Друг

Олег плохо помнил своих родителей. Отца вообще не знал: кто из вечной толпы в коммуналке им являлся, было не угадать. А мать он видел только по праздникам, когда бабушка отводила его к ней. Бабушке было уже много лет. Волков никак не мог выучить, сколько именно, но она определённо была старше любого, кого он знал. Бабушка плохо видела, зато у неё были очень тёплые руки и ласковый голос. Когда Олегу исполнилось шесть, бабушка тихо умерла в постели. Вместо матери его к себе забрала тётя Маша, но буквально через полгода у неё появился дядя. Пахло от него так же, как от коммуналки, где жили родители. Руки у него были волосатые, с большими крепкими кулаками. От кулаков этих доставалось и тёте Маше, и ему — иногда за дело, иногда просто так. Особенно больно дядя бил, когда Олег пытался вступиться за тётю. Так он и оказался однажды в больнице с сотрясением. Туда же нагрянула опека. «Мы едем в хорошее место, там никто не будет тебя бить». Он хорошо запомнил дорогу, чтобы потом вернуться: троллейбус, ревущий вагон метро, затем электричка с деревянными сиденьями. Потом, правда, узнал, что у метро четыре линии, и ни станции, ни номера маршрутов он не запомнил. В интернате его действительно никто больше не бил. Зато ему, бывало, приходилось. — Ну что, Шизика мочить сегодня будем? Олег затаил дыхание и перестал жевать, услышав речь из-за соседнего стола. — Конечно, пора. Пока этот обдолбыш ещё кого не подпалил. Олег повернулся к окну, а глаза скосил вбок. Говорили Бугай и Сивый, два старшака, ну как старшака — года на два старше, то есть почти на целую вечность, и на голову выше. — А это точно он? — Да он, он! Тéмур видел, как Шизик возвращался тогда с пляжа один. А потом нашли их трупаки. Не сами ж они загорелись! Странное имя, подумал Олег. Не слышал раньше такого. Еврей, что ли? — Ты не будешь? Олег аж вздрогнул, оборачиваясь. Разговор сбоку стих. Рядом с их столом стоял рыжий пацан из первой группы. — Чё — не будешь? — не понял Олег. Рыжий указал пальцем на щепоть тёртой, пересыпанной с сахаром моркови в пиале — неаппетитно подсохшей и явно не первой свежести ещё когда её готовили. — Вот, — рыжий протянул свою нетронутую порцию и торопливо стряхнул склизское пюре вместе с котлетой на олегову тарелку. — Отдашь теперь? — Забирай, — кивнул Олег. Морковь было не жаль совершенно. — Можешь тут сесть, — добавил, когда тот сграбастал пиалу своими замызганными, в окровавленных заусеницах пальцами. Рыжий постоял, буравя взглядом соседей Олега. — Не хочу, — заключил наконец и двинул к раздаче, на ходу поглощая морковь. Не руками и не вилкой, а, запрокинув голову, просто ссыпал её себе в рот. Оставив опустевшую тарелку у мойки, пацан побрёл к выходу из столовой. И стоило ему поравняться с дверьми — Бугай с Сивым, не сговариваясь, встали из-за стола и тоже пошли к выходу, оставив тарелки на столе. Хотя за такое могли и ужина лишить. Олег с сожалением посмотрел на дармовую котлету. Но кусок в горло отчего-то больше не лез. В длинном коридоре они разминулись, и на несколько долгих мгновений Олег потерял старшаков из виду. Но потом услышал: стукнула дверь, потом раздался истеричный вопль. Бросился к туалетам, и правда: там они его били. И совсем не так, как бьют в драке во дворе, нет. Олега даже оторопь на секунду взяла, воспоминания нахлынули: вот так же дядька тёть Машу прижимал ногой к полу. А потом размахивался этой ногой и… Олег кинулся вперёд, ухватил Сивого со спины — попытался если не оттащить, то хотя бы отвлечь на себя. — Беги давай! — крикнул Волков рыжему, а в следующее мгновение ему в бок прилетел чужой локоть. Затошнило, перед глазами всё вспыхнуло алым; сквозь эту пелену он смотрел, как в замедленной съёмке: вот к нему ринулся Бугай, споткнулся о рыжего и всей своей тушей жирной влетел в Сивого. Оба повалились на грязный, зассаный кафель, от воплей и грохота зазвенело в ушах. Потом перед ним возник рыжий, сгрёб за руку и с какой-то неожиданной, непреодолимой силой потянул прочь. Они бежали быстро, гонимые оглушительным топотом старшаков сзади. Успели, к счастью, добежать до кабинета дежурного воспитателя — здесь шуметь уже было опасно, могли выпороть. Старшаки покривлялись издалека, жестами продемонстрировав, что собираются с ними сделать. Но ушли в итоге несолоно хлебавши. — Это ты, получается, Шизик? — спросил Олег, отдышавшись. — Сам ты шизик, — окрысился рыжий. У него был разбит нос, кровь смешалась с соплями-слюнями и хлестала так, что измазала пол-лица, изгваздала рубашку. — Я не Шизик, я Олег, — возразил Олег, достал из кармана затасканный платок и протянул ему. — Волков. Можно Волк. — А я — Серёжа, — фыркнул тот угрюмо, выдувая ноздрёй кровяной пузырь. — Серый, получается, — заключил Олег и в каком-то странном порыве заботы сам принялся вытирать ему лицо. Ночью того же дня Олег резко подскочил в постели, когда что-то плюхнулось ему на ступни. Нет, не что-то, а кто-то. Он рывком сгрёб потенциального обидчика, но оказалось, что это всё тот же рыжий. Точнее, Серый. — Ты чего тут? — спросонья Олег не сразу осознал, что тот пытался присесть на краешек кровати, но впотьмах промахнулся. — Я пошёл в туалет и наткнулся случайно на одного из них, — прогундосил Серый и ссутулился, словно стараясь сделаться меньше. — Караулит теперь там. Я не знал, куда ещё пойти. «К воспитателям, идиотина», — подумал Олег. А вслух сказал: — Идём. И, пересилив желание провалиться обратно в сон, поднялся с кровати и потащил непутёвого за собой. Крепко заснуть Олегу в ту ночь так и не удалось. А стоило лишь задремать, как приснился Серёжин душераздирающий вопль. Сердце зашлось, совсем как когда тётю её хахаль бил — Олег вскочил, не помня себя выбежал в коридор и стоял там как истукан добрых десять минут, вслушиваясь, не скрипят ли где старые половицы, не доносятся ли глухие, хорошо знакомые звуки ударов.