Ошибки, за которые приходится платить.

      Тишина. Глубокая, всепоглощающая, словно пепельный туман, окутавший Коноху после бури. Она висела в воздухе, тяжелая и густая, пропитанная гарью и пылью разрушенных очагов. Изможденные, покрытые запекшейся кровью шиноби молча передвигались по уцелевшим крышам: разбирали завалы, перевязывали раненых и бережно собирали тела погибших. Их движения казались механическими, будто люди до сих пор не верили, что сумели пережить этот кошмар. Недавние крики, стоны, неистовый лай собак и завывание ветра слились в сознании выживших в один непрерывный гул, который навсегда врезался в память деревни. Но в эту ночь люди отчаянно пытались уснуть. Они закрывали глаза, отворачиваясь от боли и руин, и убеждали себя, что наступившее безмолвие — это благословение, способное принести покой.       Всего несколько часов назад на окраине разыгралась битва, которая навек останется в летописях Конохи как рубеж между надеждой и полным отчаянием. Плечом к плечу люди сошлись с первобытным чудовищем. Пронзительный, леденящий душу рев монстра до сих пор звенел в ушах выживших. Он ворвался в мирную жизнь внезапно, подобно сирене, предвещающей катастрофу, и в то же мгновение каждый осознал: прежней жизни больше не будет. Те, кому довелось увидеть демона на расстоянии удара, испытали нечто страшнее обычного ужаса — леденящее понимание того, насколько хрупка человеческая плоть перед лицом истинной мощи.       Огненно-рыжий мех, сияющий среди ночи, завораживал и пугал своей гибельной красотой. Девять хвостов, извивающихся в вышине, застилали лунный свет и отбрасывали на истерзанную землю исполинские тени. То было зрелище, достойное древних мифов, но для Конохи оно обернулось явью. Каждое движение этого живого пламени рушило дома и стирало с лица земли целые кварталы. Налитые яростью глаза искали новые жертвы с неумолимостью голодного хищника, готового растерзать весь мир. Демон был настолько огромен, что даже монументальная скала с ликами Хокаге казалась ничтожной на его фоне.       Для кого-то этот бой пролетел как краткий миг, для иных растянулся в вечность. Шиноби, сдерживавшие натиск, кожей чувствовали, как густеет время, а каждая секунда наливается болью и безысходностью. Они бросались на амбразуру, понимая, что шансов выжить нет, но свято веря, что их гибель не станет напрасной. И теперь, когда чудовище наконец повергли, а селение превратилось в пепелище, тишина сделалась невыносимой. Она давила на плечи, ежесекундно напоминая об ушедших и о той оглушительной пустоте, что осталась после них.       В домах, где еще вчера уютно теплился свет, теперь правила тьма. Люди пытались забыться сном, но их кошмары прерывались криками и плачем. Измученные жители просыпались в холодном поту и судорожно ощупывали постель, чтобы убедиться, что их близкие дышат. Но для многих эта надежда умерла: сотни семей лишились родных, и их черное горе было столь же безграничным, как и породивший его монстр.       Однако в резиденции Хокаге свет всё ещё горел. Через узкое, приоткрытое для проветривания окно можно было заметить, как в большом зале заседаний за круглым столом собрались главы великих кланов. Резной стол, украшенный гербами и древними символами, выглядел внушительно, но сейчас на фамильную гордость никто не обращал внимания. Воздух звенел от яростных споров. Голоса звучали резко, натянуто, как струны: старейшины и главы кланов пытались доказать свою правоту, искусно вплетая в речи скрытые угрозы и давние обиды.       Минато Намикадзе, Четвертый Хокаге, сидел во главе стола. Его белая мантия была разодрана, испачкана копотью и чужой кровью. Он смотрел на кричащих людей, но взгляд его оставался отрешенным. Глаза, обычно горевшие непоколебимой решимостью, сейчас потемнели от безграничной усталости. Всё его существо рвалось в госпиталь, к израненной жене, но долг правителя не позволял отвлечься от государственных дел даже на краткий миг. Раздраженным, резким жестом он запустил пальцы в растрепанные волосы, глубоко вздохнул и оборвал гомон властным окриком:       — Тихо! — Голос, всегда спокойный и мягкий, сорвался на командный рык. — Сначала отчёт. — Он повернулся к Шикаку Наре, который полулежал в кресле с видом человека, смертельно уставшего от этой пустой грызни. — Шикаку, каковы потери?       — Прошу прощения, господин Четвертый, — ответил Нара, едва заметно склонив голову. — Точные цифры назвать невозможно, разборы завалов только начались. Северный сектор, особенно квартал Узумаки, уничтожен практически полностью. — Он запнулся, и в его обычно равнодушных глазах промелькнуло искреннее сочувствие. — Примите мои соболезнования, Минато.       — Чёрт... — выдохнул Хокаге, бессильно откидываясь на спинку кресла.       Его голос дрогнул, и он зажмурился, пытаясь подавить подступающий ком к горлу. Кушина не выдержит этого известия. Не сейчас, когда она сама едва цепляется за жизнь. Он не представлял, как сообщить жене, что ее родители — последние чистокровные Узумаки старшего поколения в Конохе — погибли под обломками собственного дома. Эти люди пользовались безграничным уважением, их имена знали даже те, кто никогда не держал в руках кунай. И теперь, когда на деревню обрушилось столько бед, Минато меньше всего хотел наносить супруге новый, смертельный удар. Но шиноби не имеют права на ложь. Рано или поздно правда всплывет, и тогда его единственной задачей станет удержать ее над пропастью отчаяния, чего бы это ни стоило ему самому.       В зале повисла тяжелая, густая пауза. Даже те, кто мгновение назад готов был вцепиться друг другу в глотки, притихли, понимая, что перед лицом такого горя любые слова бессильны. Минато поднял голову, и его взгляд вновь обрел стальную жесткость. Лидер не имеет права на слабость, когда его народ истекает кровью.       — Мы начнем восстановление с завтра утром, — отрезал он, и его тон больше не допускал возражений. — Каждый клан обязан выделить максимальное число людей на расчистку и охрану периметра. С этим решено. Что у нас по внешнему контуру? Есть информация о нападавшем?       — Известно лишь то, что нападавший управлял Кьюби с помощью Шарингана, — раздался скрипучий, сочащийся ядом голос из угла.       Это заговорил Данзо Шимура — старик с забинтованным лицом и зловещим крестообразным шрамом на подбородке. Его реплика упала на стол, словно обнаженный клинок, мгновенно взвинтив градус напряжения.       — Что?! Ты уверен в своих словах? — Фугаку Учиха резко вскочил, с силой опершись ладонями о полированную древесину.       Его обычно непроницаемое лицо исказилось, а в глазах вспыхнула опасная смесь тревоги и ярости. Он буравил Хокаге тяжелым взглядом, пытаясь отыскать в его мимике хотя бы намек на блеф или политическую игру.       — На все сто, Фугаку, — спокойно, но свинцово-тяжело обронил Минато. — Я не выдвигаю обвинений против твоего клана. Враг мог быть кем угодно. Но мы докопаемся до правды, и виновный за всё заплатит.       — Х-хорошо... — Глава Учиха медленно опустился на стул.       Он заметно побледнел, а в глазах его застыло глухое смятение. Фугаку слишком хорошо понимал: если слухи о причастности Шарингана просочатся к гражданским и рядовым шиноби, его клан окажется в кольце лютой ненависти.       — Продолжим, — Минато потер виски, собираясь с силами для главного признания. — После того как Девятихвостый был насильно извлечен из моей жены, нападавший подчинил его своей воле и натравил на селение. Мы понесли колоссальные потери. Погиб Хирузен-сама... Третий Хокаге пожертвовал душой, чтобы запечатать монстра в новом сосуде. В моем сыне.       Зал взорвался многоголосым ропотом. Главы кланов смотрели на своего лидера с шоком и абсолютным неверием, точно он только что сознался в безумии.       — Ты позволил превратить собственного первенца в тюрьму для демона?! — Цуме Инузука подскочила с места, опрокинув стул. Ее голос звучал от неприкрытой злобы, а хищные глаза горели диким негодованием.       — Да, Цуме, — тихо ответил Минато.       В его интонациях не было оправданий — лишь бесконечная тяжесть содеянного. Он знал вспыльчивый, первобытный нрав главы Инузука и не думал винить ее за нарушение субординации.       — Но он же совсем щенок! Твой собственный щенок, Минато! — Ее голос сорвался от удушающей боли и гнева за чужого ребенка.       — Цуме-сама, вы забываетесь, — строго вмешался Данзо, опираясь на свою трость. — Перед вами сидит не товарищ по Академии, а верховный правитель Конохи. Соблюдайте рамки приличия.       — Да плевать я хотела на его статус! — Цуме яростно обернулась к Хокаге. — Как у тебя рука повернулась, Минато?!       — У меня не было выбора, — отрезал Четвертый, и в этой твердости сквозила бездонная горечь. — Искать среди руин случайного младенца-сироту, способного выдержать разрушительную чакру Кьюби и не умереть в первые секунды, было недопустимым риском. Таких детей в деревне просто нет. В жилах моего сына течет кровь Узумаки, а их жизненная сила, как вам всем известно, идеально подходит для сдерживания биджу. Наруто выдержит. Я верю в своего сына.       — Выдержит? — подал голос Хиаши Хьюга, доселе сидевший неподвижно, словно ледяное изваяние. Его бездонные белые глаза изучали Минато с холодным, аристократичным презрением. — Раз уж вы приняли такое решение, Хокаге-сама, ответьте на один вопрос: почему мальчик записан под фамилией матери? Почему он Наруто Узумаки, а не Намикадзе?       — Я не имею права давать ему свою фамилию. Пока не имею, — выдохнул Минато, и эта фраза далась ему с видимым трудом.       — И какова же причина? — ледяным тоном нажал Хиаши.       Несколькими часами ранее...       — Минато! Где он?! — Громовой голос Хирузена Сарутоби заставил Четвертого вздрогнуть.       Старик мчался сквозь дым и копоть, но его некогда монолитная, гордая фигура сейчас казалась сгорбленной под невыносимой тяжестью чужого горя.       — Простите, Хирузен-сама... Враг оказался слишком быстр, он бежал... — Минато запнулся, столкнувшись взглядом со старческими глазами, в которых плескалась вековая скорбь. — Бивако-сама... Она мертва.       — Понятно... — прошептал Третий.       Его плечи опустились, лицо осунулось в один миг. Он прикрыл глаза, баюкая в груди разрывающееся от боли сердце. Одинокая, скупая мужская слеза покатилась по его глубоким морщинам, но обжигающий ветер, несущийся со стороны Кьюби, мгновенно иссушил ее.       — Иди к Джирайе и Орочи, помоги им сдерживать тварь. Ты ведь планировал запечатать Кьюби в своем сыне? Я сделаю это сам. Мои руки наложат печать.       — Нет! — Минато яростно мотнул колыхающейся от ветра головой. — Мой долг как Хокаге — заслонить деревню собой! Вы прекрасно знаете, что это единственный шанс спасти людей. У нас нет времени ждать мастера Аширу. Я призову Бога Смерти и заберу Кьюби с собой!       — Глупец, — Хирузен горько вздохнул, но в его угасающем взгляде вспыхнула непреклонная, жертвенная решимость. — Послушай старика, Минато. Ты молод. Ты только сегодня стал отцом. Кому как не мне знать, насколько сильна твоя Воля Огня, которую ты несёшь в своём сердце? Моя Бивако мертва, дети выросли и крепко стоят на ногах — они справятся сами.       — Но, Хирузен-сама!.. — Горячие возражения застряли у Минато в горле. Он понимал ранимую, страшную правоту наставника, но позволить великому Третьему умереть вместо себя было выше его сил.       — Никаких «но», Четвертый! — Старик с силой опустил ладонь на плечо молодого преемника. — Прими это как мой последний приказ. Вырасти из своего сына истинного шиноби. Вложи в его душу нашу Волю Огня. Ты понял меня, мальчик?       — Да... Третий-сама, — Минато смахнул набежавшие слезы.       Его дыхание перехватило, но в глазах зажегся фанатичный огонь решимости. Он выхватил трехконечный кунай и растворился в пространстве, оставив после себя лишь яркую желтую вспышку.       Кушина лежала на госпитальной койке, окруженная хаосом наспех развернутого полевого лагеря. Ее тело было покрыто грязью, потом и разводами крови: она была истощена тяжелейшими родами и последующим извлечением Кьюби, которое должно было убить ее на месте. Но вопреки законам природы ее тускнеющие глаза лучились неземным, святым теплом, когда она смотрела на крохотный сверток на своих руках. Она пыталась согреть первенца остатками собственного тепла, бережно прижимая к груди. Маленькая, сморщенная ручка Наруто судорожно ухватилась за ее палец, когда мать коснулась его щечки.       — Все хорошо, мой маленький, — шептала она, целуя его в крохотный висок. — Мама здесь. Мама тебя защитит...       Ее пальцы подрагивали, перебирая влажные золотистые волосы младенца. На его личике уже сейчас отчетливо виднелись странные отметины — три пары тонких полос на щеках, похожих на лисьи усики, которые придавали младенцу хищный и одновременно беззащитный вид. На миг перед глазами Кушины возник образ исполинского лиса, крушащего их дом, и женщину пробила крупная дрожь.       Внезапно где-то совсем близко громыхнуло так, что задрожали оконные стекла. Младенец вздрогнул и зашелся истошным плачем. Кушина принялась поспешно укачивать его, шепча ласковые, бессвязные слова, но стоило Минато соткаться из воздуха посреди палаты, как ее взгляд мгновенно налился болью и затаенным страхом.       — Прости меня... — тихо произнес Минато, не смея поднять на нее глаз. — Как ты?       — Жить буду, — хрипло отозвалась она, сильнее прижимая к себе сына. — Что с Кьюби?       — Кушина... — Руки Четвертого сжались в кулаки до хруста в суставах. — Его необходимо запечатать. Немедленно.       — Хорошо. Помоги мне встать, — она протянула ему свободную руку, ожидая опоры.       — Ты не выдержишь, родная, — у Минато перехватило дыхание от подступающих слез. — Твой очаг чакры разрушен. Если вернуть Кьюби в твое тело, ты сгоришь за секунду. Я запечатаю его в Наруто.       — Даже не думай, блять! — Ее крик хлестнул Минато по лицу хлеще пощечины.       Кушина безумно округлила глаза и практически полностью накрыла сына собой, пряча его от мужа, точно от заклятого врага.       — Я не позволю тебе сломать жизнь нашему мальчику! Не смей делать из него монстра!       — Кушина, у нас нет времени на споры! — Минато шагнул к кровати, и по его щекам потекли беззвучные слезы. — Ты ведь сама всё понимаешь! Деревня гибнет! Только кровь Узумаки способна удержать этот напор чакры!       — Да как у тебя язык поворачивается?! — Голос матери сорвался на хриплый плач. — Ты хоть понимаешь, на что его обрекаешь?! Жители сожрут его! Если на меня косились из-за статуса джинчурики, то представь, что сделают с ребенком после того, как этот демон выкосил половину Конохи и стёр с лица земли их дома! Его жизнь превратится в нескончаемый ад!       — Я знаю, любимая, знаю... — Минато рухнул перед ней на колени, его руки крупно дрожали, когда он попытался перехватить ее ладонь. — Но я клянусь, он будет под моей защитой. Я стану его щитом. Пожалуйста, Кушина... Прости меня, если сможешь. Я ненавижу себя за этот выбор, но я — Хокаге. Мой долг — принимать решения, даже если из-за этого пострадает моя семья.       Кушина задохнулась собственным криком, судорожно зажимая рот ладонью, чтобы заглушить рыдания. Ее тело сотрясалось от безысходности. Проклиная жестокую судьбу и этот чертов титул правителя, мать в последний раз баюкала младенца, стараясь уберечь его от жестокой реальности.       — Я пойду с тобой, Минато, — твердо произнесла она, утирая слезы окровавленным рукавом. — И даже не думай меня останавливать. Раз уж ты забираешь моего сына, чтобы сделать из него сосуд для дьявола, я буду стоять рядом до самого конца.       Минато не стал спорить: секунды таяли, как лед. Он молча приобнял жену за талию, бережно прижимая к себе ее и ребенка, и активировал технику перемещения.       Они вынырнули прямо перед мерцающей стеной барьера, за которой разворачивалась финальная драма. Великие Сеннины, Джирайя и Орочимару, отчаянно теснили Кьюби с помощью призванных гигантских жабы и змеи, но их усилий явно не хватало. Несмотря на глубокие рваные раны, наносимые призванными зверями, регенерация демона граничила с божественной: плоть затягивалась на глазах, а ответные удары когтей и хвостов оставляли страшные борозды на брюхе Гамабунты.       — Минато! — Хирузен скользнул к ним с раскидистой кроны дуба, сжимая свой легендарный адамантовый посох.       Старик бросил мимолетный взгляд на сверток в руках Кушины, и на его изрезанном морщинами лице промелькнула теплая, грустная улыбка. — Какой славный малый... Жать, что рок столь суров к нему.       — Третий-сама, все готово...       — Я знаю, сынок, — перебил его Сарутоби, перехватывая посох удобнее. — Готовь ритуальный алтарь. Мы выиграем для тебя нужные минуты.       Минато молча кивнул, чувствуя, как внутри него с корнем вырывается что-то живое. Его руки замелькали в бешеном темпе, складывая десятки сложнейших ручных печатей. Земля содрогнулась, и из недр поднялся массивный каменный алтарь, вокруг которого сами собой вспыхнули погребальные свечи. Кушина стояла рядом, не сводя глаз с младенца. Все звуки внешнего мира — оглушительный рев лиса, скрежет когтей о сталь, яростные выкрики техник — отлетели от нее, точно шелуха. Малыш мирно спал, не ведая, какая буря бушует вокруг. Его ровное, безмятежное дыхание подействовало на мать гипнотически: Кушина задышала с ним в один так, и ее собственная чакра мягкими волнами начала струиться из тела, укутывая Наруто плотным коконом. Младенец лишь забавно поморщился во сне, глубже погружаясь в тепло материнской энергии.       Из транса Кушину вывел глухой удар: рядом на землю рухнул Джирайя. Его знаменитые белые волосы, обычно стоявшие буйным ежом, были опалены и покрыты грязью, а в глазах, всегда полных шутливого задора, теперь сквозила смертельная, вековая тоска.       Кушина перевела взгляд на скованного барьером Кьюби и внутренне содрогнулась: первобытная, концентрированная жажда крови, источаемая тварью, едва не сбила ее с ног. Собрав последние крохи жизненных сил, она сложила единую печать. Из ее груди с металлическим звоном вырвались исполинские цепи из чистой золотой чакры. Они с утробным гулом взмыли ввысь и намертво оплели Девятихвостого, прижимая его морду к земле. Женщина беззвучно закричала от боли: эта техника буквально высасывала из нее остатки жизни.       Но эта жертва спасла ситуацию. Кьюби оказался полностью обездвижен. Минато бережно, стараясь не разрыдаться, взял сына из ослабевших рук жены и перенес его на каменный престол. Хирузен мгновенно занял позицию перед алтарем. Его пальцы сплелись в финальную комбинацию знаков.       В ту же секунду все присутствующие ощутили, как пространство вокруг них изменилось. Воздух сделался плотным, точно расплавленный свинец, а легкие обожгло невидимым холодом. Каждый вдох давался с дикой, нечеловеческой болью. Великие Сеннины и оба Хокаге рухнули на колени перед лицом того первобытного ужаса, что пробивался в их мир.       Лишь Кушина, подпираемая собственными золотыми цепями, продолжала стоять. Ее колени ходили ходуном, но великая воля Узумаки держала израненное тело вертикально. Минато бросил на нее взгляд, полный безумного восхищения и любви.       Сочная зеленая трава за спиной Третьего мгновенно завяла и превратилась в прах. Из серого марева соткался колоссальный призрачный силуэт Бога Смерти. Смертные могли видеть лишь зыбкую тень, и только сам призвавший — Хирузен — созерцал Шинигами во всем его леденящем, замогильном величии.       Контракт был скреплен. Шинигами вонзил призрачную руку сквозь тело Третьего прямо в грудь распятого на цепях Кьюби. Вспыхнуло ядовито-алое пламя, и колоссальный поток демонической чакры устремился в тело новорожденного Наруто. Младенец судорожно выгнулся дугой на алтаре, его животик обожгло черными символами запечатывающей формулы, и мальчик залился истошным, разрывающим душу криком.       Под этот страшный детский плач Хирузен медленно повалился навзничь на сухую землю. На его губах застыла умиротворенная, гордая улыбка выполнившего долг шиноби.       — Надо же... — прошипел Орочимару, утирая со лба холодный пот. — Никогда бы не подумал, что наш старик решится на такое.       — Закрой свой рот, Орочи! — яростно выкрикнул Джирайя, чье лицо было залито слезами. — Прояви хотя бы каплю гребаного уважения к сенсею!       — Джирайя-сенсей прав, Орочимару-сан, — тихо, но угрожающе произнес Минато, поднимаясь с колен. — Благодаря великой жертве Третьего мой сын не остался сиротой в первый же день жизни.       — Да знаю я... — непривычно тихо буркнул змеиный Сеннин, отводя взгляд. — Не нужно считать, что я не уважал этого старика. Я тоже... опечален его уходом.       Кушина, балансируя на грани обморока, сделала шаг к алтарю, но в этот миг произошло страшное. Из свежей печати на животе Наруто начала сочиться густая, тёмно-красная чакра с резким запахом серы и паленой плоти. Покров ненависти окутал тельце младенца, мгновенно оставляя на нежной коже глубокие ожоги. Крик ребенка захлебнулся, переходя в страшный, булькающий хрип.       — Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ! — Минато в панике бросился к алтарю. — Лис пытается прорвать печать! Он выжигает его изнутри!       — Нет... Наруто! Мальчик мой!.. — Кушина не выдержала этого зрелища, ее глаза закатились, и она рухнула на траву.       — Минато, возьми себя в руки! — рявкнул Джирайя, отталкивая Четвертого от ребенка. — Я заблокирую выброс своей чакрой! Хватай Кушину и тащи ее в госпиталь, пока она не отошла к праотцам!       — Да... Да! — Хокаге, теряя рассудок от ужаса, подхватил бесчувственную жену и исчез во вспышке Летающего Бога Грома.       Оставшись один на один с бьющимся в агонии младенцем, Джирайя прижал ладони к его животу, активируя высшие подавляющие фуиндзюцу. Но стоило его энергии коснуться печати, как Сеннин замер, а по его лицу покатился крупный пот. Его руки мелко задрожали. Печати подавления не работали не потому, что Кьюби был слишком силен — нет. Подавлять было просто нечего. Девятихвостый не пытался прорваться наружу или подчинить разум дитя. Его ядовитая чакра спонтанно смешивалась с зарождающейся чакрой Наруто. Поскольку собственные чакро-каналы младенца еще не сформировались, колоссальная мощь биджу безжалостно текла прямо по его кровеносным сосудам. Кипящая, разъедающая энергия циркулировала по венам мальчика, причиняя ему адские, непрекращающиеся страдания.       Орочимару, бесшумно скользнувший к алтарю, с чисто научным интересом изучал эту аномалию. Его змеиные зрачки сузились до тонких щелок, когда он активировал диагностические медицинские техники. Однако, к его искреннему изумлению, внутренние органы ребенка оставались целы, а сама печать Четвертого стояла монолитом. Чакра Кьюби просто жгла плоть, не разрушая ее окончательно благодаря бешеной регенерации самого лиса. Получался замкнутый круг вечной пытки.       — Джирайя, посмотри на структуру контура, — ледяным, но заметно напряженным голосом произнес Орочимару.       Жабий мудрец, стиснув зубы, влил еще немного чакры:       — Печать идеальна, Орочи. Ни единой трещины. Лис сидит под замком. Но то, что происходит с его чакрой снаружи — это какая-то гребаная мистика. Я не понимаю, как облегчить его боль.       В этот миг на поле боя вернулся Минато. Лицо правителя было бледным, как госпитальная простыня, а в глазах метался загнанный зверь.       — Я бессилен, Минато, — Джирайя тяжело поднялся, не смея смотреть на ученика. — Это чакра Кьюби, но воли демона в ней нет. Это просто чистый яд. Мои руки сгорают от одного прикосновения к его коже. — Он продемонстрировал ладони, покрытые волдырями и сочащимися сукровицей язвами. — Наша медицина тут бессильна.       — Проклятье... — Минато сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони до крови. — Кушина в критическом состоянии, медики борются за ее жизнь. Если она узнает... Если этот яд убьет его на ее глазах... — Он принялся лихорадочно мерить шагами окровавленную поляну, его хваленый гениальный разум давал сбои. — Я должен изолировать его. На время. Пока Кьюби внутри не успокоится и не перестанет гнать чакру в кровь моего сына, Наруто поживет в секретном месте. Как только все стабилизируется — я верну его в семью.       — Ты, блять, в своем уме, Минато?! — Джирайя сгреб Хокаге за грудки, его глаза налились бешеной яростью. — Это твой сын! Твоя плоть и кровь! Как ты можешь бросить умирающего младенца одного?! Он сейчас кричит от боли, ему нужны отец и мать, а ты прячешь его, как бракованное оружие?!       — Впервые в жизни поддержу этого старого дурака, Минато-кун, — раздался холодный, похожий на шипение гадюки голос Орочимару. — Твое решение может породить чудовищные последствия для психики мальчика. Оставь его здесь. Я попытаюсь выйти на след Цунаде. Может, она сможет помочь мальчику.       — Нет! — Минато яростно вырвался из хватки наставника, и в его голосе прорезался безжалостный металл правителя. — Я не имею права рисковать деревней и Кушиной! Если Кьюби вырвется из-за нестабильности ребенка, пока я буду на совете кланов — Коноха исчезнет навсегда! Я не прощу себе гибель жены!       — Да что ты, блять, такое несешь, подонок?! Ты окончательно лишился разума?! — Джирайя шагнул вперед и с глухим выдохом вколотил правый хук точно в челюсть своего лучшего ученика.       Минато отшатнулся, едва удержавшись на ногах. Из рассеченной губы по подбородку побежала тонкая струйка крови, а на бледной щеке на глазах наливался лиловый кровоподтек. Он медленно сплюнул кровь на землю и посмотрел на Джирайю взглядом, в котором горело фанатичное, страшное упрямство.       — Руки прочь, Джирайя-сенсей. Решение принято и изменено не будет. Мои Анбу обеспечат ему круглосуточный уход и безопасность. Его не отдадут в гражданский приют, мальчик будет изолирован от населения ради его же блага. Разговор окончен.       — Я глубоко разочарован в тебе, Четвертый, — Джирайя бессильно опустил руки, и из его голоса ушла вся злость, оставив лишь бездонную, выжигающую душу горечь. — Не такого человека я пытался вырастить из тебя все эти годы. Настоящий Хокаге защищает своего ребенка, а не прячет его в канаве. — Он развернулся к Минато спиной. — Я покидаю Коноху сегодня же. Буду искать Цунаде и любые крохи информации по фуиндзюцу джинчурики за пределами страны. Орочи... — он обернулся к напарнику по команде. — Присмотри за моим крестником. Пожалуйста.       — Как пожелаешь, Джирайя, — Орочимару плотоядно облизал губы своим неестественно длинным языком.       Он легким движением сбросил с плеч тяжелый походный плащ, бережно, со странной для него аккуратностью завернул в него израненного, хрипящего младенца и повернулся к Минато: — Назови адрес этого твоего секретного места, Хокаге-сама. Я отнесу его.       Получив координаты, змеиный Сеннин растворился в ночной полутьме вместе с ребенком на руках.       Минато Намикадзе остался на поляне в полном одиночестве. Он тупо смотрел на свои дрожащие, испачканные гарью ладони, чувствуя, как его собственное сердце крошится в мелкую пыль. Далекий, приглушенный плач первенца до сих пор стоял в его ушах, точно проклятие. Он знал, что совершает чудовищное, бесчеловечное преступление против собственной крови. Но на его плечах лежала мантия Хокаге, а этот титул требовал скармливать демонам самое дорогое ради блага тысяч чужих людей.       Зал заседаний.       Стоило Четвертому завершить свой страшный рассказ, как Цуме Инузука окончательно потеряла контроль над звериной частью своей души. Ее длинные когти со скрежетом вонзились в дубовые подлокотники кресла, оставляя в древесине глубокие, рваные борозды. Дорогая мебель трещала под напором ее дикой чакры, но женщина не замечала этого. Сердце ее выло от ярости и глухого непонимания. Как ее близкий друг, парень, с которым они вместе грызли гранит науки в Академии и которого она считала эталоном чести, мог превратиться в такое чудовище? Отдать родного щенка на растерзание судьбе, сделав его мишенью номер один для всей деревни? Цуме слишком хорошо знала толпу: обыватели не станут разбираться в тонкостях фуиндзюцу. Если новость о демоне внутри мальчика просочится наружу, Наруто сожрут живьем со всеми потрохами.       Ее хищный взгляд метнулся к застывшему в углу Данзо. Старый стервятник Шимура своего не упустит — он обязательно использует эту трагедию в своей подковерной политической грязи. Информация станет достоянием общественности, и тогда на жизни несчастного ребенка можно будет смело ставить крест.       Цуме не выдержала этой удушающей атмосферы лицемерия. Она резко вскочила, с грохотом отшвырнув тяжелое кресло назад.       — Цуме-сама, сядьте на место и успокойтесь! — попытался прикрикнуть на нее один из старейшин клана Учиха, но женщина даже не повернула головы в его сторону.       — Заткнись, старик, и не вздумай указывать, что мне делать! — ее голос перешел на низкий, вибрирующий волчий рык.       Она смерила Минато взглядом, полным такого жгучего презрения и разочарования, что Четвертый невольно втянул голову в плечи.       — Ты... Ты просто гнида, Минато. Ты предал собственного сына.       Она круто развернулась и размашистым шагом направилась к выходу, и каждый ее шаг отзывался гулким эхом под сводами зала. На полпути к дверям ее догнал тихий, умоляющий голос Хокаге:       — Цуме... Пожалуйста. Ни слова Кушине. Ей нельзя знать.       Женщина замерла у самого порога. Ее ладонь с такой силой сжала резную дверную ручку, что прочная древесина пошла паутиной трещин.       — И не подумаю, — выплюнула она, не оборачиваясь. Ее тон был холоднее могильной плиты. — Я хочу лично присутствовать в тот день, когда она узнает правду. Хочу своими глазами увидеть, как Кушина размажет тебя, ублюдка, по этим стенам.       С этими словами глава Инузука покинула зал, с такой яростью захлопнув за собой массивную дубовую дверь, что стены резиденции задрожали, а с потолка посыпалась мелкая штукатурка.       В помещении воцарилось мертвенное, свинцовое безмолвие. Четвертый Хокаге сидел, низко опустив голову и судорожно цепляясь пальцами за края стола. Каждое слово Цуме вонзалось в его душу отравленным кунаем, и он понимал, что заслужил каждый этот удар.       — Хватит... Оставьте ее в покое, — хрипло выдавил он. — Ее реакцию можно понять. В ней сейчас бушуют её гены. Собрание объявлено закрытым. Все свободны.       Он вяло взмахнул рукой, давая понять, что дискуссия окончена. Главы великих кланов потянулись к выходу, стараясь не смотреть на своего лидера, либо награждая его тяжелыми, осуждающими взглядами.       Когда огромный зал окончательно опустел, за круглым столом остались лишь двое: сам Минато и Фугаку Учиха. Глава опального клана, хранивший молчание на протяжении всего совета, наконец нарушил тишину.       — Ты действительно уверен в том, что творишь, друг мой? — в его ровном баритоне прорезалась искренняя, застарелая горечь.       — Фугаку, я уже тысячу раз говорил, что выбор сделан и я не намерен... — устало начал Хокаге, но Учиха жестко перебил его:       — Ответь мне как мужчина: как думаешь, что с тобой сделает Кушина, когда очнется и во всем разберется?       Намикадзе зажмурился, и его красивое лицо исказилось от невыносимой душевной судороги.       — Я не знаю... — едва слышно прошептал Четвертый.       — Тогда мой тебе совет: начинай копать себе могилу уже сегодня. Такое предательство женщина вроде Кушины не прощает. Она убьет тебя, Минато.       — Я знаю! Господи, да знаю я! Но у меня не было другого чертова выбора! — Хокаге резко вскочил, опрокинув стопку документов, его голос сорвался на безумный, отчаянный крик. — Ты думаешь, мне легко?! Думаешь, я по своей воле превратил жизнь сына в этот кошмар?!       Фугаку смотрел на него без капли злобы — в его глазах плескалось глубокое, трагическое понимание ловушки долга, но вместе с тем и суровый приговор.        — А теперь подумай о другом, Хокаге. Что скажет твой сын через много лет, когда узнает, что родной отец выбросил его в канаву в тот самый момент, когда ему было хуже всего на свете? Как ты посмотришь ему в глаза?       Минато бессильно рухнул обратно в кресло, его руки крупно дрожали, а взгляд потускнел. У него не было ответа на этот вопрос.       — Не знаю... И, видит Ками, знать не хочу, — мертвым, лишенным эмоций голосом отозвался он. — Моя единственная надежда на то, что ядовитая чакра Кьюби отступит в ближайшие недели. Тогда я заберу Наруто домой, и мы забудем этот кошмар как страшный сон.       Фугаку тяжело вздохнул. Он медленно подошел к разбитому горем другу и ободряюще положил тяжелую ладонь на его поникшее плечо.       — Минато... В моей жизни тоже хватает роковых ошибок, связанных с собственным сыном. Я до сих пор проклинаю тот день, когда взял Итачи на поле боя полгода назад и заставил ребенка смотреть на горы трупов. Мой мальчик сломался тогда внутри. И ты тоже пожалеешь о своем выборе, Четвертый. Это неизбежно. Главное теперь — найди в себе силы принять последствия, когда твой сын придет за ответами.       Больше Учиха не произнес ни слова. Он развернулся и размеренным шагом покинул резиденцию.

***

      Однако всем призрачным надеждам Минато на скорый исход демонического яда из тела сына суждено было разбиться вдребезги. Прошло четыре невыносимых месяца, прежде чем Сенджу Цунаде, преодолев внутренние барьеры, наконец вернулась в Коноху. Все это время маленький Наруто заживо сгорал в своем секретном бункере. Ядовитая чакра Девятихвостого беспрерывно выжигала его нежную кожу и внутренние органы до состояния углей, после чего феноменальная регенерация биджу мгновенно восстанавливала плоть, лишь для того чтобы запустить этот адский цикл пытки по новому кругу. Младенец уже давно лишился голоса: связки были сожжены, и вместо привычного детского плача из его горла круглосуточно вырывались лишь страшные, хриплые стоны, от которых кровь стыла в жилах даже у видавших виды бойцов.       Оперативники АНБУ, сменявшие друг друга на посту охраны, ломались один за другим. То были первоклассные убийцы, хладнокровные палачи, привыкшие к виду выпущенных кишок и предсмертным судорогам врагов, но даже их железная психика пасовала перед бесконечной агонией младенца. Они со слезами на глазах умоляли руководство снять их с миссии, чувствуя, как сходят с ума от собственного бессилия. Мужчины в масках могли лишь беспомощно наблюдать, как ребенок корчится на окровавленных простынях, время от времени выплевывая темные сгустки крови из-за перманентных внутренних кровотечений. Сильные обезболивающие и наркотические снотворные могли бы облегчить эти муки, но для четырехмесячного младенца их дозировка была равносильна мгновенной смерти. Порой дежурным шиноби казалось, что самым милосердным поступком было бы просто придушить мальчика подушкой, прекратив этот ад. Но приказ Хокаге был абсолютен: джинчурики обязан жить.       Прибытие Цунаде, легендарного медицинского бога Конохи, зажгло робкий луч надежды. Но даже она, с её опытом и знаниями, была бессильна перед невиданной патологией. Женщина проводила недели напролет в стенах секретной лаборатории, зарывшись по уши в древние свитки клана Узумаки и запретные медицинские трактаты. Ее глаза вечно были красными от слез и хронического недосыпа.       Орочимару, отбросив привычный сарказм и холодность, работал с ней плечом к плечу: змеиный Сеннин проводил сложнейшие микробиологические тесты и препарировал образцы измененной чакры мальчика. Джирайя тем временем непрерывно мотался по самым глухим уголкам континента, собирая слухи о фуин-мастерах других скрытых деревень в отчаянной надежде отыскать хотя бы призрачную зацепку.       Три года. Три долгих, беспросветных года титанического труда, бессонных ночей, сотен провальных экспериментов и литров пролитых слез. Два величайших гения эпохи — Цунаде и Орочимару — ковали спасительный ключ к этой живой тюрьме. И наконец, после тысячи неудачных попыток, им удалось синтезировать уникальный клеточный стабилизатор — сыворотку, способную принудительно заставить ядовитую энергию биджу адаптироваться к человеческому организму.       Только когда собственная чакросистема маленького Наруто начала оформляться в плотные контуры, Цунаде сумела осознать истинную первопричину трагедии: концентрированная злоба Кьюби бездумно циркулировала по кровеносной системе, не имея естественного выхода в узлы СЦК (системы циркуляции чакры), и буквально заживо варила ребенка в его собственной крови. Созданная вакцина должна была принудительно перенаправить потоки хаотичной энергии в новообразованные чакроканалы, позволив силе лиса вращаться внутри мальчика без вреда для его физической оболочки.       Когда Цунаде впервые дрожащими пальцами ввела прозрачную жидкость в истощенное плечико трехлетнего ребенка, Сеннины затаили дыхание. Наруто, чей организм находился на грани полного истощения, внезапно обмяк на операционном столе. Его многолетние, разрывающие сердце хрипы смолкли. В стенах стерильной лаборатории впервые воцарилась абсолютная, благословенная тишина. Медик и ученый обменялись долгими взглядами, в которых сквозило дикое, пьянящее неверие в собственный успех.       — Это... Неужели у нас получилось, Орочи? — едва слышно прошептала Цунаде, и по ее щекам покатились крупные слезы облегчения.       — Пока рано радоваться, Цунаде, — тихо отозвался змеиный Сеннин, но в его обычно мертвых глазах тоже зажглись торжествующие огоньки. — Контур стабилизируется. Ждем.       С каждым последующим уколом и новым курсом терапии страшные боли Наруто начали отступать. Мальчик все еще испытывал приступы лихорадки, но его крики больше не напоминали вопли грешника в преисподней, а страшный хрип сменился прерывистым детским дыханием. Цунаде кожей чувствовала, как с ее души спадает многотонный камень. Они победили смерть.       Но эти три года беспрерывного ада не прошли для ребенка бесследно. Неокрепший детский рассудок Наруто оказался выжжен практически до основания. Хроническая, неописуемая боль, ежесекундное ощущение того, что тебя заживо поджаривают на костре изнутри и снаружи, превратили разум мальчика в руины. В свои три года он практически не реагировал на внешние раздражители, не понимал человеческую речь и не осознавал себя как личность. Весь окружающий мир для него сузился до бесконечного хаоса, где единственной незыблемой константой была вечная, разрывающая плоть агония.       И все же, вопреки всем законам логики и природы, в этом рукотворном кошмаре у маленького ребёнка появился первый, настоящий друг.