Сгори

Смех. Меня окружают. Смеются все рядом. Меня обнимают и целуют. — Эл! — Ты спас нас, Эл! — Спасибо! — Но мог бы, между прочим, хоть для приличия и со мной помедлить! — Ребята-ребята, дайте же ему прийти в себя! — Но ведь мы-то уже, Виктор Иванович! — А мы тоже оттуда! — И Эля уже в порядке! — Да, только тебя что-то не помню. С чего это ты так похож на моего брата? — Вот вредная!.. Их разговор не стихает. — Как можно прийти в себя? — мне непривычно уметь говорить. — Ведь я не выходил. Это невозможно. Снова только смех. — Вот вы беспокоитесь, а он уже шутит! — Я не шучу. Вдруг смолкают. — Эл… Так ты… Ты серьёзно? Ты же давно не спотыкался о такие выражения… — О выражение нельзя споткнуться, так как оно нематериально. — Да ну тебя, о чем ты вообще!.. — Уймись, Сыроежкин, тебя же предупреждали! — Но… Но же даже не радуется! — Я не умею радоваться. Я не для того создан. А для чего создан, то уже сделал. — Но в том-то и дело! Разве ты не чувствуешь, что теперь свободен, что теперь все хорошо, что теперь… Что надо радоваться! Висит тишина, а на его глазах — вода. И на глазах многих других — тоже. Я не понимаю их. — Я не умею радоваться, — повторяю снова, — и не умею чувствовать «хорошо» и «свободу». Я не умею чувствовать. Я не чувствую. И не знаю, какова причина дальнейшего функционирования.