#loputyn

Зажигалка чиркает со звуком, с каким обычно наждачка проходится по стеклу — как лезвие из коробки с ампулами проходится по той части, что должна быть отколота. В пальцах — в обычных человеческих — огонек подсвечивает розоватые, гладкие ногти. — Платье дурацкое, — говорит он, не разжимая челюстей — волчьих, с клыками, что мой мизинец. Смотрит желтоватыми, обведенными черным, как жирной гуашью, волчьими глазами. Платье красивое — так я думала, стоя в магазине у зеркала, но сейчас понимаю — дурацкое. Пошлая дешевая ткань, вызывающий оттенок бордового, совсем не благородный, а как разбавленное «вино» из картонной упаковки. — Нормальное, — говорю, держа сигарету со всей возможной гордостью в отведенной руке, чтоб пепел не летел на туфли. — Мне не нравится. Мы идем в магазин, где он сам мне выбирает новое — простое хлопковое, белое, в голубой цветочек, будто с фабрики «Селянка» или «Ивановский трикотаж». Я даже в школе такое не носила. А в двадцать пять и подавно, но приходится, иначе мы никуда не пойдем сегодня, а ждать до следующей недели, когда он сам нарисуется, неохота. По кокетливым и заискивающим взглядам консультанток в который раз понимаю, что он, видимо, мужчина видный, красивый даже, не знаю, какую личину он натягивает, ее я все равно не вижу, только его суть с волчьей головой и пастью, откуда веет могильным холодом и полынью. Мы идем к пустырю за городом, к складским развалинам, где тоже пахнет полынью и раздавленной лебедой. Среди гор мусора и битого кирпича — крапива. Она кислая на вкус, если с солью. Бабушка пекла пирожки по старому рецепту, с вареным яйцом. У очередной стены замираю, удержанная за локоть, разворачиваюсь и прилипаю ладонями к кирпичу, пока мне задирают платье до самых лопаток. Хочется сказать, что насильно, что я нормальная, адекватная, взрослая женщина с приличной работой, не с одним поклонником, за которой даже шеф ухлестывает и клеится на корпоративах, если набирается смелости, но когда с меня сдирают трусы, я уже мокрая. По промежности протягивается край рукава кожанки с холодными заклепками, и вот этот миг пустоты, когда сумеречный вязкий воздух тоже касается меня там, где только что были пальцы, самый невыносимый. Миг, когда я ненавижу себя за то, что снова прибежала по первому его звонку и позволяю делать с собой это. А потом во мне наконец оказывается полузвериный уд, и я ломаю новый маникюр об осыпающуюся кирпичную кладку. Упираюсь лбом между ладонями и жмурюсь, слушая горячее дыхание у самого уха. На открытое плечо, рядом с лямкой платья, под которым нет лифчика, — его я оставила в примерочной — капает волчья слюна. Стекает все ниже и ниже, до самого соска, размазывается теми же пальцами, что доставали банковскую карту в магазине часом ранее, а ногти вминаются в кожу с азартом охотника. На обратном пути я стираю кирпично-ржавые следы с ладоней, но цвет въелся так глубоко, что уходит вся пачка салфеток из сумки. На меня он не смотрит, лишь только когда прощается: — В воскресенье позвоню. Взгляд чуть мягче, чем до пустыря, как будто я все равно виновата в чем-то, но он меня прощает. — Хорошо, — говорю я, забывая сказать все, что хотела с утра — может, ты меня отпустишь? Исчезнешь из моей жизни навсегда или заберешь уже в свою? Или мы недостаточно близко знакомы? В конце аллеи, куда он меня довел, мелькает черный, сплетенный из моих огорчений, обид и мечтаний силуэт. Я достаю сигарету, но убираю обратно в пачку — зажигалка осталась у него. Потерплю до следующего раза.