Последняя весна детства

— Почему ты хочешь стать комсомольцем? — Комсомол — моя судьба. Сначала думай о Родине, а потом уже о себе. — Сколько стоит Устав ВЛКСМ? Ладони потеют, спина напрягается, звуки становятся чётче. Сколько он стоит? На красной обложке брошюры выбито N количество цифр с приставкой «коп.», но сколько же именно? Стул скрипит, листы на столе шуршат, член приёмной комиссии райкома слишком громко перекатывает в пальцах карандаш. — Он бесценен. Выдаёт юноша первое, что пришло в голову, и прикрывает глаза. Ему откажут. Он провалился на последнем и самом важном вопросе. Ему не стать комсомольцем, не стать лётчиком, ему заказана дорога на отцовский завод. Он медленно откидывается на спинку стула, смотря за спины копошащихся членов приёмной комиссии. Со стены ему улыбается колхозница с кукурузой в руках, а рядом краснеет лозунг: «Кукуруза — источник изобилия». Чуть правее плакат с счастливой молодёжью, смотрящей в своё светлое будущее, и надпись: «Молодым везде у нас дорога!» Как оказалось, не везде. Мальчишка поднимается со стула, разглаживая складочки брючной ткани коротеньких темно-синих шорт и слегка ослабляя душащий его узел красного пионерского галстука. Не взяли. В его жизни так и останутся два значка: октябрятский и пионерский, а гордый, красный значок с изображением Вождя, подтверждающий причастие к партии, достанется кому-нибудь другому. — Товарищ, куда вы собрались? Голос грузного усатого мужчины громом разлетелся по залу приёмной комиссии. Паренёк застыл на месте, переводя потускневший от расстройств взгляд на члена комиссии, протягивающему что-то в руке. Подойдя ближе, он понял, что ему дают билет и ярко-красный значок с золотой надписью «ВЛКСМ» и портретом Вождя. Ему дают партийный билет. Он стал комсомольцем. Он — комсомолец. — Спасибо, товарищ, — выдавил из себя теперь уже комсомолец и протянул узкую вспотевшую ладошку для рукопожатия. — Будьте достойным своего высокого звания, — мужчина улыбнулся, и его глаза-щёлочки весело сверкнули. — Обязательно, — неловко сдерживая сводившую щёки улыбку, паренёк по привычке вскинул руку в пионерском салюте и, помявшись на месте пару секунд, чуть ли не вприпрыжку пошёл к выходу из зала. Хотелось кричать и прыгать от счастья. Чувство патриотизма, любви к Родине, к партии, к государству разрывало грудину. Живот приятно холодило от осознания, что теперь он что-то значит, что теперь он комсомолец. Говорить не хотелось абсолютно никому, кроме отца, матушки и его. Он — образцовый комсомолец, легкоатлет, добросовестный партиец. Ослепительно-белая улыбка, непослушные рыжие волосы, голубые глаза, великолепное телосложение. Он активно занимается общественно-полезным трудом, помогает октябрятам и пионерам, принимает участие в освоении целины, отлично учится — одним словом: мальчик-умница. Тяжелые деревянные двери в потолок, витые чугунные ручки и толстые стёкла. Вдох-выдох. Всё хорошо. Он ходит по длинным низким ступенькам, руки заложены за спину, портфель с учебниками болтается от каждого шага. Выглаженная белая рубашка слепит своей чистотой, идеальные брюки со стрелками, что заботливо были немного заужены к голени матерью-портной, идеально завязанный алый галстук, и вычищенные до блеска ботинки. Образец, пример, гордость. — Чайльд, — тихо зовёт юношу, вышедший из Дворца Культуры паренёк. Он оборачивается — на лице загорается улыбка, на щеках проступают ямочки. Прикладывает руку ко лбу, чтобы загородиться от палящего солнца. Конец мая — его последний школьный год, его последняя детская весна. Чайльд быстрыми шагами поднимается ко входу, смотря на своего счастливого друга. Чжун Ли смущенно улыбается, опуская взгляд в пол. В его руке всё также лежит заветный билет и значок, определяющий причастие к чему-то большему. — Получил? — Получил-получил, куда же я денусь, — Чжун Ли поднимает глаза на друга, что выжидающе смотрит на него, и не может ничего из себя выдать. Всё и так читается по выражению лица. — Идём же ко мне, отцу вчера на работе дали немного муки, и мама испекла яблочный пирог, — Чайльд тянет мальчишку за предплечье на себя, заставляя его сдвинуться с места, шагнуть в новую комсомольскую жизнь. Коленки подгибаются от неожиданного нарушения спокойствия, и Чжун Ли вынужден сделать шаг вперёд, чтобы не упасть. Солнечные лучи сразу же начинают ласкать практически ничем не прикрытые ноги и руки. Ветерка, даже слабого, нет и не намечается. — По радио сегодня сказали, что жаркой будет даже тень, — начал младший, — отчего же ты решил надеть штаны? — Утром было зябко, поэтому я подумал, что погода будет не очень хорошая, — Чайльд беззаботно пожал плечами и потёр ладонью шею. — Да и сам подумай, я ведь комсомолец, куда мне в шортах разгуливать? — Вообще-то я теперь тоже, — Чжун Ли неосознанно надул тонкие губы, несильно толкая собеседника в бок. — Пока не завяжешь первый комсомольский галстук — не поверю, — подтрунивал Чайльд, беззлобно улыбаясь и высматривая вдалеке автобус. Внутри будет очень жарко, и, конечно же, больше хотелось пройтись пешком, но это будет куда дольше, а домой хотелось очень сильно, ведь денёк сегодня воистину летний. — А чем это мой галстук отличается от твоего? — Чжун Ли поддел один из концов чужого галстука, проверяя, может, ткань другая? Нет, вроде, точно такая же. Но в чём же тогда дело? — А тем что завязывал ты свой галстук утром? Утром. А утром ты был кем? Пионером, — Чайльд прикрыл глаза, улыбаясь палящему солнцу. Да, он шутил, но с другой стороны: шутки шутками, а то традиция. Заново завязать галстук должен каждый уважающий себя комсомолец. — Так а как мне быть? — порой, наивность Чжун Ли сильно поражала. Да, он был наивным до смешного, но далеко не глупым. С таким упоением он слушал только Чайльда, и так сильно внимал только его словам. Он был для него авторитетом: тем, к чему стоит стремиться. Вот — настоящий, образцовый, современный юноша. — Давай завяжем его сейчас, — снова предложил он, уже потянувшись рукой к аккуратному узлу под подбородком. — А мы не успеем, гляди, наш автобус, — с предвкушением сказал Чайльд. Именно с предвкушением, поскольку они едут домой, а дома можно дать волю всему. Дома можно трогать, где захочется, целовать, как захочется, и нежно шептать на покрасневшее ушко, что захочется. На улице-то такого позволять себе нельзя. Этот маленький секретик только для них двоих. Автобус. Точно, как же он мог забыть? Устав ВЛКСМ стоит 5 копеек, как проезд на автобусе. Чайльд молчит, Чжун Ли тоже. Они молча едут, сидя на самых дальних сидениях. Голова младшего лежит на плече старшего. За это никто ничего не скажет — это нормально. Может, они братья, да и тем более, что такого зазорного в том, чтобы поспать на плече друга? Абсолютно ничего. Руки Чжун Ли, сцепленные в замок, покоятся между его тонких ног. Левая коленка соприкасается с правой коленкой Чайльда, отчетливо чувствуется брючная ткань. Чайльд горячий, но это, скорее, от духоты в транспорте. От него приятно пахнет отцовским одеколоном и совсем немного — хозяйственным мылом. Одна из рук старшего лежит на бедре младшего, слегка сжимает, отчего мягкая плоть очень красиво деформируется, вызывая у обоих долю какого-то приятного, неизвестного чувства. Нежная бледная кожа на бедре краснеет, а ладони Чайльда сильнее потеют. До парадной они добрались к полудню, оба сгорающие от жары и неистового желания, наконец, ощутить. Первым разделся Чайльд, оставшись лишь в белье. Его одолевало невероятно сильное желание искупаться в прохладной речке или на крайний случай постоять под охлаждающим душем, но, увы, сейчас есть дела поважнее. Чжун Ли сидит на табуретке между столом и холодильником, напротив Чайльда. Чайльд — полураздетый, он — полностью одетый, поглаживающий ярко-рыжего кота, сидящего у него на коленях. На холодной плите стоит ароматный пирог, в тарелку, стоящую в раковине, равномерно капает вода, за окном слышны детские крики со двора. — Я скучал, — неловко улыбнувшись, Чайльд поднялся с табуретки и, обойдя стол, склонился над лицом Чжун Ли. — Так чего же ты ждешь? Кот спрыгивает с рук, уходя на подоконник. Чуткое животное — умеет уловить суть ситуации. Чжун Ли встаёт, всё равно оказываясь чуть ниже друга, и тянется вверх, аккуратно касаясь своими влажными губами сухих и жёстких губ Чайльда. Ответ последовал моментально. Старший приоткрыл рот, вбирая в себя язык Чжун Ли, и начал его нежно посасывать. Ни один, ни другой никогда не скажут, где научились так целоваться — они сами не знают. Оно пришло как-то само. Сначала всё начиналось с неловких покусываний, столкновений зубами, борьбы за главенство в происходящем, но уже позже оба поняли свои позиции и желания. Они были очевидными: Чайльд любил доминировать, а Чжун Ли любил подчиняться. Они нашли друг друга, а найти кого-то другого не представлялось возможным — элементарно не было никакой охоты. — Иди ко мне, я сейчас приду, — пробормотал Чайльд, с громким чмоком оторвавшись от Чжун Ли. Они оба знали, что Чайльд пошёл в ванную за маминым кремом, которым она мажет лицо перед сном. В последние несколько месяцев его расход увеличился где-то на треть, и самое главное, никто никогда не должен узнать, почему так происходит. Не, конечно, порой у Чайльда возникали мысли сесть и открыто поговорить с матерью, сказать ей о том, что ему нравится его друг, рассказать о своих чувствах, но кто знает, как она отреагирует? Поэтому этот маленький секретик продолжали делить только два человека во всём мире. Два, пожалуй, самых близких человека. — Разденься сам, — попросил Чайльд, присаживаясь на кровать и ставя крем на тумбочку. — Сделай это как женщины. Чжун Ли покраснел, но просьбу выполнять начал. Он наконец-то развязал узел красного галстука и бережно повесил его на деревянную спинку кровати. Затем расстегнул рубашку, под которой ничего не было, и принялся стаскивать шорты со своих безбожно худых бёдер. Шорты, к слову, в талии ушивала мама Чайльда. — Оставь, — на грани слышимости прошептал Чайльд, когда Чжун Ли потянулся к краям рубашки, чтобы стянуть её. — Сними бельё, но оставь рубашку. Чжун Ли безоговорочно выполнил просьбу и, распрямившись, сразу же попытался прикрыть свою наготу руками. Нет, так дело не пойдёт. Чайльд поманил младшего к себе, призывая того лечь на кровать, на что он поспешно согласился, все так же пытаясь прикрыться, не разгибая коленей и не убирая рук от паха. — Ты меня смущаешь, — прошептал Чжун Ли, отворачивая голову к стене, с висящим на ней пёстрым ковром. Его щёки румяные, как у лихорадящего, а грудь пошла красными пятнами. Так всегда происходит, когда он сильно стесняется или волнуется. — Убери руки. Чайльд берет его за одно колено и разворачивает перпендикулярно кровати так, чтобы ноги свешивались на пол. Ему просто хочется увидеть столь манящее место. Он опускается на колени перед Чжун Ли и раскрывает его, упирая ступни в край кровати и придерживая их своими руками. Чайльд замирает, зачарованно разглядывая порозовевший вход. Чжун Ли тяжело дышит, хочет вывернуться, хочет скрыться, одеться. — Не смотри так, — выдавливает из себя младший, смотря блестящими глазами в ярко-голубые глаза напротив. Кусает губу, выступают пятнышки алой крови. — Отчего же? Это очень красиво, погляди сам, — Чайльд немного отодвигается в сторону, открывая взору Чжун Ли зеркало, стоящее прямо у противоположной стены. — У тебя же хорошее зрение, рассмотри внимательно, — продолжает шептать Чайльд, водя указательным и средним пальцами по краям сжавшегося входа. У него холодные пальцы, а на улице и в квартире жара. — Я не... — «могу» тонет где-то в груди, когда Чжун Ли встречается взглядом со своим отражением. Испуганные глаза и тут и там, и уже плохо понимаешь, где реальность, а где зазеркалье. Чайльд целует в бедро нежно, отнюдь не влажно, но его губы ощущаются так хорошо и так приятно, что хочется плакать. Его холодные, немного влажные пальцы продолжают плавно гладить одно из самых чувствительных мест. Руки дрожат, ноги сводит судорогой, дыхание сбивается. Чайльд ловит взгляд в отражении и, облизав губы, припадает раскрытым ртом ко входу. Чжун Ли задыхается. Он зажимает себе рот рукой, с силой прижимая её к себе другой, и откидывается назад, ударяясь головой об стену. Это выше его сил, он даже не может сдерживать звуки, вырывающиеся наружу, не то что наблюдать за происходящим. — Чайл... Чайльд, — надрывно выстанывает Чжун Ли, пытаясь уйти от прикосновений и придвинуться к стене, но Чайльд сильнее зажимает бёдра партнёра и пропускает в него кончик большого пальца. Чжун Ли ахает. — Лежи смирно, — отрывается, но лишь для того, чтобы дотянуться до тумбочки и чистыми пальцами взять немного крема. Он не знает, что было бы, если быть мать узнала о его развлечениях, не знает, что было бы, если бы узнал отец-военный. Они бы донесли, и Чайльда бы выгнали из комсомола. Будущее будет навсегда запятнано. Всё, что он знает наверняка, так это то, что сейчас, когда он начнёт втискивать пальцы, Чжун Ли прикусит губу и страдальчески изогнёт брови. Свою аккуратную влажную губу и тоненькие, словно девичьи, брови. Так и происходит. Его грудь высоко вздымается, еле заметные мышцы на животе напрягаются, выступающие косточки таза видны сильнее. Он узкий, но податливый, лишь потому, что за столько раз научился вовремя расслабляться. Горячий и опьянённый. Взгляд мутный, глаза влажные, губы красные. Рубашка под ним совсем измялась, снова придётся обманывать маму. Чайльд любил в Чжун Ли всё. Любил его сосредоточенность, его смущённость, его невинность, его наивность, его упорство. Любил тонкие голени, узкие ладони, выступающий кадык, сеточку сосудов на висках, яркие светлые глаза, угловатое телосложение, выраженные ключицы, родинку на щеке. Любил его тихий, глубокий голос, несдержанные стоны, заливистый смех. Любил своё имя, сказанное его голосом. Любил шептать ему на ухо всякие непристойности, чтобы наблюдать за краснеющими щеками. Любил, когда Чжун Ли надувает губы, когда складывает свои руки-веточки на груди, когда заправляет за ухо волосы. Любил его вечно покрасневшие коленки, вечно растрескавшиеся от постоянного облизывания губы, вечно состриженные под корень ногти, ведь в музыкальной школе так просят. Чайльд любил в Чжун Ли каждую мелочь, каждую привычку. Он любил его. Чайльд резко выдергивает пальцы из тела Чжун Ли, и тот не успевает сдержать слетевший с губ высокий стон. Он перекладывает разомлевшего партнёра чуть выше, стаскивает с себя остатки одежды, отбрасывая куда-то на кресло, и, обтерев влагу оставшегося крема с пальцев о свой член, прижимает чужое колено к матрасу, плавно толкаясь во влажную дырочку. Чжун Ли жмурится, сбивчиво дышит, цепляется пальцами в предплечья Чайльда. Ему нисколько не больно, просто немного жжётся — они не занимались этим почти две недели. — Прошу тебя, не сдерживайся, все соседи работают, я проверил, — с легкой улыбкой шепчет Чайльд в покрасневшее ухо Чжун Ли. Он и вправду проверил: отследил, во сколько каждый уходит на работу и во сколько приходит. У них ещё уйма времени до прихода первого. — Так оттрахай меня так, чтобы я не сдерживался, — Чайльд приподнимается на локтях, удивлённо заглядывая в лицо друга. Чжун Ли растягивает губы в слабой улыбке, переводя остекленевшие глаза в глаза напротив. Откуда он... — От одноклассника услышал. — Я ему рот с мылом помою, — исключительно комсомольские замашки. Чайльд входит до основания, а Чжун Ли чуть не теряет сознание. Кто бы знал, что вот так проводит свободное от учёбы и занятий время прилежный умничка-комсомолец, лучший ученик класса, понимающий арифметику, мальчик с блестящим музыкальным слухом, играющий своими изящными пальчиками на фортепиано так, словно учился у самого Шопена. А знает об этом только Чайльд, и он сходит с ума от этого знания. Он двигается не торопясь, резко вбиваясь до основания и медленно выходя, оставляя внутри только головку. Смотрит на то, как покрасневшие края растягиваются, принимая в себя чужую горячую плоть. За этим можно наблюдать вечно. От осознания происходящего у обоих кружится голова. Чжун Ли хорошо, но не настолько, чтобы кончить, не касаясь себя, а он ведь может так. Он не может сдерживать себя, выгибаясь, стараясь одновременно соскочить с члена и насадиться глубже. Под вспотевшими ладонями ощущаются острые лопатки, твёрдые мышцы и шелковистые волосы. Чжун Ли открывает глаза, черные точки танцуют прямо перед зрачками, мешая вдоволь рассмотреть Чайльда. Его еле заметные веснушки, прямой нос, острые линии челюсти, выраженные скулы и глубокие голубые глаза. Кровать поскрипывает, настенные часы тикают, за окном щебечут птицы. Чайльд выходит из горячей тесноты, но только для того, чтобы перейти к заключающему акту этого волшебного момента. Он переворачивает Чжун Ли на живот и поднимает за таз, ставя на колени. Младший уже не стесняется, даже не пытаясь зажаться или как-то прикрыться. Он видит перед собой наволочку с узором в цветочек и свою левую руку, которую с силой прижимает к кровати Чайльд, нежно, почти любовно, переплетя пальцы. Ну а теперь можно исполнить свою маленькую шалость. Он переворачивает голову на другую сторону и снова ловит свой взгляд в зеркале. Он наблюдает за тем, как его друг перехватывает удерживаемую ранее руку удобнее и отводит её ему за спину, снова переплетая пальцы. Такой, казалось бы, незаметный жест, но сколько в нём нежности. Член медленно возвращается на место. Чжун Ли чувствует и видит это в зеркале. Он видит, как приоткрывается его рот, и, словно со стороны, слышит собственный стон. Чайльд берёт его свободной рукой за бок и толкается сильнее, одновременно с этим оттягивая за удерживаемую руку. Он старается концентрироваться на отражении, но ощущения, которые дарит ему его друг, возбуждают намного сильнее и приносят больше удовольствия. Это просто невероятно. Это действительно самое большое наслаждение, которое он когда-либо испытывал. Чайльд двигается быстро, размашисто, с оттяжкой, Чжун Ли стонет глубоко, томно, протяжно. Ноги сводит судорогой удовольствия, руки лихорадочно сжимают друг друга. Крем уже почти полностью впитался, становится сухо, но ни один, ни второй, не остановится. Им слишком хорошо. Чайльд занимается сексом не впервые, но чувствует, что больше сдерживаться не может. Кровать сильно скрипит, тиканье часов заглушается стонами, вырывающимися из Чжун Ли, и громким дыханием Чайльда, а птицы продолжают щебетать. Рука одного вцепляется в изголовье кровати, оставляя за собой влажный след, рука второго — в бок первого, оставляя за собой красные пятна. Чайльд с тихим рыком изливается внутрь Чжун Ли, а он сжимается до невозможного сильно, выгибается, ощущая в себе обжигающе горячую жидкость, и кончает. Чайльд выходит из разомлевшего тела, заторможено наблюдая, как белёсая жидкость вытекает следом, и осторожно перекладывает бёдра друга на бок, присаживаясь рядом с ним на край кровати. — Ты мне нравишься, — хрипло отзывается Чжун Ли, приоткрывая один глаз. — Ты мне тоже, — Чайльд убирает волосы с лица, открывая себе вид на сеточку синих сосудов и аккуратную родинку на щеке. — Я видел, как ты в зеркало глазел, — щеки вспыхивают, глаза округляются, а Чайльд уходит в ванную. Из приоткрытой форточки дует лёгкий ветерок, играясь с волосами Чжун Ли и немного колыша красный галстук, всё ещё висящий на спинке кровати. Уже вернувшийся из ванной Чайльд сидел за столом и что-то размеренно писал, подперев голову рукой. Его волосы мокрые, потемневшие, полосы на спине красные, саднящие. На нём нет ничего, кроме белого белья. — Поедешь летом на освоение целины? — не отрываясь от своего занятия спросил Чайльд у сидящего под окном в кресле Чжун Ли. Его волосы тоже влажные, он тоже уже помылся, и на нём тоже лишь белье. Рыжий кот грел живот и бедра Чжун Ли своим маленьким тельцем, тыкался влажным носом в ладонь и подставлял голову под ласки. — Думаю, да, — мягко ответил Чжун Ли, поглаживая большим пальцем нос жмурящегося кота. — Вот точно, забыл, — Чайльд встал из-за стола, подошёл к кровати и снял со спинки теперь уже комсомольский галстук. — Носи с гордостью и будь достоин своего высокого звания, — он аккуратно завязал ткань вокруг тонкой шеи Чжун Ли и расправил концы. На холодной плите всё также стоял ароматный пирог, в тарелку, стоящую в раковине, всё также равномерно капала вода, за окном всё также слышны детские крики со двора, а два молодых человека понимали, что это возможно их последняя весна вместе, ведь буквально через пару месяцев пути начнут расходиться.