Друг

— Елена Владимировна, вот, держите билеты, и распишитесь за командировочные. Леночка расписалась, и старшая смерила её неприязненным взглядом. — Хорошего вам отдыха, — кисло улыбнулась бухгалтерша, с которой они три дня ругались на повышенных тонах. «И вас туда же», — подумала Леночка и торопливо зашагала прочь из пыльного кабинета — прямиком в тёплое лето. Леночке было двадцать лет, она училась в педе и подрабатывала сменами в интернате. Летнюю ей обещали засчитать за практику, и вот она всеми правдами и неправдами добилась сопровождения единственного ребёнка, которого отправляли в «Орлёнок». Да, летом весь интернат вывозили в какой-то старый, с советской эпохи не изменившийся лагерь в Ленобласти. А Серёже Разумовскому как единственному участнику и призёру олимпиад вручили путёвку на юг. Вручили торжественно — после того, как Леночка оббила все пороги, узнав, что одна из старших попыталась прибрать путёвку к рукам и отправить по ней свою дочь. Вот только Леночка не ожидала, что восстановленная справедливость принесёт кругом одно разочарование. Разумовский, как узнал, с неделю прорыдал в уединении, даже волосы выпадать начали. Леночка то успокаивала, то ругалась, то расписывала, как на юге хорошо. Но Серёжа это и сам, скорее всего, знал, и всё равно вёл себя так, будто его в ссылку отправляют. Почему, Леночка долго понять не могла. Но в день Х пазл сложился сам собой. Пока все толкались у входа в горбатенькие автобусы, торопясь первыми занять места у окна, Серёжа стоял в сторонке и о чём-то шушукался с Олегом Волковым. Точно — Леночка едва сдержалась, чтобы не треснуть себя по лбу ладонью — Серёжа ведь вечно ходил за ним хвостиком. А потом сдал экзамены экстерном, чтобы перепрыгнуть из третьего в пятый класс и учиться с ним в одной параллели. — Вот только попробуй какую-нибудь херню сотворить, — Леночка услышала конец их диалога, когда они последними подошли к автобусу, она была замыкающей. — Я тебе не прощу, если ты туда не поедешь. Они с Серёжей отправлялись вместе со всеми, только на перроне их пути разделялись: интернат садился на электричку, а Серёжа с Леночкой — на поезд. Стоило зайти в вагон и найти свои места, как он побежал к окну, прижался к стеклу лбом и, кажется, перестал реагировать на внешние раздражители. — Будешь чай? — Леночка, отлучившись к проводнице, принесла два стакана в железных подставках. Серёжа такие, наверное, и не видел ни разу; раньше ему нравилось всё новое и необычное — но в этот раз он едва бросил взгляд, мотнул головой и снова прилип к стеклу. И лишь когда электричка — вдалеке, на шестом пути — тронулась и покатилась по рельсам, мальчик медленно, с отсутствующим видом опустился на сиденье. — Ты ведь раньше не ездил на поездах? — Леночка присела рядом. Серёжа задрожал, вцепился в колени, до крови их царапая. Ещё немного, и случится истерика — она уже была такому свидетельницей. Надо было срочно его успокоить. — Я так хотела Олеже тоже путёвку на юг выбить, — выпалила Леночка, гладя Серёжу по плечу. Она не знала, что говорить, и говорила первое, что в голову приходило. — Говорили, не положено. Тогда думала выкупить, но она стоит как десять моих стипендий. В вагон заходили всё новые люди, толкались в узком плацкартном проходе, шумели; становилось душно, а Серёжу натурально колошматило. Леночка заключила его в объятия и продолжила тише, ему на ухо: — И с Олежей самим говорила, хотела узнать, может, сделать так, чтобы ты, наоборот, не поехал? И он, представляешь, меня поколотить обещал, если я так сделаю, — Лена осторожно рассмеялась. — Сказал, что на юге овощи и фрукты свежие, а ты только их и ешь, да еще лапшу или гречу без подливы, так что если ты, мол, не поедешь, он тебя туда на пинках доставит. И ещё, кстати, очень просил привезти ракушек. Он тебе не говорил? Серёжа всхлипнул ей в плечо, и Леночка выдохнула с облегчением. Это был не приступ. Он просто плакал. На море Разумовскому сразу не понравилось. На солнце он сгорал в считанные секунды, и Леночка в первые три дня вылила на него всю бадью своего крема. С отрядом зато повезло: кажется, тут все, как на подбор, были тщедушные олимпиадники — неагрессивные, незлобливые. Несколько девочек по очереди увивались за ним, но Серёжа их как будто демонстративно не замечал — всё читал в беседке книги из лагерной библиотеки (привезенные с собой он проглотил ещё в поезде) да гулял в гордом одиночестве или в компании очкариков из шахматного клуба. Не считая пары разбитых девчачьих сердец, всё было хорошо. Довольная собой, Леночка расслабилась и всё чаще оставалась вечерами у костра с вожатыми. Серёжа рано понял, что человеку в этом мире нужно быть сильным. Даже в Другой жизни это работало: он пытался помогать маме нести авоськи из магазина, и мама очень смеялась. Или, когда возвращался с работы отец, хватал его тяжёлый чемодан и кое-как тащил в кабинет, волоча по полу. Тогда они смеялись оба, мама с папой. Но быть слабым ему тоже нравилось. Как во время болезни, например — тогда вечно занятая готовкой, уборкой и печатаньем на машинке мама бросала все дела и большую часть времени проводила у его постели, читая ему сказки. Та, Другая жизнь закончилась одним днём, точнее, ночью — под звук бьющихся окон и зловещие хлопки, раздающиеся из зала. Трясущимися руками мать спустила его на землю из окна (этаж был первый, они жили в доме за городом) и сказала: «Беги, Серёжа!» Это последнее, что Серёжа от неё слышал — не считая душераздирающих криков потом. Он убежал в сад и спрятался в огромных, далеко над головой смыкавшихся кустах малины — нырнул в них, как в море. Лицо и плечи потом саднили от царапин, но даже это не помогало отвлекаться от маминых криков. Тогда ему пришлось быть и сильным, и слабым одновременно: плакать, но беззвучно; спрятавшись, терпеть и слушать крики, доносившиеся из дома бесконечно долго. Потом вдруг стало тихо. Потом он услышал тихий треск и, выглянув из кустов, увидел, как дом полыхает, объятый пламенем. Потом — сильно потом — он узнает непонятное, но страшное слово «опэгэ»; увидит фото мамы с папой по телевизору; выбежит навстречу пожарным в истерике. Наверное, в другом порядке — но память того времени похожа на мутные разноцветные осколочки в калейдоскопе, и Серёже кажется, что порядок был именно такой. На море было скучно: плавать он не умел и учиться не стремился, с мячом играть не любил, салочки ненавидел, а солнце обжигало так, что кожа слезала пластами. Будь его воля, он бы просто просидел в корпусе с книжками всю смену. Но как только Елене Владимировне казалось, что он «пригорюнился», она начинала ему докучать. Приходилось делать вид, что он обсуждает с шахматистами партии, и не прогуливать кружки — лишь бы только мозг никто не выносил. Но однажды его терпение и выносливость были вознаграждены. — Хочешь с Олегом поговорить? — спросила Елена Владимировна однажды после полдника. — В смысле? — встрепенулся Серёжа. — В прямом, — рассмеялась она. Серёжу немного раздражала эта её смешливость, но ей многое можно было простить. К тому же, она без конца упоминала Олега, и почему-то это помогало заткнуть назойливый голос в голове. Разумовский, переступая через себя, даже сам поддерживал эти разговоры — от них почему-то становилось так спокойно на душе, хоть и немного тоскливо. — У меня телефон Гарика есть… в смысле, Гарика Рахматовича, он сейчас дежурит с ними. Я скажу, чтобы Олеже трубку дал. Только недолго, ладно? Дорого по межгороду звонить. Серёжа даже не пытался скрывать волнения — все равно сердце стучало так, что в соседней комнате было слышно. — Алло! — от знакомого голоса в трубке почему-то всё свело внутри. — Привет, Волк! — выпалил Серёжа. В горле пересохло, да и добавить было нечего. — Привет, Серый, — послышалось в ответ. Потом оба замолчали на несколько секунд. — Ну что ты там? — Да ничего. А ты? — Ну, тоже. В поход вот ходили, сплавлялись по реке, — в голосе Олега слышалось довольство. Сергей вмиг пожалел, что его не было с ними. — Ты там ешь нормально-то хоть? — Да нормально, — проворчал Сергей. — Тут вкусно кормят, не как у нас. И сладкого куча. Вчера килограмм инжира сожрал. — Это ещё что? — Ну, ягода такая. Хочешь, привезу? — Нахрена? Сам ешь! — Да он тут на каждом кусте… — Я сказал, сам ешь! И это, меня тут зовут, короче, — микрофон и правда зацепил оживленные оклики. — У нас турнир по волейболу, с тихвинскими. Пока ведём. — Ну удачи, — сказал Сергей, но почти сразу спохватился: прозвучало холодно. — Втащи им там! — Спасибо, — он вернул Елене Владимировне телефон. Серёжа опешил, когда впервые увидел Олега после разлуки тем летом. Волк как будто сделался выше, шире в плечах, загорел — что иронично, куда сильнее, чем отдыхавший на юге Разумовский: тот в основном обгорал, а вернулся неделей раньше и успел облезть до своего исходного бледного состояния. «Красивый», — неожиданно подумал Серёжа и отчего-то вспомнил, как к нему на море липла Людка. Интересно, а к Олегу кто-то лип? — Серый! Внутри всё отчего-то вдруг скрутило до боли. — Фига ты белый, — Олег сгрёб его за руку, приложил рядом свою. Разница была и правда феноменальной. — Ты точно на юге был? Вместо ответа Серёжа сунул ему горсть черноморских ракушек, которые носил в кармане рубашки всё это время.