Как раньше

Чифую хотелось бы опять проснуться так, как когда-то давно: от громкого и отрывистого стука в дверь или от криков Баджи под окнами — он уже и не вспомнит момент, с которого Кейске начинает плевать на спокойствие их соседей. Чифую просыпается совсем иначе: от острой боли в подреберье, от крови из носа, снова заливающей подушку, и от ощущения, что уже никогда не будет так, как было раньше. Об этом «раньше» стоило бы забыть ещё в ту секунду, как первый удар Баджи приземляется на его тело — несмотря на то, что Чифую просит об этом сам. Он приходит к Баджи — не как к лучшему другу, а как к командиру отряда — за несколько дней до его встречи с Вальхаллой. О том, откуда у Чифую информация о процессе приёма в банду, его не спрашивают. Баджи смотрит с упрёком и с усталостью — словно ему приносят совсем не те вести, что хочется слышать. Единственное, что спрашивает Кейске, это уверен ли Чифую в своём решении. Чифую кажется, что он никогда в жизни не был настроен решительнее, чем тогда. Он уже и не сможет сказать, когда именно всё начинается — но совсем не в тот день, когда тщедушный ботаник в очках вступается за него на улицах. Не тогда, и даже не после первой порции лапши, разделённой пополам; надобность прикрывать спины друг друга появляется внезапно и не зависит, кажется, совсем ни от чего. Ни от смеха других людей из-за двери квартиры Кейске (которым Чифую, конечно, завидует), ни тем более от рангов в Тосве. Быть готовым ради Баджи если не на всё на свете, то почти на всё, кажется ему настолько правильным и настолько естественным, что он может только слабо кивнуть перед тем, как Кейске занесёт руку — в этот раз не чтобы защитить его от неприятелей, а чтобы до полусмерти избить. В правильности своих выборов Чифую не сомневается даже когда слышит треск в рёбрах. Даже когда он начинает захлёбываться собственной кровью, и когда на губах Баджи расплывается противная ухмылочка — он знает, что это всё временное и подставное, и молчит. Первый полный боли выдох срывается с его губ только когда он наконец добирается до дома. Он не смотрится в зеркало — и без того понятно, что Кейске практически превращает его в отбивную. Он не тянется к аптечке — желание чувствовать эту боль как можно дольше зреет в нём с момента, как Баджи наконец сбивает его с ног, опрокидывая на твёрдый и холодный цементный пол. Второй — громкий стон от резкой боли в рёбрах — настигает под утро. Подушка заляпана уже запёкшейся за ночь кровью; Чифую не помнит, как именно он засыпает и когда, но к утру болит, кажется, абсолютно везде. Там, под треснутыми рёбрами, тянет и ноет больнее всего, но все свои чувства он гонит прочь так же отчаянно, как и воспоминания о прошедшем дне. В прошлом должно остаться абсолютно всё: невысказанные слова, вовремя отведённые взгляды, едва ощутимые касания пальцев по коже. Весь Баджи с его шутками, улыбками и внезапными визитами должен остаться там же. Третий раз Чифую вздыхает, стоит услышать стук в дверь. Кейске всегда стучит одинаково: резко и громко, отрывая от дел, вырывая из сна, привлекая внимание к себе и на себе же его и удерживая. В этот раз он не только стучит, но и дёргает дверную ручку, после чего Чифую вздыхает снова — он забывает запереть за собой. Он не успевает ничего — ни спрятаться, ни перевернуть испачканную подушку чистой стороной, ни утереть кровь под носом и на губах. Баджи за эти годы, впрочем, видит его всяким: в слезах после просмотра очередной сопливой мелодрамы, счастливо смеющимся после высоких отметок на экзаменах, со следами шоколада и сливок на щеках и подбородке от самых вкусных молочных коктейлей в забегаловке за углом. Баджи видит его загнанным в угол, Баджи видит его израненным в стычках банд, Баджи видит его побитым, но не сломленным. Сегодня он впервые смотрит на повреждения, которые наносит сам, и не находит слов. Чифую слова не нужны. Резкие чертыхания и шаги в сторону ванной комнаты не нужны тоже. Баджи, присевший перед ним со смоченным полотенцем в руках не нужен тем более — без него куда проще, без него болит, но не так уж и сильно. Стоит увидеть темноволосую макушку, стоит присмотреться через склеенные засохшей кровью ресницы к хмурым морщинкам на лбу, как по щекам начинают течь слёзы, и Чифую отпихивает тянущиеся к нему руки, словно Баджи снова будет делать ему больно, и словно вчерашний кошмар на самом деле ещё совсем не заканчивается. — Дурак, — шепчет Баджи, и это — совсем не то, что Чифую думает от него услышать. Кейске, впрочем, далеко не всегда и далеко не всем даёт то, что от него хотят. — И вот стоило оно того? Отвечать он не планирует; вместо слов тихо шипит, стоит влажной ткани всё же коснуться ссадин на лице. Баджи начинает со лба и щёк, с едва заметным нажатием ведёт по коже, оттирая застывшую кровь, придерживая другой рукой за шею. В момент, когда влажные пальцы трогают его прикрытые веки, смазывая кровь и оттуда, слёзы начинают катиться с удвоенной силой. И не прекращаются, даже когда Баджи трогает губами его скулу. Если у него спросят, от чего болит сильнее — от вчерашних ударов, выбивающих из лёгких весь воздух, или от едва ощутимых поцелуев, рассыпанных по всем его щекам, — он не сможет найти ответ. — Ты чего, — выдыхает Чифую. Первые слова, произнесённые с прошедшего дня, получаются хриплыми и едва разборчивыми, но Баджи всё слышит. Слышит, но продолжает стирать кровь уже на шее, губами вжимаясь куда-то под ухом. — Перестань. К моменту, как Кейске отвечает ему, полотенце практически целиком превращается из белого в грязно-красное. — Извини, — роняет Баджи. Чифую всё ещё не нужны его извинения — а вот в том, что не нужен и сам Баджи, он уже не так сильно уверен. — Перестань, — повторяет он. — Это был мой выбор. Чифую готов твердить это нескончаемо долго — пока Баджи не поверит в это, и пока он не докажет это себе самому. В то, что Баджи придёт к нему после вчерашнего, ему тоже не особо-то и верится. Мысли об этом основываются на той дружбе из прошлого, которой приходит конец; у Кейске теперь новые люди рядом, новая должность и новая банда, ради которой нужно поддерживать соответствующий образ. Тосва должна остаться позади так же, как и он сам. — Дурак, — бросает Баджи снова, до конца расстегивая порванную, пропитанную кровью форменную куртку. Чифую не протестует, уже даже не пытаясь отпихнуть от себя чужие руки. Осознание, что все свои мысли про надобность оставить его позади он на самом деле проговаривает вслух, нагоняет его, стоит Баджи опять подать голос: — Зря думаешь, что я бы не пришёл. Чифую чувствует, как по разбитым и мокрым щекам ползёт румянец. Он опускает голову, ещё не зная, что это — одна из самых его серьёзных ошибок за сегодня; смотреть на то, как Баджи стирает кровь с его живота, оказывается невыносимо. Смотреть на то, как Баджи целует каждую ссадину и каждый уже налитой синяк, оказывается и вовсе душераздирающе. Он не пропускает ничего, совсем как в детстве после случайных драк, когда мать говорит ему, что стоит поцеловать — и всё пройдет. У Чифую, кажется, начинает болеть только сильнее. Он отмирает, пытаясь оттолкнуть Баджи, укладывает руки ему на плечи, но делает только сложнее себе самому — в момент, когда Кейске ухватывает его за запястье, чтобы пройтись губами по сбитым костяшкам на пальцах, внутри что-то предательски надламывается, рвётся окончательно и без возможности к восстановлению. Чифую будет пытаться чинить и латать в себе эту поломку все следующие дни; в моменты, когда он будет видеть Баджи — не важно, совершенно случайно или по прихоти последнего, — будет казаться, что всё обратимо, и что вполне можно вернуть всё то, что было раньше. Только позже, когда он будет стоять на коленях у могилы Кейске, станет понятно, что ничего как раньше уже не будет — больше никаких встреч после школы, никакой лапши напополам, никаких шутливых драк и поцелуев на синяках, чтобы боль скорее прошла. У Чифую она теперь совершенно другая: внутри, за рёбрами, болит так, словно чего-то в нём самом не хватает.