Закулисье

Алтан застал его сидящим на черном диване у входа в раздевалку — физически невредимый, но выглядящий, как побитый злой щенок. Вадим старается принять вид царственного льва, откинувшись на спинку дивана и прикрыв глаза — как будто бы в полудреме, вовсе не от ноющей, почти невыносимой боли. Он стареет всё-таки. Боль занимает в его сознании слишком много места, её не затолкнуть куда подальше. Руки ноют. Алтан коленом сталкивает его ладонь с бедра и усаживается на его колени. Прямо здесь, в мнимо пустующем коридоре, когда на них устремлены множества глаз камер. Бунтует, как может. — Я увлекся, — спокойно начинает Алтан, но Вадим видит, как кривится и поджимается угол тонкого рта, — мне не стоило срывать на тебе злость. — Вашзолотейшство, высочества не берут свои слова назад, — криво ухмыляется он в ответ. — Я не извиняюсь за то, что сказал. Я был прав, ты это знаешь, не спорь — парирует Алтан, — но с моей стороны превращать телохранителя в грушу для битья равноценно тому, чтобы носить разряженный пистолет. Вадим наклоняет голову, пытаясь уловить на фарфоровом лице что-то еще, но Юма, видимо, била в такие точки, что Алтан от боли онемел, превратившись в это изящное, собранное создание, словно плывущее в дурмане. Так и тянет расслабиться. Отпустить игру, сказать прямо — мальчик, ну не выйдет притворяться, пока ты не срастешься кожей с маской, не твоё это. Алтан такой тяжелый на его ногах, бедра ноют, и Вадим думает, как бы незаметно подвинуться, чтобы переместить вес. Танцы с Дагбаевыми, всеми многочисленными, Вадима уже сильно утомили, да и наскучили: пропал азарт от необходимости учить движения на ходу, а спина уже давно не та. Он думает. Рука сама привычно ложится на поясницу, скрывая замешательство небрежной лаской, пока Вадим тормозит, придумывая следующий ход. Алтан кладет кисти на его плечи, наклоняется вперед, глядя невидящими змеиными глазами, и его косы с тихим звоном скользят с плеч вниз. Металлические наконечники прохладно касаются влажной майки — ключица, третье межреберье, грудина, второе межреберье. Убит. — Я могу предложить более приятные способы стравливать гнев, — Вадим задирает подбородок, — с моим участием и обоюдным удовольствием. В сессии ты не сорвешься. Юма знает, что они трахаются. Вадим всё еще жив — значит, либо Юме плевать на игрушки брата, либо она уберет их обоих в коробку, если будут мешаться. Лучше бы его потребовали на ковер — тогда Вадим понимал бы, знает ли Юма, что Алтан посмел что-то чувствовать. Узкая бледная ладонь скользит за его шею, и Вадим чувствует букет парфюма, нанесенного после душа. Пачули, бобы тонка, исландский мох и жасмин — втоптанный в землю каблуком бутон, отдающий свой аромат после того, как туго сплетенные лепестки раздавили. Пульсирующая после выматывающей тренировки и трёпки сестрой кровь согревает кожу, обволакивая их жарким, почти душным облаком тепла тел и запахов. — Не хочу срываться, — тише и мягче, осознаннее произносит Алтан, — сменим расстановку сил. Верни мне всю причиненную боль. Как нижний, Алтан — это просто праздник, и в любой другой ситуации Вадим закинул бы принцессу на плечо и улетел в пыточную, но выученная этика срабатывает быстрее, чем совесть. Лицо Алтана перед ним такое уставшее. Он практически лег на него, даже не пытаясь держать спину прямо — бери и лепи, что хочешь. Но Вадиму нахрен не нужны безвольные принцессы, когда Алтан сдался ему, доверился его рукам после увлекательной пикировки. Это ниже его достоинства. — Иногда я думаю, что меня нужно было сломать до конца. — медленно начинает Алтан, и Вадим сжимает челюсти, — Когда я почти восстановился после аварии, мне стали попадаться реставрированные в технике кицунги чаши. Золотой шов, знаешь, так и татуировки набил, — и он прерывается, отводит глаза, пока Вадим едва сдерживает разочарование. Такое прекрасное создание, пусть доживающее на излете свой короткий век, разрушает себя, поддавшись слабости. Доверившись кому — неужели Вадим не смог ничему его научить? Его старые привычки заставляют обнажить зубы на подставленную шею — и внезапно приводят в чувство. — Только вот перед тем, как превратиться в объект искусства, эти горшки и плошки рассыпались на множество осколков. Я потерял всё, но я не сломался, — Алтан поднимает глаза, — Иногда мне хочется, чтобы ты завершил начатое, и от меня остались только осколки и пыль. Тогда мне не придется притворяться, что я новый человек, я смогу переродиться по-настоящему, — он касается пальцами челюсти, и Вадим с трудом сдерживается, чтобы не перехватить и сжать его ладонь до хруста, — Только ты можешь уничтожить меня, только тебе я доверю это. Вадиму хочется попросить его пересесть рядом, взять за плечи и встряхнуть хорошенько — сказать, что можно тогда сразу в русскую рулетку поиграть, только стрелять будет Алтан, а Вадим подначивать. Хочется честно рассказать, как на самом деле заживает то, что глазом не увидишь, что-то про «прогресс не линейный, не сдавайся, нос выше, иди на ручки» — бросить игры и успокоить, наконец. Но ради того, чтобы их обоих не сожрали в этом блядском цирке, Вадим собирается с духом, заставляет их красивую сцену работать — надевает на лицо ебливую ухмылку, перекладывает ладонь ему на лопатки, заставляя выпрямиться. — Какая честь, вашзлотейшество, — Алтан почти дергается от обращения, и Вадим чувствует кожей его возмущенный жаркий выдох, — но раз уж вы решили заглаживать вину, то всю работу делать вам. Вадим наблюдал, как уязвимость на его лице сменилась сомнением — Алтан почти проскочил разочарование, расцветая ядовитой тонкой улыбкой, одними уголками губ. Возвращаясь к положенной — созданной, чтобы выжить — роли. Взаимная ложь была холодной и бесконечно спокойной, как гладь моря.