в моей смерти прошу винить Андрея П.

К Андрею тянут руки с десяток фанатов, желая хоть ненадолго прикоснуться к кумиру. Андрей отдает им всего себя. Впрочем, как и всегда. Он растворяется в чужом внимании, в чужой любви. Серафим рядом. Отпусти чужие руки, возьми его. Но Андрей бросает лишь мимолетный взгляд. Ну посмотри же на меня. Зацепись глазами. Я тебе клубнику принесу и в декабре, и в январе, и в феврале, и чуть-чуть попозже. Не смотрит. Серафим думает, трезвым бы не решился, и опускается рядом с Андреем, обвивая ногу. Он проглатывает слова песни в смешке, минусовка убегает вперед. Андрей невесомо дотрагивается до макушки и снова отвлекается. И тут уже и песня кончается. Серафим бы просидел так еще вечность, прижимаясь к чужой ноге, но приходится отпустить. Я люблю тебя, а в ответ только жест сердечком, словно рефлекторно, словно наотъебись. Ну почему тоже не сказал? Вторая попытка уже на сцене. Невинные легкие поцелуи, чем ближе к губам, тем лучше. И снова признание, прямо в микрофон, прямо на весь зал. Ответь же. И снова молчит. Крышу срывает от обиды. Серафимом ведет безысходность, отчаянная попытка привлечь внимание и алкоголь, когда нас сцене, потеряв чувство какого-либо стыда готов был раздеться догола. И похуй на зрителей, в голове только одно имя вертится. А строчки песен летят с языка сами, их смысл не усваивается. И все равно Андрей ему только улыбается. Снисходительно, почти формально. Серафим вваливается за кулисы. В голове звон от громкой музыки и чужих криков, внутри все сжимается от несправедливости и боли. Андрея мало. Мало его внимания. Просто мало. И просто ничего лучшего не придумывает, как перерыть все ящики в гримерке, найти пачку аспирина, пластинку глицина. Новенькие, все таблеточки на месте. Серафим суматошно выдавливает каждую на ладонь, они падают, катятся по полу. Собирает, и в рот. Давится – за раз не получается, даже мелкий глицин будто в горле застревает после того, как его обильно запивают водой. Глицин вообще не так употребляют... И тем не менее, Серафим допивает все, что было, ну, может, парочка все-таки под стол закатилась. Андрею пару песен осталось. Успеет. —Серафим? — доносится из прохода. Хоть и в глазах двоится, но Глеба от Андрея отличить не сложно. Он срывается к нему на пол, тянет руки к лицу, заставляет на себя посмотреть Серафим не реагирует на него никак. Глеб трясет упаковки лекарств, убеждаясь, что они пусты. — Что ты сделал? Ты все это принял? —Я все это хаваю, у меня нет выбора, — отзывается Серафим. Ухмыльнувшись, отдергивает лицо подальше от чужих рук. — Уйди, ты не Андрей. —Чего? Сиди, я вызываю скорую. Уже не помнит как среагировал так моментально, но в следующий же момент телефон был выбит у Глеба из рук. Тот ничего не понимая потянулся за ним, но Серафим, пригвоздив к полу, был готов выломать пальцы. Глеб слабо отбивался, в глазах читалось только недоумение. Когда Серафима оттащили, сразу же сорвался к телефону. Федя крепко держал, сквозь тонну раздающихся матов и бессвязных криков пытался выяснить хоть что-то. Серафим орал, визжал как резаный, брыкался, пытаясь вырваться из захвата Феди. Глеб, положи трубку. Пусть Андрей... И Андрей приходит. Мокрый, разгоряченный, улыбчивый после концерта. Серафим обмякает, в миг переставая изворачиваться в чужих руках. Устремляет нежный взгляд влажных глаз на Андрея. Спасешь меня? Андрей в лице меняется, как по щелчку пальцев и даже ничего не спросив, только кидает взгляд на пустые упаковки на полу. Сразу же бросается к Серафиму. И тот утопает в его глазах, в его напряженном взгляде. Толком не слышит даже что Андрей говорит, что-то сходное с просьбой дать ему, нахуй, литрушку воды. Срочно. Совсем не сопротивляется, когда Андрей с силой держа за запястье тащит за собой. Он расталкивает по пути всех вокруг, бросает чтобы ничего не спрашивали, блять. И все же доводит до толчка. Давит на плечи, Серафим покорно опускается, почти падает на холодный кафель. Коленки пронизывает тупой болью, они начинают ныть. Андрей вливает ему в рот воду из бутылки, она разливается, течет по груди и по спине, вызывая дрожь. После пятого глотка Серафим отворачивается – уже не лезет. Его голову на месте фиксируют и заставляют пить еще, заливает в глаза. И все как тумане. И тесная кабинка, и белый замызганный унитаз прямо перед носом, и Андрей. Отчетливо чувствуются только чужие пальцы в рту на корне языка. Из глаз брызгают слезы. —Я люблю тебя, — едва шевеля губами хрипит Серафим после первого позыва. Андрей топорными движениями стирает ему рвоту с лица. —Я знаю. —Не знаешь, — парирует Серафим. Тело пробивает тремор, слезы падают с трясущихся век. По ту сторону кто-то дергает за ручку двери. —Занято, блять! — рявкает Андрей и вновь тянется к полупустой бутылке. —А ты меня..? — договорить не получается, Андрей приставляет ко рту горлышко, будто заставляет замолчать. —Давай еще. И Серафим склоняется над унитазом, надеясь вместе с полупереваренными таблетками выблевать внутренние органы. Желательно, сердце. Потому что именно там сидит экзальтированный образ Андрея, готовый ответить взаимностью на все чувства Серафима. Сидит и режет ножичком изнутри, исполосовывая душу.

***

Серафим не успевает толком прийти в себя по приезде в Петербург. И физически, и морально. Трещит и кружится голова, а в горло кусок не лезет после произошедшего. Но на это все равно по большей части. Удивительно все равно на физическое состояние становится, когда на душе скребут кошки. Выцарапывают до крови буквы, складывающиеся в одно имя. И это больнее, если бы Серафим впрямь на себе имя Андрея вырезал. А значит, не страшно. Значит, нужно. Значит, что он приедет. Главное замок на входной двери открыть. Станок ломается просто. Хрустит под ногами пластмасса, когда Серафим с размаху наступает. Лезвие впивается в подошву тапка, еще чуть-чуть и порезал бы ногу. Впрочем, какая разница. Решается долго отчего-то. Вертит в руках серебристую пластинку. Но Андрей по-другому не приедет. Занят. А желание его увидеть невыносимое. Зажав между зубов махровое полотенце, Серафим первый раз проводит лезвием по коже. По руке тонкой струйкой течет кровь. Не так уж и больно, ради Андрея можно потерпеть. Второй порез. Третий. Серафим даже увлекается – полосая руку, можно контролировать силу нажима. Вот сейчас крови будет много, а сейчас едва царапина останется. Но лучше когда много... Выплюнув полотенце из пересохшего рта, Серафим тянется к телефону. Пачкает экран липкими красными пятнами, фоткает искалеченную конечность и отправляет Андрею. И больше ничего. Только бы приехал... Хлопает дверь, наверное нараспашку оставил, будет холодно... Андрей врывается в ванную, Серафим не сдерживает облегченной улыбки. Приехал. Андрей любит его, конечно любит. Так любит, что даже не кричит как в прошлый раз, не злится. Действует как по инструкции, перевязывая артерию на сгибе локтя тем самым полотенцем. Серафим не отнимает взгляда от Андрея, а тот не смотрит в ответ. —Что с тобой происходит? — спрашивает он, промывая раны Серафима под лейкой душа. Серафим молчит и вздрагивает от жгучей боли на коже – Андрей льет перекись. С собой что-ли принес? Какой он заботливый. Какой понимающий. Какой нежный. Дует на ранки, гладит по руке. Серафим молчит и полностью отдается аккуратным касаниям Андрея. Он успокаивает, проводя пальцами по здоровой коже. Старательно бинтует. Серафим молчит и понимает, что никогда не забудет руки Андрея на своих собственных.

***

День рождения грустный праздник, говорят многие. И Серафим грустный человек. Но все равно он радуется как ребенок чужому празднику. Долго обнимает Андрея, прижимая к себе до хруста в ребрах. И отпускать не хочет. Андрей в этот позволяет висеть на себе сколько угодно. Разговаривает с кем-то через спину, вроде, даже успевает что-то выпить, а Серафим все обвивает его шею, уткнувшись носом. Андрей отстраняется, предлагая тортик. Серафим не ест сладкое. Серафим только пьет. Пьет и наблюдает как пьет Андрей. Весь вечер. А потом в какой-то момент не выдерживает. Целует Андрея в сладкие от торта губы. Облизывается лнет ближе. Трогает везде. Скользит ладонями по бокам, по груди, по обросшему лицу. Андрей не двигается. А у Серафима от волнения даже кажется, что музыка перестает долбить из колонок. Не кажется. Отталкивают в грудь. На Серафима устремляют охуевший взгляд несколько пар глаз. Глеб роняет бокал на ковер, выглядит странно, он даже не разбивается. Андрей опять не смотрит, только рот тыльной стороной ладони вытирает. И вдруг, нарушив гробовую тишину, произносит: —Мне кажется, тебе пора, — а голову так и не поднимает. И Серафим ему подчиняется. Вскакивает с дивана и в такой же тишине сваливает из квартиры, не забыв гитару. И взял же зачем-то с собой, думал сыграет Андрею что-то. Выдержки хватает на ступеньки четыре, а потом он просто сваливается трупом, облокачиваясь на зеленую стену обшарпанного подъезда. Внутри так больно, что тяжело дышать, что даже нет сил ударить кулаком со злости по ступеньке. Потому что и злости нет. Только боль, разливающаяся по всему телу так, что чувствуется физически. Такую боль хочется вылить, выстрадать, выдавить, снова выблевать. И Серафим вжикает молнией на чехле гитары. В голове почему-то только одна песня играет нескончаемо. Повторяется по кругу изо дня в день. Серафим подбирает аккорды на слух, гитара звучит расстроенно, но нет желания ее настраивать. Ни малейшего. Бьет по струнам. В подъезде эхом раздается фальшивая мелодия. Нескладно меняются все обращения в женском роде на мужской. Серафим не поет. Поет его сердце. Поет на весь подъезд так, чтобы Андрей услышал. «Ты не знаешь меня даже по имени, Но я снова у тебя спиной, Ты задел все живое внутри меня И один шагаешь снова домой...» «Я сделал бы тело себе из твоего запаха, Я двери сносил бы с петель, чтоб ты заплакал, Я продал бы душу, затем отнял обратно, Чтоб ты любил меня неадекватного!» «Где ты? Я бегу за тобою Разрываясь мечтою, Растворяясь в ночи, Не молчи!!!» Срывается на крик, рвет голос, стараясь перекричать собственное эхо и собственные мысли. Из глаз бегут слезы, руки на гитаре не слушаются, недожимают аккорды. Дыхания не хватает, воздух кончается, хлопает дверь. —Да что же ты творишь, блять?! — грохотом раздается голос Феди. Серафим не замолкает, пока гитару из рук не вырывают. —Пою, — слабо отвечает Серафим на порядком севшим голосом. Он не хочет говорить с Федей, от вообще не хочет говорить. Он хочет петь, хочет не чувствовать боль внутри. Но все же принимает сигарету из чужих рук. —Как тебе помочь? — погодя, спрашивает Федя и протягивает зажигалку. —Себе помоги, — огрызается Серафим. — Мне только Андрей поможет. Я его люблю. —Ты его не любишь, — отрезает Федя после глубокой затяжки, — любил бы, не делал бы всего этого, — он обводит взглядом подъед, гитару, перебинтованную руку Серафима. —Заткнись! Слышишь, заткнись! — цедит сквозь зубы прямо в лицо Феди. Тот не мигает. Серафим тушит тлеющий окурок о запястье, где нет бинта, задушенно шипит и встает. — Я ухожу. Передай Андрею, что я буду его ждать. —Он не придет. Серафим разворачивается на лестнице. Смотрит пустым взглядом на Федю. Федя смотрит печально и отчего-то совсем хреново становится. Не беспокойся обо мне, Федь. Беспокойся о тех, кому еще можно помочь. —Тогда... — Серафим мешкается, но лишь на секунду. — Тогда, ты был хорошим другом, Федь... —Ты когда-нибудь доиграешься, Серафим. И это звучит как вызов. Серафим несется по лестничным проемам, переступая сразу по несколько ступенек. Упадет, сломает ногу, все равно. Пусть сломает. Какая разница. И будно чувство легкой эйфории наступает неожиданно. Несет в какую-то пятерочку, за ней – домой. Серафим переминается у двери. Закрыть или оставить открытой? И принимает решение. Закрытые форточки. Плита. Четыре конфорки. Резкий технический запах, заполняемый все пространство. Серафим ест торт большой ложкой прямо из упаковки. Как же давно не ел сладкого... Отчего-то слезятся глаза и так хочется спать. Серафим проводит по забинтованной руке, вспоминая невесомые касания Андрея. Проводит языком по губам, и точно как тогда ощущает приторный поцелуй. Вот бы он приснился сегодня. Таким нежным. Таким родным. Таким, каким он не может быть в реальности. В подъезде кто-то уверенно дергает за ручку двери. Не поддается. Серафим доигрался.