лурия? — Так точно. — Проходите в кают-компанию. Вас ждут. Пройдя немного и пролезая через узкие и низкие герметичные проходы, комиссар оказался в тускло освещенном отсеке, где располагалась кают-компания и по совместимости штаб сопротивления. Места в подлодке было немного, но каждый метр использовали с умом. Так на стенах были развешены карты и с десятками пометок. На небольших диванчиках сидели и пили чай трое: последний капитан — Борис Андреевич Алексеев, лидер крымского подполья — Георгий Леонидович Северский и главный комиссар — Василий Иванович Никаноров. Самые важные люди, под чьим умелым руководством и действовали крымские партизаны. Они ждали его. — Здравствуйте, товарищ Лурия, — встал Георгий Леонидович, протягивая руку для рукопожатия. — Здравствуйте, товарищ командир, — пожал тому руку Виталий. — Вы меня вызвали? — Вызывал, — коротко ответил Северский, развернувшись к стоящему на небольшом столике чайнику. — Чай будете? — Не откажусь, — ответил Лурия, открывая фуфайку и ища что-то во внутреннем кармане. — Подождите… Через несколько секунд гость извлёк аккуратно сложенный листочек желтоватой бумаги. — Это карта недавних схронов оружия и припасов, добытых моим отрядом, — сказал Лурия, протягивая командиру партизан листок. — Мы принесли вам там пару сумок с припасами, остальное вот. — Благодарю, — ответил Северский, беря из рук гостя листок и раскрывая его. — Неплохо-неплохо… Благодарю за службу! — Рад служить, — ответил комиссар. — Угу, — отдав листок Никанорову, командир налил чай в жестяную кружку и протянул дымящийся напиток гостю. — Спасибо, — приняв чай, Виталий уселся на диванчик. — Так… зачем вы меня звали?

***

Мир гауптмана Петра Вирта состоял лишь из горелого моторного масла и удушающего дыма, раздиравшего лёгкие, словно стая обезумевших крыс. Дым был везде, а масло разбрызгалось из разорванных шлангов и дыр в обшивке. На что похожа задняя часть кабины, с сожжённым стрелком-радистом Иохимом, он боялся даже представить. Да и Петр, осознавая своё печальное положение, не был уверен, что жив вообще. Наверное, это ад, и его мелкая душонка обречена лететь так весь остаток вечности. А ведь день так относительно хорошо начинался… После завтрака, их — восемь опытных пилотов, прошедших путь от Парижа до Саратова и недавно прибывших на этот аэродром — вызвали в кабинет командира эскадрильи, где их кратко ввели в курс дела. Если очень кратко: четыре тяжёлый истребителя должны были слетать к небольшому лурийсклому городку, где могли укрыться остатки варварской армии, провести разведку и сбросить несколько бомб для «профилактики». В принципе, задание наилегчайшее, как им тогда казалось. Курт даже высказал мнение, что это тут некий обряд посвящения. Для этой миссии им выдали устаревшие, хотя и последней модификации, Ме-110. Некоторые из них жаловались на то, что им выдали такое старьё, но Петру было всё равно. Он налетал три года на этом самолёте, так что опыт был, а жизнерадостный Курт отпускал автоматом шутки, что древние машинки тоже часть посвящения. Курт по всей видимости всегда во всем искал положительные моменты и прямо светился оптимизмом… Вирту его было жаль… вечного полёта ему. Они летели несколько часов без каких-либо проблем среди облаков. Под крыльями мелькала земля. Привычно спокойная картина, прерываемая только гудением двигателей и тихим свистом потоков воздуха. Когда же их четверка приблизилась к указанному на карте городку, они решили спустится на 3000 метров. Зенитного огня не ожидалось, а чего-то способного дать достойный бой современным самолетам у варваров не могло быть, поэтому весь полёт они были расслаблены и больше были заняты переговорами по рации и любованием неизвестной земли под собою. Никто из этих молодых парней даже не старался согласно правилам высматривать своим острым зрением, характерным для вообще любых пилотов, возможную угрозу… и как же они поплатились за это. Тёмная тень появилась со стороны утреннего солнца и неслась с немыслимой для живого существа скоростью. Словно сокол, нечто спикировало на ничего не подозревающего голубя, коим был 110-й Курта. Никто не успел даже среагировать, как огромная тварь просто протаранила истребитель точно в том месте, где располагалась кабина. То ли бомбы, то ли баки взорвались, поглотив самолёт, но не причинив вреда агрессору. Курт и стрелок-радист Вальтер погибли мгновенно. На рефлексах, не до конца понимая, что произошло они бросились в разные стороны. Эфир заполнился криками, ругательствами и вопросами. Впрочем, паника долго не продлилась, когда они разглядели крылатую чёрную тварь похожую на дракона, которая уже совершила разворот, направляясь прямо на них. Их охватила ярость и желание отомстить за погибших товарищей и именно поэтому они разом спикировали прямо на летающего ящера с расчётом расстрелять его из своих мощных носовых батарей. Когда же раздались выстрелы и крупнокалиберные пули устремились к твари, им казалось, что все кончено, но чёрный дракон лишь резко рванул вверх, уходя от свинцовой смерти. Чёрная тень пронеслась над их головами, и тут же вспыхнула огненная вспышка. Небольшой поток огня опалил крыло одному из Ме-110. Бой шёл минут десять, яростный и жестокий. 110-е всеми силами пытались сбросить с небес чёрную крылатую тварь и уходили из-под ответных атак, но каждый раз, дракон уходил от своей смерти, будто играя с ними. На несколько мгновений крылатый ящер пропал из поля зрения, чтобы неведомо как появится за самолётом Петра и окатить его потоком огня, сжигая заживо его напарника Иохима и повреждая один из двигателей, и тут же тварь вырвалась вперёд за секунду разорвав второй двигателей и крыло своими когтями, но, слава Господу, не оторвав его или не свалив машину. У них заканчивались патроны, а в боеспособном состоянии оставались лишь два самолёта. Сама тварь даже не была ранена. — Парни, уходите отсюда! Мы вас прикроем! — раздался зычный голос Шмидта — пилота четвертого тяжелого истребителя. — Сбросьте чертовы бомбы и возвращайтесь! Повторять было не нужно и два подранка разных степеней немедленно вышли из боя, сбросив тяжкую и ненужную ношу, которая устремилась вниз, в то время как последний неповреждённый из группы 110-й ринулся в самоубийственной атаке прямо на чёрного и невероятно быстрого дракона… Вынырнув из транса и своих воспоминаний, Петр оглядывался, пытаясь представить, как и где будет садиться. Мало что было понятно, но то, что срочно нужно было сесть было ясно даже дураку. Аэродром он отыщет, он просто обязан. В голове тут промелькнула мысль: вот найдёт он аэродром, а дальше что? Видимость была низкая из-за дыма и масла, даже несмотря на откинутую крышку кабины. Показания тех приборов, что ещё не сошли с ума, он почти не мог разобрать, один из двигателей был разорван, а другой слабо горел, тяга медленно, но падала, шасси заклинило при проверке, а закрылки, по всей видимости, уничтожены. Беглый взгляд на крылья подтвердил — так и есть. Закрылки же болтались на воздухе. Он не понимал, как, но не иначе как по воле Божьей, самолёт ещё не упал с такими повреждениями. Петр просто обязан быть мёртв. Через несколько минут полёта, усталый взгляд уловил перед собой на земле тёмную выделяющиеся линию, как будто проведённую мелком. Линия быстро становилась больше и чётче, превращаясь в такой долгожданный и родной аэродром. Он выровнял машину, не совсем понимая, как ему это удалось. Он нажал на кнопку выпуска шасси несколько раз, в слабой надежде, что вот сейчас они раскроются, но этого не произошло. Да и, скорее всего, больше и не произойдёт. И всё же это одновременно проклятое и благословлённое неисправное шасси спасло его. Стойки, одна из которых смогла выйти на всю, сломались, едва он коснулся земли. 110-й со скрежетом и в снопе искр прополз по бетону, закручиваясь. Когда же он остановился, вывалившись за пределы полосы, команды техников и другого персонала немедленно облепили самолёт. Раздался треск битого стекла кабины и шипение огнетушителей. Вирт почувствовал, как чьи-то руки подхватывают его и вытаскивают из кабины, а потом укладывают на носилки. Повернув голову влево, Петр увидел своего напарника, а вернее то, что от него осталось: обгорелый труп с вытекшими глазами и изуродованным лицом, который тут же кто-то в укрыли куском ткани. Та в свою очередь немедленно пропиталась кровью. Тут он услышал звук двигателей приближающегося самолёта и повернул голову в другую сторону. На его восполненных глазах случилось то, что, очень вероятно, ждало и его, если бы не божья воля. Ещё один дымящий Ме-110 попытался приземлиться. Он был в гораздо лучшем состоянии, чем самолёт до него. Дымился лишь край крыла с одной из закрылок. Этот самолёт должен был точно уж спокойно приземлится, но судьба имело другое мнение. Самолёт повело в сторону у самой земли, хвост задрался и 110-й клюнул носом полосу и, чиркнув ломающимися винтами, перевернулся, слетая вбок, на газон с поистине акробатическими переворотами. Баки, которые были минимум полны ещё на половину, взорвались. Пламя охватило машину, и спасать уже было некого. Спустя несколько секунд, отошедшие от огненного зрелища санитары, подхватили носилки с выжившим пилотом и быстро, но с осторожностью, рванули в сторону госпиталя. Вирт устремил свой взгляд в голубое небо, по которому медленно ползли белоснежные облака. Что бы не происходило внизу, им было наплевать. Клонило в сон. Тут приличный кусок неба сменился мужским лицом, испещрённое не самими заметными морщинами, с острыми скулами и голубыми глазами. Командир местных сил люфтваффе генерал герр Александр фон Фогель с серьёзнейшим выражением лица посмотрел на единственного уцелевшего. Генерал шёл быстрым шагом за санитарами, прекрасно понимая, что Петру Вирту нужна немедленная медицинская помощь, но он должен был узнать, что произошло. — Черт возьми, Вирт, что за черти с суками вас драли?! Усилием воли не давая себе провалится в царство Морфея, уцелевший смог вымолвить несколько слов. — Не черти, Герр Фогель… Дракон… Дракон нас рвал…