Жёлтый дым

Ближе к обеду их растолкала большая, кровь с молоком, женщина. Она, скрывая раздражение и усталость, сунула случайным гостям миски с плохо сваренной кашей и двинулась в противоположную сторону, сухо улыбнувшись. От завтрака пахло Ничем, будто человек чудесным образом приготовил воздух или воду, даже привычный привкус крупы отсутствовал. Для голодного желудка, однако, это явство было почти подарком. Антон сглотнул проступившую слюну и сел – вот такой еде он доверял больше, потому с удовольствием накинулся на жестяную посуду. В рюкзаке он отрыл единственную банку фасоли и цокнул: непредвиденные обстоятельства оставили его без провизии. Арсений что-то промямлил и распахнул глаза. Веки, сухие и болезненно тяжёлые, едва открывались, но пришлось разорвать песочную поволоку между кожей и белыми гладкими яблоками. Он поёрзал и уселся рядом с Антоном, через минуту Арсений, кажется, пришёл в себя и брезгливо покосился на кашу. Да, выглядела она в разы хуже пресловутого бичика из общаги, но выбирать не приходится. А ведь родители говорили ему, что однажды придётся есть самое последнее, если сильно припрёт. Такое довелось ощутить едва ли не впервые, ну ничего, компания располагала к отсутствию переживаний. - Ты, если хочешь, можешь съесть фасоль, а кашу мне отдать, – Шастун протянул ему покоцанную банку и подтолкнул, явно намереваясь выполнить задуманный обмен. Отказываться от подарков судьбы студент не планировал, поэтому взял жестянку. Антон улыбнулся сухим уголком губ и приступил ко второй тарелке. Куэро, как известно, жаловаться не могут и молча принимают всё, что преподносит им судьба. Возможно, эта идеология касается всех энсов, но в подробности Антон вдаваться не привык. Молча работать, выживать, находить своих людей – его жизненный план, почти трактат. Он терпелив и взращивал это качество в себе годами, хотя основу положили родители, но фундамент в одиночку домом не станет – кто-то должен возвести стену, настлать пол и смастерить крышу. Искательство стало способом, надёжным гарантом пропитания и достатка, а Шастуну требовалось поменять себя полностью, чтобы найти в этом опасном ремесле своё истинное место. И он ломал: дробил косточки, перешивал кожу, создавал новое лицо. Со временем всё прижилось, Антон уверен, что прежним стать не сможет никогда, да и не захочет. Он теперь таков – неважно, какие на то причины. Арсений опустил пустую банку на сухую землю и тяжело вздохнул. Им овладела какая-то пустая грусть. Он чувствовал себя нескладным инопланетным существом, которое вцепилось в единственного человека и боится остаться без него. Прошлая жизнь казалась выдумкой, всего лишь счастливым сном, а Антон виделся летописцем настоящей истории. Странно всё это, думать не хочется совсем, но нужно – нельзя ведь сваливать тяжкую ношу на едва знакомого человека. - Нам выдвигаться пора, смекаешь, где тут город? – Шастун аккуратно составил жестяные миски и встал. Его поза выдавала боль и недосып, но характер железно стоял на ином пути. Они поблагодарили местных жителей и с лёгким сердцем пошли в указанном направлении. Идти недалеко, но страшно скучно. Антон с серьёзным таблом не выглядит как заправский шутник или свойский скоморох, даже трогать такого не хочется. Попов несмело пинает камушек и тяжело дышит, невольно внимание пытается привлечь, а искатель и поддаётся: отпинывает допотопный мяч обратно и хмурится от разлетевшейся пыли. Глаза всё ещё неприятно болят, но жизнь пока не предоставила шанса с этим разобраться. Антон хмуро глядит вдаль и шёпотом проговаривает только ему известный план. Его чёлка смешно обвисла из-за частых касаний, а кожа на лице начала шелушиться, наверное, после внезапного пересыщения кислородом в воздухе. Губы он досадливо поджал и кивал чему-то в мыслях. Арсений честно старался не смотреть, но такие люди его всегда завораживали. Антон вообще выглядел подозрительно хорошо для своего образа жизни и внимание к себе привлекал почти не напрягаясь, какое-то таинственное обаяние скрывалось в нём и улыбалось Попову льстивой улыбкой. - Итак, расскажи что-нибудь. - Мне нечего рассказывать, я скучно живу, – говорить Антону действительно нечего, он существует в дне сурка уже столько лет, что представить страшно, зато мозг лишний раз не успевает перегрузиться, всегда находится в режиме лёгкой мозгоёбки, с которой возможно сосуществовать. Шастун видит себя серой посредственностью, к которой Арсений, такой на него непохожий, не подошёл бы при иных обстоятельствах. - Ну байки какие-нибудь городские, у вас же, считай, Чернобыль новый, – Арсений в эту романтику погрузился стремительно и скоропостижно в ней утоп, захотелось необычного, стрёмного и, обязательно, радиоактивного. Он вообще-то так и очутился около города, о котором слагали любые легенды, кроме романтичных и приятных. - Никакой у нас не Чернобыль, а в городе ничего особенного, просто каждый живёт своей жизнью: образования нормального нет, еды мало, работать почти негде, зато всегда с поджатой жопой, понимаешь, о чём я? Когда всю жизнь ждёшь говна, потом уже и не страшно на него наткнуться, – Антон давно не уходит в глубокие думы, он своё переосмыслил и по сто раз пересмотрел, даже не саднит. - Расстраиваешь, я столько нафантазировать успел. - Зомби-собак и кошек с двумя головами? Они мне здесь и не снились, может, весело было бы в лесу на такое создание наткнуться. Твои романтизации – проблема лично каждого прямоходящего, не мне с ними разбираться, – Антон будто и не хотел разговаривать, хотя на завершение разговора ничем не намекал. - Надеялся, что у вас хотя бы люди странные ходят, мафия какая-нибудь, – настолько глубоко в социальную начинку Фюмы никто не погружался, не успевал. - Так, ну местный барыга, считай, я и мне подобные, а энсы сами по себе странные. Мы же отдельно от вашего мира живём, совсем с ним не контактируем, для вас – вообще едва ли не дикари, но парочка впечатляющих, наверное, найдётся, – он поднял голову и протяжно вздохнул, как страдавший раком лёгких человек упивается свежими запахами, которые после выздоровления не означают скорое окончание всего. – Есть, например, девушка, никто не знает её имени, впрочем, не такая уж редкость. Она появляется в Фюме пару раз в месяц, а потом исчезает, но уйти незамеченным сложно, а ей удаётся. Я несколько раз с ней разговаривал, пока шёл на заказ, но ничего не выяснил. Смекаешь, чудная она. - Ничего впечатляющего так и не услышал, – Арсений наигранно грустно вздохнул и укоряюще ткнул Шастуна в бок. - Я и не обещал, просто рассказал о той, которая чем-то от массы отличается. Пойми, со всеми мы вместе живём десятки лет, но даже имён не знаю, потому что каждый стремится к спасению исключительно своей жопки, – местные пейзажи не так далеки от приевшихся, поэтому Антон спокоен, но чует подвох всеми особо чувствительными точками. - Я играю в театре, это звучит веселее? – тишина решает за них, дорога остаётся позади в полнейшем молчании. Камни и ямки сменяются густой травой, которую приходится едва ли не рвать руками. Становится как-то не до общения, а окружающая пустота сгущается, хотя город должен быть рядом.

***

Проеденная ржавчиной табличка со стёршимся названием города маячит впереди, Арсений почти чувствует запах настоящей городской жизни: суеты, очередей и чего-то непонятного, но запомнившегося ещё, кажется, в утробе. Его желудок выл и стонал, умоляя хозяина накормить хоть чем-нибудь, пусть даже не слишком съедобным, но оспоривший свою кличку "хозяин" никоим образом подножный недокорм подъедать не планировал. Он достаточно уважал свои органы, хотя и сам хотел рыдать от голода и жажды. Молчаливость и суровость Антона на руку не играли абсолютно, его не получалось подбодрить, наоборот, он выглядел чрезмерно бодрым и серьёзным, как на войну идёт. Несколько десятков километров остались позади, дорогу приходилось искать по следам, давненько куэро не чувствовал себя ищейкой, но тут было необходимо, нельзя ведь положиться на любимое "авось" и вместе с собой положить Арсения. Совесть сильно насиловать не будет, но ощутимо начнёт подтрунивать. К чёрту её, впрочем, совесть эту вашу. Антон уже давно закрыл ножик и теперь не мог утолить своё волнение, тяжко так быстро отбрасывать привычки, но он и к этому давно приспособился. Глаза слезились всю дорогу, в середине пути хотелось простого человеческого – сесть и нарыдаться вдоволь, чтобы увлажнить слизистую и успокоиться, да нельзя давать себе слабину прилюдно, даже если этот незамысловатый "люд" – один человек. Веки словно решили сменить профиль и стали оружием: в самые тяжёлые моменты они больно царапали глаза, а может, царапались сами, детали не так важны, когда есть боль, впрочем, это тоже бред сивой кобылы. Искатель поджимает губы и медленно, с давлением ведёт рукой по волосам, приглаживая чёлку к общей тёмно-русой массе. Он так от её наличия устал, что по приходе в город планирует первым делом найти ножницы и обкромсать несчастную с концами, а уже потом идти искать что-нибудь съестное. Ноги его ватные, как после недельного похода, а мышцы на руках давно закостенели, хотя тяжёлой работы не выполняли за целый день ни разу. Это и удивляло, и раздражало одновременно. На самом деле тело вместе с разумом совершенно банально устали, выдохлись, изморились, а Антон злился с по той же причине – не мог совладать с собственными конечностями и плавленным мозгом. Арсений скучал и мысленно старался напомнить себе простое и заезженное: "Ты же мужик". Хотелось рыдать от усталости и выть от скуки, которая словно мечом разрезает горячую плоть, но та не кровит, и умереть от таких манипуляций не получится. Вот это жаль, конечно, хотя Попов до этого момента действительно не считал себя суицидником. - Что вы там слушаете, Антон? – не покидала надежда на хотя бы коротенький разговор. - У нас только старые кассеты есть, хотя музыку все любят, гитары себе стругают и играют у костров на площади. Я, когда удаётся, слушаю что-то из рока, приятная музыка такая, самая тема. Наш городок от всей страны отстал на добрые лет десять в развитии, так что только и есть, что КИНО да Ария с Алисой, ещё какая-то панкуха, Металлика, кстати, – не таясь, Антон способен сказать, что сам на гитаре умел сбацать пару аккордов, когда-то питал надежду научиться играть, как самые крутые иностранные музыканты, но жизнь быстро убила его желания, точнее, похоронила живьём. Шастун от мечт отказываться не привык, просто сейчас у него нет ни сил, ни возможности, вот в будущем...в будущем он сможет прославиться, если захочет. - У нас уже давно другое популярно, но информацию не сильно обновлю – не слушаю, я скорее с тобой могу обсудить с небольшими дополнениями. Знаешь, музыка девяностых и восьмидесятых куда лучше современного. Сам играешь что-нибудь? – Арсений лукавил, но только чуть-чуть: самостоятельно и по собственному желанию он и правда современные хиты включал редко, зато постоянно крутился под них в свете клубных софитов. Он мог обсудить и более старые вещи, так как родители всё детство учили сына разбираться в высоком искусстве, наверное, поэтому подростком Попов выбрал более протестную музыку и граффити. - На гитаре люблю поигрывать, но времени да и ресурсов на нормальную игру не находится, так и сижу с базовыми аккордами, ничего нормального ни сыграть – нихуя, короче, не умею, зато с маленьким и красивым хвостиком в виде "Звезда по имени Солнце" – подобрал не так давно, теперь это моё достояние, – Антон удовлетворённо улыбнулся и посветлел, ушла куда-то постоянная хмурость, стоило заговорить с ним о чём-то любимом и приятном. Арсений сделал пометку найти где-нибудь гитару и послушать, для него хиты раннего русского рока – всегда что-то особенное, тем более, сыгранные кем-то приятным душе. - Я раньше на разном пробовал играть, родители пытались заставить, но это не моя тема, наверное, мне другое искусство подавай: театр, кино, литературу, а музыка – только на послушать, хотя сердце, признаюсь, трогает, – он вспоминает любимую сцену своего театра, в который приходит, сбегая с нудных лекций, и тепло улыбается, потому что ну... это его любимое дело, что взять с влюблённых. Арсений вдруг вспоминает о самом дне походного рюкзака и воодушевлённо влазит туда рукой, под вопрошающим взглядом Шаста что-то выискивает и наконец достаёт маленький, размером с два спичечных коробка, плеер и плотный моток наушников. – Давай послушаем? Антон не успевает подумать, когда его рука уже тянется за маленьким наушником. Тот входит в ухо как влитой, следом уже разливается музыка, полюбившийся Цой с "Группой крови". Лес, бесконечный, от того и надоевший, начинает казаться удивительно новым и необычным, будто что-то неизвестное и неразгаданное появилось в одинаковых сероватых деревьях. Арсений кладёт плеер в карман и смотрит туда же, они вообще удивительно синхронны временами, но этот лес ему напоминает о дне, когда друг впервые притащился к нему домой с аккуратно запакованным диском. В "Сталкера" они играли последующие несколько лет и бесконечно забывались в происходящем в этой вселенной, примеряли друг другу клички и бегали по площадкам с игрушками-винтовками. Тогда было весело и смешно, а теперь Антон, в этой картинке всю жизнь живущий, попрекает его чрезмерными фантазиями. Ну и хуй с ним, не с Антоном, разумеется. Табличка мелькает слева, и название на ней уже давно нечитабельно. Энс трогает её больше из привычки, чем потому что действительно надо, но он впервые так далеко от родного края, а на ржавом куске металла написано что угодно, кроме любимого "Фюма". Впрочем, не так сильно Антон любит свой город, но боится из него уходить до смерти. А теперь он здесь, потому что судьба решила оставить его без отходных путей: просил свободы – на тебе, вдоволь наешься и напейся из колодца, в который только что харкнул. Теперь он здесь, и всегда бесстрашный куэро, с бесстрастным лицом рвущийся в опасные путешествия, едва сдерживает тряску, которая заражает колени и кончики пальцев. Остальное, благо, всё также холодно и спокойно.

***

Всё начинается с небольших трёхэтажных домов. Своего логичного продолжение сценарий не получил. Домов выше не было, кажется, и не должно было быть. Арсений, привыкший к Питеру, удивляется до глубины души, но жаловаться нет смысла, он же не нытик. Посёлок городского типа встречает их никак: местные игнорируют чужаков, продолжают заниматься своими делами, словно каждые два часа к ним приходят люди в грязной армейской форме. Антон разглядывает каждого встречного слишком сосредоточенно, он никогда не был излишне доверчивым и сейчас этим решил не отличаться. Его пугали чужаки, от них можно ожидать чего угодно, у них другой менталитет, другие порядки. Он боится не вписаться и получить за это, хотя подраться для него совсем не в тягость, наоборот. Дома одинаковые и слишком пустые, в них будто не обитают живые души, только давно затерявшие покой мертвецы и привидения. Балконы не покрыты бесчисленными растениями, шторы не болтаются на стёклах, из-за закрытых окон не слышно обыденных разговоров. Для Антона такой уклад привычен, кажется, будто в таком доме он и коротал годы своей жизни, но Арсений этой мертвечины пугается, как огня, и жмётся к живому, тёплому ближе, за руку в беспамятстве хватается. Искатель удивляется, но руки не отнимает, давно не ощущал такого простого человеческого тепла.