По вторникам и субботам

Пацан приходит в обычное для него время. Не вспомню, когда начинаю следить за его визитами, и тем более не скажу, когда именно запоминаю график — это вовсе не то, чем я горжусь. Но вечера вторников и суббот резко становятся чуть менее унылыми, чем все остальные дни. Слышал бы меня кто из начальства — я б давно уже целовал входную дверь клуба с расчётным листком на руках. Не сильно заинтересованных в работе людей они стараются тут не держать, а я, если говорить положа руку на сердце, заинтересован разве что в деньгах сверху и в чаевых, которые капают весьма хорошо даже несмотря на моё вечно недовольное лицо — предмет частых жалоб мужиков за сорок. Но не буду лукавить: кроме деньжат меня ещё интересуют эти самые вторники и субботы. О том, почему пацан выбирает именно эти дни, я не спрашиваю. Наверняка подстраивается под обстоятельства: учёба, работа, жизнь с этим его прихвостнем Жаном. Мне всё равно до момента, пока он приходит; если перестанет — а однажды это, скорее всего, случится, — вот тогда уже буду беспокоиться. — Смотри, — малышок Конни подходит ко мне. Стакан в его руках натёрт до такой степени, что ослепляет — в начале недели клиентов не очень много, и он занимает руки уборкой. Молодец, моя школа. Мне даже не нужно смотреть в ту сторону, в которую он указывает, я прекрасно знаю, что именно там увижу: Эрен Йегер спускается по лестнице в клуб. Кто бы мог подумать, что спустя пять лет после нашего громкого и яркого расставания пацан наконец обучится стабильности; я наблюдаю, как на верхних ступеньках сначала появляются его ноги — охуенные, длинные ноги, которые за эти годы, кажется, становятся только длиннее, — как после показывается очередная нелепая рубашка, ассортимент которых за эти месяцы я уже успеваю изучить практически досконально, и как после появляется он сам. На лице пляшут тени и красочные всполохи от светомузыки, на голове — всё тот же вечный пучок с выбивающимися из него прядями. Буквально через полчаса я буду тянуть за этот пучок, втрахивая поджарое, гибкое тело Йегера в дверцу местной уборной. Эрен, правда, сегодня отчего-то никуда не спешит. Ломает свой собственный график — а вместе с ним и мой, конечно же, — заказывая огромный, нелепый, как его рубашка, и до ужаса странный коктейль. Я не понимаю, почему он всё ещё в нашем меню и почему пользуется спросом; от вида пацана, который обхватывает губами белую трубочку и кривится, как только пойло касается языка, я начинаю так же кривиться сам. Иногда мне кажется, что кошачья моча была бы вкусней. Не то чтобы я пробовал, конечно. — Тяжёлый день? — спрашиваю, соскребая со дна остатки вежливости и участливости. Тяжесть и сложность жизни Йегера могла волновать меня раньше, когда он пропускал занятия, чтобы прискакать на очередную свиданку со мной, или когда задерживался на обеденном перерыве, только чтобы успеть подставиться мне в очередном относительно людном месте — секс в уборных, кажется, заводит его все эти годы. Не скажу, что этим достижением горжусь — но этому учу его именно я. Эрен выгибает бровь, отрывает взгляд от напитка, подсаживается к барной стойке чуть ближе. Влажные подушечки пальцев, собиравшие конденсат на холодном стакане, внезапно касаются моей ладони. Руку не отдёргиваю, но хмурюсь так, словно планирую что-нибудь ему за эту вольность откусить. — Тяжёлый, — проговаривает он. Губы снова обхватывают соломинку, а я не могу перестать таращиться. Приходится прибегнуть к радикальным методам и отвернуться вовсе, достать бутылку и отойти к другому клиенту — мужик, в отличие от Эрена, приходит сюда каждый день и заказывает одно и то же. Вот это стабильность, думаю я каждый раз и не могу решить, нравится ли она мне или всё-таки отталкивает. Стабильность же Йегера хороша — хоть я и отрицаю и буду до последнего отрицать свою к ней привязанность. О моей всё ещё оставшейся привязанности к пацану лучше не говорить вовсе. Вернувшись к мальчишке — хотя он, само собой, из мальчишки вырастает довольно давно, — я осознанно позволяю себе допустить ошибку: — Опять этот твой конемордый? Взгляд не отвожу, даже когда Эрен впивается в меня своим. На эти глаза я мог бы смотреть долго, но лучше, конечно, не в рабочей обстановке. — Моя жизнь не крутится только вокруг него, Леви, — слышу я в ответ и понимаю: кто-то сегодня явно не настроен на болтовню. На Эрена это не сильно похоже, обычно он треплется не затыкаясь, вываливая на меня всё, что случается с ним со вторника до субботы или с субботы до вторника. Он знает, что эта информация мне уже ни к чему — нас не связывает абсолютно ничего, кроме секса в туалетных кабинках, но он почему-то продолжает пичкать меня событиями своей жизни. Что удивительно, я ни разу его не останавливаю. Что не удивительно, а даже немного пугает: этих рассказов я жду, потому что событиями в своей собственной жизни мне хвастаться не приходится. Их там до ужаса мало, и все они до безумия однотипные. — Конечно, не крутится, — бросаю я Йегеру. Разговор не клеится, зато Эрен словно приклеивается к своей трубочке, опустошая содержимое стакана куда быстрее, чем обычно. Пытаюсь представить, как эти же губы будут обхватывать мой член — пацан делает это часто, что позволяет не сильно напрягать фантазию, — и почти пропускаю следующий вопрос. Добавки ему, значит, захотелось. Уговаривать попробовать что-то получше и поинтереснее не стремлюсь; выборы Йегера как в плане коктейлей, так и в плане жизни меня больше злят, чем устраивают — и сегодня раздражение успевает пронестись по телу в первые двадцать минут его пребывания здесь. Совсем не то состояние, в котором я бы навязывал ему свой выбор. Он не послушает, а я заведусь только сильнее — хотя, до этого «‎сильнее»‎ и так не очень долго осталось. Весь следующий коктейль Эрен молчит, а я пытаюсь занять голову и руки, обслуживая других клиентов. До ночи ещё далеко, и до будничных завсегдатаев тоже; Эрен всегда выбирает время, когда проще улизнуть в уборную и не подставить при этом никого из нас. Иногда мне кажется, что он приходит так из уважения ко мне. Глядя на его хмурые сейчас брови, мысли об уважении улетучиваются почти сразу же. — Подменишь немного? — я ухватываю Конни за локоть, стоит ему вернуться из зала за стойку. К столикам в помещении я не хожу — не действуют ни уговоры, ни надбавки, и я остаюсь за баром словно к нему приклеенный. Спрингер ухмыляется. Он растягивает губы в ухмылочке каждый вторник и каждую субботу, совершенно точно зная, куда ухожу я и куда уходит Йегер. С мальцом у нас негласный уговор всё то время, что он тут работает — и всё то время, пока сюда приходит Эрен, — и согласно ему я прикрываю Конни точно так же, как прикрывает меня он. Его девчонка не слишком любит запираться в тесных кабинках местного туалета, зато любит сбегать с ним на парковку. Ну, каждому своё. «Моё»‎ наконец приканчивает второй коктейль и облизывает губы. Эрен всегда поднимается и шествует в уборную без слов — он прекрасно знает, что я пойду за ним следом. Иногда я начинаю думать, что он прекрасно знает и другое — что я попросту не могу не пойти. Эта мысль заставляет мурашки бежать по коже под форменной чёрной рубашкой. И мне бы хотелось сказать, что всё происходит как в кино: по щелчку пальцев, будто из-за какой-то вспышки внутри люди накидываются друг на друга, сшибая плохо прикрученные к стене раковины, но с Йегером всё получается совсем не так. Вернее — сегодня всё иначе. Он оборачивается ко мне, стоит только захлопнуться за нами двери уборной. Вмиг оказывается так близко, что в любой другой день схлопотал бы кулаком в живот за такое грубое нарушение личного пространства — но он тянется к защёлке на двери, которая при желании всё равно не сможет удержать желающих отлить, а после ухватывает меня за плечо, пропихивая вперёд себя прямо к не очень ровному ряду кабинок. За всё то время, что Эрен таскается в этот клуб, мы успеваем опробовать каждую из них. В первой, у стены, ужасно дует из вечно приоткрытой форточки. Во второй плохо работает сливной бачок, хотя ощущение, что кто-то находится по обе стороны от тебя, заводит до желания спустить прямо себе в штаны, не дожидаясь чего-то большего. В третью, у другой стены, Эрен впихивает меня сейчас, резво разворачивая к себе лицом — так, словно в нём сейчас не плещется больше пол-литра дрянного и высокоградусного пойла, — и толкает на прикрытый крышкой унитаз. Ничего нового и удивительного: он опускается передо мной на колени, так, как делает почти всегда, и так, как мне нравится — я мечтаю об этом с момента, как опускаю соломинку в его стакан. Длинные пальцы на ура разделываются с моими штанами; за все свои визиты Эрен прекрасно учится управляться с рядом пуговиц вместо привычной молнии на моей форме. Остальному Эрену учиться не нужно вовсе: впервые он отсасывает мне больше семи лет назад, и за это время его навыки становятся едва ли не идеальными. Думать о том, как часто и как хорошо Эрен сосёт этому своему Жану, оказывается неприятно. Йегер, впрочем, уплывать глубоко в мысли не позволяет, дёргая за резинку белья и оттягивая её вниз. И я наконец исполняю мечту всего этого вечера: ухватываю растрёпанный пучок на его затылке и буквально натягиваю его на свой член. Момент, когда у меня встаёт, я отследить уже не могу — начинает казаться, что ещё тогда, когда длинные ноги показываются на ступеньках на входе в клуб. Пошлый стон срывается с губ — удивительно, с моих, а вовсе не с его. Ощущение, что его услышит даже Конни там наверху. Эрен же соскальзывает губами с моего члена, попутно проводя языком по всей его длине, и хмыкает, поднимая на меня взгляд своих нереальных глаз. Вот уж куда не устал бы смотреть даже спустя семь лет. — Заждался, да? — спрашивает он. Знает, что утвердительного ответа не получит — вообще не получит никакого, и максимум, на что я буду способен, так это бросить что-нибудь вроде «работай ртом дальше, пацан»‎ и притянуть его за волосы обратно к себе. За волосы я его и правда дёргаю снова — но молча. Он успевает хмыкнуть ещё раз, прежде чем его рот опять оказывается занят, и отрывается от меня уже когда весь исходится стонами, и когда я устаю сидя на толчке вскидывать бёдра, чтобы толкнуться в самую его глотку. С субботы проходит два с половиной дня, но я и правда заждался. Моя сексуальная жизнь после расставания с Эреном скатывается в её полное отсутствие, которое только совсем недавно начинает сменяться скучными позами и тесными объятиями после, от которых меня чаще всего тошнит. Йегер, кажется, знает об этом всё на свете, хоть я, в отличие от него, не вываливаю все подробности с порога. — Эрвин так не делает, да? — губы растягиваются в широкой ухмылке, когда он снова отрывается от почти изнывающего уже члена. Пальцы обхватывают его кольцом у основания, и я могу разве что зашипеть в ответ — но никак не выдавить что-то на его вопрос. Здесь мне нечем его удивить, а подтверждать его выводы совсем не хочется; при мыслях об Эрвине, о сексе с ним и о той разнице, которую мне сейчас показывает Эрен, внутри начинает закипать злость. Вторую ошибку за вечер я тоже допускаю осознанно: тяну за растрепавшийся уже пучок, чтобы заткнуть Йегера поцелуем. Язык толкается в его рот, стоит только коснуться губами его губ, но он совершенно не против — я все эти семь лет знаю, что Йегер обожает целоваться. А он знает, что об этом знаю я. Очередной протяжный стон устремляется прямо мне в глотку. Это заводит куда сильнее пошлых словечек и фраз; этот стон немного глушит клокочущую во мне ненависть, но глушит недостаточно — я ухватываю Йегера за волосы сильнее и оттаскиваю прочь, на этот раз вырывая у него стон куда более обиженный и разочарованный. Не хочу себе признавать, но мне нравятся они все. Любые звуки, которые издаёт Йегер в пределах туалетных кабинок — хотя ладно, и за их пределами тоже, — всегда устремляются прямиком мне в пах. Даже спустя эти семь чёртовых лет. И Эрен об этом прекрасно знает. Определённо точно знает, пока расстёгивает свои собственные джинсы, плотно обхватывающие его ноги. Знает, что я их терпеть не могу — невозможно сдёрнуть, не прилагая огромного количества усилий, — и всегда надевает только такие. Пацан бьёт по всем моим слабым точкам, прекрасно осведомлённый о каждой из них. Это заставляет сдавленно стонать и опускать ладони на оголившиеся ягодицы в звонких шлепках сразу же, как у него получается стянуть штаны вниз по бёдрам. — Я готов, — выдыхает он мне в губы, сильнее отставляя задницу к двери. Ладонь ухватывает его за ягодицу, притягивая к себе ближе — зад у Йегера охуенный, и я не имею ни малейшего понятия, сколько времени он проводит за тренировками, чтобы держать себя в такой форме. При мыслях о пацане, восседающем на тренажерах, мне кажется, что я могу спустить прямо тут же. То, как именно он «‎готов»‎ и к чему он «‎готов»,‎ я понимаю не сразу. Приходится постараться, чтобы выудить из кармана запаянный пакетик со смазкой и не слететь при этом с толчка, но стоит развернуть Йегера к себе спиной и протолкнуть в него скользкий палец, как становится понятно, что именно он имеет в виду — Эрен растянут, и палец скользит в нём потрясающе легко. Два, впрочем, тоже. И даже три. И если по мнению пацана это должно было меня завести ещё сильнее, то всё случается едва ли не наоборот. Вместо полного возбуждения стона с губ срывается задушенный, сдобренный одной лишь злобой выдох. Скользкие пальцы покидают задницу Эрена только чтобы ухватить его за волосы и дёрнуть к себе; я перехватываю его другой рукой за живот и, поднимаясь на ноги, разворачиваю, толкая к унитазу. Он успевает выставить вперёд руки, упирается ладонями в бачок и оборачивается на меня. На лице, правда, ни грамма удивления или страха — он прекрасно знает, на что идёт. Либо же до его мозга наконец добираются те коктейли, сшибая все преграды и лимиты. Шорох фольги от презерватива, мне кажется, Конни наверху тоже слышит. Тишину вокруг нарушает разве что это, да шумные выдохи всё ещё оглядывающегося на меня Йегера. Музыка из клуба доносится до подвала с туалетами невнятным бормотанием, и только басы пробирают насквозь, заставляя всё внутри вздрагивать. У меня всё внутри не только дрожит, но и скручивается в узел, стоит вогнать затянутый в резинку член пацану в заботливо подготовленный зад. Вопрос, который бьётся у меня в голове в такт музыке сверху, я оставлю неозвученным, хотя мысли о том, кто именно растягивает Эрена — он сам или его чёртов Жан — будут занимать меня не только весь оставшийся вечер. Йегер, правда, будет стараться сделать всё, чтобы я кроме него ни о чём и не думал вовсе; он прогибается в пояснице так, что я просто не могу не устроить на его боках ладони, и толкается мне навстречу, словно бы от этого зависит его собственная жизнь. Желанием принять поглубже и порезче парнишка отличался ещё в те времена, когда желторотым юнцом ошивался у меня на пороге в ожидании очередной порции жадного и жаркого секса. В те времена мне казалось, что я давал ему абсолютно всё, что он только просит; жизнь и расставание показывают, что чего-то всё же ему не хватало. Об этом он так никогда мне и не говорит — но и я не стремлюсь эту информацию из него вытаскивать. Член не стремлюсь вытаскивать тоже, погружаясь в него мелкими и отрывистыми толчками; шлепки кожи о кожу разносятся на весь туалет, и я не представляю, как сильно бы горело сейчас лицо у Эрена, будь в соседних кабинках кто-то ещё, но он, я уверен, вовсе не захотел бы останавливаться. Об этом он не просил и не просит почти никогда. За семь лет я изучаю его самого и его тело достаточно, чтобы знать, как именно ему нужно; он же, в свою очередь, всегда даёт то же самое в ответ — даже сейчас, когда обхватывает свой член сам, начиная надрачивать, он оставляет мне возможность удерживать его обеими руками и дальше, лишая способности двигаться и насаживаться в ответ. Этот вечер продолжает отличаться от всех предыдущих и дальше, когда я кончаю — гораздо раньше, чем обычно, и гораздо более бурно. Попытки понять, что именно служит причиной — растраханный до меня зад пацана или моя злость, что копится внутри от этого — заканчиваются провалом, стоит Йегеру со стоном излиться себе на руку. Я не успеваю совершенно ничего: ни притянуть его к себе, заставляя прижаться спиной к груди, ни протолкнуть ему в рот всё ещё пахнущие смазкой пальцы, ни впиться в шею злым, раздирающим кожу укусом, который наверняка увидят все, включая этого его Жана. Я успеваю только негодовать, отчаянно и резко вбиваясь в податливое тело, и с тем же успехом успеваю остаться неудовлетворённым, несмотря на презерватив, который Йегер стягивает с моего члена и отправляет в урну, предварительно самостоятельно снявшись с меня и усевшись снова на крышку унитаза. — Можешь сколько хочешь убеждать себя, что тебе всё равно, — Эрен приваливается спиной к бачку, и мне на мгновение начинает казаться, что хлипкая конструкция развалится под давлением, но он не задерживается на месте надолго — встаёт и оттесняет меня к двери, поправляя бельё и застёгивая свои ужасно узкие джинсы. — Но я знаю, что это не так. Он выходит, не говоря больше ни слова. Моет руки в раковине — кажется, это тоже моя школа, — и поправляет волосы, завязывая пучок снова, прежде чем снять крючок защёлки на двери и выйти, впуская внутрь более яркие басы и весь шум, от которого нас ограждала эта хлипкая дверь. Я поднимаюсь наверх нескоро; закрываю дверь в кабинку и сижу в ней, пока сердце не прекращает колотиться так, словно планирует пробить собой рёбра. Конни встречает меня вскинутой бровью, наверняка замечая, что Эрен сваливает куда раньше меня, но вопросов не задаёт — за что я ему благодарен настолько, что буду готов прикрыть один лишний раз. И если поначалу мне кажется, что после этих слов Эрен не то что не заявится в субботу, а и вовсе не придёт больше, то ему удаётся меня в очередной раз удивить — он приходит на следующий день, в среду, окончательно и бесповоротно ломая привычный график из вторников и суббот. В эту же среду я говорю ему, что мне и правда не всё равно.