.⸙͎История с продолжением....⸙͎

Арестованные, на выход!...Шуба… Из цикла "Необычная болезнь "Хахинахи""... Из свежезарытой могилы Мизери доносилось чуть слышное царапание: - Каряб, каряб… Стивен Кинг. Мизери. Не очень точная цитата. Вместо Эпиграфа… ...Сквозь шум обычной тихой, но городской улицы и шелест снега, чудилось мне, что кто - то негромко стучится или царапается в дверь: Каряб, каряб… Не отвлекалась на посторонние звуки. Стоял морозный январь. Снег только начал выпадать и погоды еще не растеплились… Муж только что ушел на работу. Дочь младшая была при мне. Дочь старшая лежала с простудным бронхитом в больнице. Звонила сегодня ее лечащему врачу. О выписке ребенка, пока что речь, не шла… Но странные корябающиеся звуки то замолкали, иногда, то доносились снова. И чудилось мне, что кто - то зовет меня около наших ворот слабеньким и захлебывающимся голосочком: - Мам! Мам!... Идти проверять не хотелось. Погода и рядом с домом расположенная природа шутила со мною часто. И выдавала разные штуки. Царапание ветвей старой черемухи по крыше еще более старого дома, могло показаться шагами большого и злого монстра, который проникает через крышу, затем осторожно крадется по чердаку. Дом тоже имел свой характер. Ко мне привыкал с трудом. И открывался, вдруг, для меня, ночью, всеми окнами, в небо: огромное и хмурое. И доводил меня до па́ники, до испуга, потому что привыкнувши к житью среди каменных колодцев высотных и «благоустроенных» многоэтажных клетушек - квартир, я не могла успокоиться, оттого, что по ночам, склоняясь кронами, рассматривают меня, как будто бы, они - живые: деревья, луна, облака… А что у них за мысли, добрые или недобрые, разве же я знала! Тогда бежала в детскую комнату, прислушивалась к дыханию спящих и спокойных детей. И мои страхи потихонечку, не успокаивались, но укладывались внутри души. И становились меньше... И тогда только, отчаянно сожалела, что муж опять ушел с вечера и на всю ночь, дежурить в ночную смену. Из взрослых, дома - я одна... И возвращалась на свой диван, снова заснуть старалась. И вспоминала деревенскую присказку, которую любили повторять в нашем селе: - Нельзя ребенку с малых лет, в одиночестве, дома, оставаться. С ним обязательно домовой шутить начнет и сильно испугает… С такими мыслями и ощущением, что снова шутит, опять посмеялся надо мною, недружелюбный и старый, из этой квартиры домовой, засыпала… Дом часто шумел, чужими посторонними звуками, когда приходили к соседям под окно разные непонятные гости. Стучались в окошко, называли по имени, просили дверь отворить. А дом проводил посторонние звуки так, что понимала я, стучатся ко мне, срывалась и торопилась, одевалась и бежала, сначала к входной двери, затем, мимо сараев и по двору к воротам... А распахнувши ворота, вдруг понимала: Напрасный труд! Нет никого перед калиткой! Опять старый дом перепутал звуки, снова надо мною подшутил!... Сейчас звукам перед воротами и верила, и не верила… Но собиралась, одевалась тепло. Расталкивая сугробы, по узкой тропиночке, сначала шла, потом бежала к воро́там, искала ключ, отпирала засов, торопилась, распахивала воро́та. ...Мне на руки почти что падал мой замерзающий ребенок. Дочь старшая скреблась под дверью, старалась достучаться до меня. Была в одном больничном халате и в шлепанцах на бо́су ногу. Что с ней случилось, не спрашивала. Ребенка надо было до дома дотащить. Мимо сугробов, по тропиночке, я волочила замерзающую дочь… Переодевала, растирала руки и ноги, отпаивала чаем, потом расспрашивала. Ребенок согревался, оттаивал, немного... Прокашливался и заново учился отмороженными губами говорить. Ее выписку внезапно перенесли. Назначенная на выписку домой на завтра или на послезавтра, дочь лежала в своей палате. Поближе к вечеру вошла лечащий врач и сказала, что выписной лист готов, а дочь вечером выписывают. Мы теплые вещи, перед госпитализацией ребенка, на всякий случай, сдавали в больничный гардероб. Больницы нынче часто лихорадит. И выписка, знала я, могла состояться скоро - поспешно. Вдруг койка понадобится другому, более срочному больному. И невозможно родителям отпроситься, и надо срочно успеть, везти через весь город объемный тюк с вещами. А то ведь могут и в одном халате ребенка, заставить ждать. И спустят его в приемное отделение первого этажа. А там постоянно открывается входная дверь, гуляют сквозняки и сквозит по ногам сильный холод… Поэтому оставили шубу, шапку, свитер, гамаши и сапоги, в больничном гардеробе под расписку гардеробщицы. Расписку, мой почти уже взрослый ребенок, забрал с собой. А после получения выписки спустился в подвал гардероба и обнаружил, что гардеробщица работает на половину ставки. Уже домой ушла. Дочь поднялась в ординаторскую. Лечащий врач приняла решение везти ребенка домой на прибольничной легковой машине. Дочь загрузили в халате и больничных тапочках. Кто же мог знать, что в наш проулок зимой месяцами не заходит трактор, который ножом бульдозера поднимает и разбрасывает по сторонам сугробы, и расчищает от снега, хоть немного, дорогу?... Легковая машина стала буксовать. Она по сугробам дальше не прошла. Водитель принял решение высадить ребенка. Водителю пора уже было возвращаться и главного врача домой везти... …И полтора квартала, проваливаясь босыми ногами в сугробы, дочь добиралась к дому, затем стучалась в двери двора, звала на помощь! Дни потянулись, наполненные страхом и ожиданием. Я очень боялась болезней ребятишек, потому что, если заболевал младший ребенок, то старшая дочь могла еще не заболеть. Но если из ВУЗа дочь приносила какую - нибудь новую болячку, чихала или начинала кашлять, то младший обязательно перехватывал «новую» болезнь. И с удовольствием сваливался с высокой температурой или начинал кашлять и задыхаться так, что я боялась, что детеныш не сможет откашляться и задохнется в самом сильном приступе кашля или нечаянно выкашляет себе все легкие… Дочь старшая выходила на занятия в университет. Ее справка после болезни не предусматривала освобождения от занятий или домашнего долечивания. Немного подкашливала. Плохо ела. И становилась с каждым днем все бледнее. Она худела. С тревогой ожидала развития событий. И вспоминала тот, следующий после выписки ребенка день, когда спешила в больницу я, гневная и разъяренная… Ругалась с врачами долго и бесполезно. Они не захотели меня услышать, и не услышали… Отправили вниз, в подвал, забирать вещи. За толстой железной решеткой висела искусственная дубленко - шуба, навечно арестованная и задержанная, непонятно по какой вине… Мне выговаривала гардеробщица, искала долго ключи, активно виноватила меня за собственное беспокойство… И очень хотелось развернуться и уйти, оставить арестованную шубу за решеткой и под замком. Потом найти на улицах города других людей, которые понимали бы, что вчера, своим равнодушием и административной жестокостью, весь коллектив больницы старательно убивал мою дочь. Ребенок мог ведь, и не спастись! Он мог не добежать, почти нагишом, до дома! Он мог замерзнуть по дороге!... Но шуба была у нас единственная! Я мучилась сердцем, скрипела зубами, мирилась, что в плохой системе, как и в никудышной организации, все держатся за свое рабочее место и получают зарплату. И невозможно никому из работников и служащих, ни доказать ничего, не то что получить слова извинения или сочувствия… Я забирала арестантку - шубу, прихватывала сапоги, цапала по дороге шарф и шапку. И шла с вещами на выход… И думала о том, как прав был мой отец, который лечил меня различными ветеринарскими сна́добьями: Этазол, фталазол, норсульфазол… И не старался отпускать в больницу… Подходил к кровати, измерял температуру, выпаивал таблетки и порошки, вздыхал: - Лучше бы я сам переболел, чем наблюдать, как детишки болеют!... Теперь я так понимала его! Я поднималась из темного подвала. Я уходила от стен больницы. День был морозным и ясным. А снег под ногами скрипел и искрился. Он резал глаза россыпями ненужных и ярких бриллиантов, которые лежали под ногами. Здоровья на них купить было нельзя… И на душе было грустно и темно… Я очень любила своего ребенка, очень боялась, что прогулка зимой, почти голышом, после тяжелого бронхита, убила его так же верно, как если бы в больнице совсем не лечили его... И злость на больницу, на всех врачей больницы, хватала за горло, давила и передавливала его. Нельзя и нечем было больше дышать. Внутри рос комок удушья, который невозможно было откашлять или выплюнуть. Топтала ногами хрусткий снег, спешила к остановке. Но больше злости и гнева рос в душе страх. И отгоняла эти мысли. И запрещала себе думать: - А, может быть, халатность врачей, уже убила моего ребенка, я просто об этом пока еще ничего не знаю?...