На руинах твоего имени

Глаза садистки свербят от расплывающегося вокруг полумрака. По вискам бьет треск накаляющейся лампочки, шатающейся из стороны в сторону под деревянным потолком. Он чувствует, как затекают собственные колени от грязного бетонного покрытия, но поменять положение никак не получается. От атмосферы, поселившейся в воздухе этого места, нещадно начинает тянуть под ложечкой. Дыхание безвольно сбивается, кажется, вот-вот перекроется кислород. — Вас всех истребят! — доносится из глубины помещения еле различимый знакомый голос, разбивающийся о хриплый бесчеловечный смех. Вокруг шум — непрекращающийся дикий гогот, эхом отдающийся в ушах. Их много, их слишком много. Ходят кругами, скалятся, как гиены сверкают своими звериными взглядами, загоняя добычу в фантомную ловушку. Чужие руки давят всем весом на плечи. Он понимает: встать не получится — слишком крепко держат. Еще немного, и вонзят свои ядовитые когти в покрывшуюся потом кожу. — Зачем вы это делаете? — проглатывая всхлип. Медленно приближающиеся к нему шаги заставляют замереть. Гул, ранее стоящий в этом пустом мрачном месте, моментально стихает. Он видит, как пыльные массивные берцы останавливаются возле его колен, и не может поднять взгляд, словно зрительный нерв защемило. Пытается вздохнуть, но ничего не выходит. «Дыши-дыши, давай». Глубокий вдох. «Это конец». Осознание шарахает с такой силой, что если бы ее мощь можно было ощутить физически, его определенно откинуло бы на несколько метров: в его лицо, сидя на корточках и положив руки на колени, смотрит главный монстр всей этой оголодавшей стаи. От него смрадно несет металлом и кровью. — Ты слишком мал, чтобы понять мотивы моих поступков, мальчик, — пронзает тишину глубокий уверенный голос. — Я скажу тебе лишь одно: если хочешь заставить человека измениться, поставь под угрозу что-то невероятно для него важное и в конце… обязательно позволь ему сделать выбор самостоятельно. — Я вас не понимаю… — шепчет ребенок, переводя взгляд с пола на своего мучителя. Черты лица этого человека совсем не вызывают приступа тошноты: точеные и слегка грубые. Кажется, ему не больше… двадцати? — Сейчас поймешь, — отрезает монстр и встает, кивая кому-то из своей свиты. Молча дает указание. Первое, что слышит мальчик после недолгого затишья — это крик. Громкий крик, с четко различимыми звуками борьбы в паре метров от него самого. Вот: звук пощечины. А теперь глухой удар и следом болезненный протяжный стон. Он видит в полумраке, как сгорбленная человеческая фигура с грохотом приземляется на пол и сворачивается калачиком, пытаясь спрятаться от озверевших диких псов, разрывающих ударами внутренние органы. С обезумевшими глазами мальчишка инстинктивно пытается сорваться на помощь, чтобы прекратить весь этот ужас, но не успевает подняться на ноги. Его крепко хватают за шкирку и тащат по шершавому жесткому бетону подальше от развернувшегося безумия. — Пойдем прогуляемся. — Пустите меня, пустите! Ненавижу! Монстры! Вы все монстры! — брыкается, орет, срывая голос. Из-за нахлынувшей истерики ребенок не сразу замечает, как каменный холодный пол сменился на теплую песчаную землю. Он лежал какое-то время, старательно пытаясь не вслушиваться в крик, оставшийся позади. В мыслях не было тишины, тело сводило ознобом, связки разрывались от немого плача, на который не осталось сил. И только там, в блестящих глазах, застывших на черном небе, отражался океан бесчисленных бриллиантовых звезд — таких же далёких и недостижимых, как его хрупкие детские мечты. «Вот бы сейчас оказаться там…» Из мыслей мальчишку вырывает тень, внезапно нависшая над ним огромной стеной. — Сейчас ты впервые будешь совершать выбор взрослого человека, — убрав руки в карманы черных карго, произносит некто. Начинает даже казаться, будто тень медленно движется, протягивает к нему свои мерзкие длинные щупальца, в то время как её хозяин стоит неподвижно. «Чудовище». — Однажды наступает момент, когда повзрослеть — это единственный способ выжить. Смерть не разделяет людей на возрастные категории, она просто приходит и забирает. Если ее жертва — взрослый, то, возможно, либо он исчерпал свой лимит, либо оказался бесполезным слабым звеном. Но если это ребенок, то значит, слабое звено, которому просто не повезло. Я не хочу, чтобы ты был этим самым слабым звеном, понимаешь меня? — безотрывно смотрят в глаза мальчишки. — Правда, твоя беспечная детская наивность значительно сокращает шансы на жизнь. Поэтому, — хлопая в ладони, чуть приободрившись, цедит обладатель тени, — дам тебе пару уроков по выживанию. Вставай! — пинают увесистым ботинком по ноге лежащего на земле. О чем несёт этот монстр, ребенок искренне не понимает, но неизвестность пугает настолько, что хочется сжаться в маленький незаметный клубочек и выпустить острые шипы — чтобы никто не трогал, чтобы никто не мучил. Сквозь пелену слез и саднящую боль от содранной на спине кожи младший поднимается на ноги и безмолвно ступает за куда-то уходящим старшим. Кажется, они идут абсолютно в другую сторону от ангара, откуда его только что вытащили. «Может, сбежать? Нет… В сопротивлении больше нет никакого смысла. Все равно поймают. Все равно заставят». — Почему вы хотите, чтобы я жил? — спустя некоторое время подает голос мальчик. Шаги замедляются, и, повернувшись в пол-оборота, незнакомец задумчиво молвит: — Ты напоминаешь мне одного человека, которым я дорожу, — прочистил горло. — Дорожил, — отрезает, больше говорить на эту тему он не намерен. Шаги возобновляются. — Первый урок, — на ходу говорит тот. — Чтобы обернуть ситуацию в лучшую сторону, важно поменять подход к происходящему. В наших кругах любое предательство карается смертью. Смерть, в свою очередь, может быть разной: либо быстрой и безболезненной, либо долгой и мучительной, — медленно и вкрадчиво подводит ребенка к основной мысли мужчина. — Если бы тебе дали право решать, как должен умереть человек, совершивший подлое предательство, что бы ты выбрал? Глаза мальчика невольно распахиваются в ужасе. Он понимает, что пытаются до него донести. — Н-нет, — мотает головой, делая шаг назад. — Я не стану, — сглатывает застрявший ком в горле. Не верит. Не хочет. — Станешь! Я хочу, чтобы ты изменил свое отношение к тому, в чем сейчас невольно варишься, и тогда, быть может, ты сможешь изменить финальный исход. Там сейчас мои люди, — указывает мужчина пальцем на заброшенный ангар, — и с минуты на минуту они начнут отрубать предателю конечности. А это, знаешь ли, очень неприятно, — с наигранной грустью произносит варвар. — Поэтому решай: либо быстро и легко, либо… — Хватит! — не дав договорить, выкрикивает мальчик. — Пожалуйста, хватит… Так не бывает! Откуда столько жестокости? — В этом и заключается твоя наивность, ребенок. Мир, в котором мы живем, и есть сосредоточение жестокости, а ты слепо продолжаешь скакать на розовых пушистых пони и верить в абсолютное добро. Я в твоём возрасте уже учился стрелять и потому до сих пор жив. Безысходность — худшее, что может испытать человек, когда его загоняют в угол. Но еще хуже, когда на твои плечи взваливают непосильную ответственность за чужую жизнь, а точнее — смерть. Ребенок понимает: у него нет выбора. Убийство всегда считалось для него чем-то страшным, недопустимым, непростительным. Но что, если иногда в сковывающих тебя обстоятельствах убийство — вовсе не непростительный грех, а избавление от страданий? Значит ли это, что своим решением он подарит легкую смерть приговоренному? Наверное, да. — Держи. Твоя задача: поднять этот рычажок до щелчка, — вкладывает что-то знакомое в руку ребенка лидер подпольной группы. — Что? П-почему вы даете мне это? — тревога разрывает сердце. — Вы сказали: я должен решить, просто принять решение! — Урок второй: полагайся только на себя. Если хочешь добиться успеха, выполни основную задачу сам. Я, конечно, могу сделать все за тебя, но не гарантирую, что за время моего исполнения предателю не отрубят руку или ногу. Не стоит мне доверять. Мальчик сжимает дрожащими пальчиками данную ему вещь и пытается вобрать в себя как можно больше воздуха — получается плохо. Хочется схватиться и разодрать голыми руками горло стоящего перед ним изверга. Именно так в чистой душе зарождается ненависть. А у самого сердце вот-вот остановится. Это слишком мучительно, слишком сложно, все слишком… Вопль. Утробный визг разносится в тишине, звенящей уже на подкорке. Кажется, сердце все-таки остановилось, вот только… чье? — У нее, если я не ошибаюсь, сегодня день рождения? Вот заодно с моими ребятами и отпразднует под собственное жаркое, — фальшивым смехом заходится старший, наблюдая за быстро сменяющимися эмоциями мальчишки. Но через пару секунд смех резко смолкает, а на смену ему приходит стальной пронизывающий тон. — Урок третий: не затягивай слишком долго с принятием решения, особенно когда от твоего выбора зависит чья-то жизнь. Отрицание. Гнев. Торг с совестью. Боль. Смирение. «Быстро. Пусть это будет быстро». Мальчик больше не думает, больше не ждет. Прямо сейчас там страдает его близкий человек из-за его собственной медлительности. Колени сами опускаются на иссохшую потрескавшуюся землю, руки заходятся в бешеном треморе, щеки пропитываются соленым ядом. — Урок четвертый: не испытывай чувство вины за собственные решения, что были единственно верными в важный для тебя момент, — наклоняется к лицу мальчика монстр, заботливо смахивая большим пальцем скатывающуюся по детской щеке слезу. — Никогда не оплакивай тех, чью смерть возложил на свои плечи. Глубокий выдох. Семилетний ребенок поднимает стеклянный взгляд к мерцающим галактикам, мысленно посвящая последнюю слезу человеку, чью жизнь он сегодня обречённо отнимет. На лице расплывается слабая мученическая улыбка. И одними губами, куда-то в пустоту: — С днем рождения, мама. Прикрывает глаза, мысленно отправляя во вселенную обернутый черной лентой подарок с подписью:

Смерть во имя избавления.

С любовью, сын.

Наручные часы чудовища, стоящего за его спиной, возвещают о полночи. — Время пришло. В глубокой темноте на самой окраине города яркая вспышка огненного света с пугающей громкостью озаряет ночное небо, превращая уставшее детское сердце в черный безжизненный прах.

──── ☘︎ ────

Кромешная тьма. Шаги наверху давно уже стихли, слышны только ставни окон, бьющиеся о стены, и завывающий сквозной ветер, гуляющий по пустым комнатам, навсегда покинутым человеческим присутствием. И только там, в дальней спальне, словно из-под ямы, засыпанной мокрой землей, раздаются тревожные активные голоса. — Трисраное говно! Ты вообще видел, когда захлопывал эту крышку? Я уже абсолютно уверен: нашего будущего гроба! И умерли они вместе в один день, жопа к жопе. Как тебе слоган нашей кончины, Джун-и?! — Господи Боже, Джин, помолчи хотя бы пару минут и дай мне подумать! Потому как из нас двоих мозгами работать умею, видимо, только я! — уже не выдерживая, цедит сквозь зубы Намджун в окружающей их темноте. Ничего не видно, хоть глаз выколи. Нужно как-то исправить ситуацию. — Если бы твои мозги работали, Джун, мы бы не сидели сейчас в этом подвале, дверь в который ты благополучно сломал, когда закрывал ее! «Нет, это невыносимо», — думает Намджун, устало проводя ладонью по лицу. — Мы умре-ем. Дышать нечем, — с закрытыми глазами воет Джин. — Я уже вижу свет в конце тоннеля. — Это свет от зажигалки, идиот. Намджун честно не понимает, как его брат при таком подходе к жизни в свои девятнадцать все еще ходит целым по этой земле. Хотя нет, понимает. Если бы один умный парень вечно не прикрывал бы его, как многие считают, привлекательную задницу, то шел бы он сейчас как раз по тому самому тоннелю. — Нам нужна помощь, — выдыхает Джун. — У тебя телефон с собой? Посмотри, есть ли связь. — Ты вот думаешь, мы сидели все это время в темноте, просто потому что мне так захотелось? У меня нет телефона, осел! Иначе ты сейчас не зажигалку бы жег, а светил фонариком! — смотрит Джин на брата, как на придурка. — Кажется, в этом тесном пространстве я заразился твоей тормознутостью, Джин-и. Что же, вынужден сказать: мы в полном дерьме. Намджун отчаянно откидывается спиной на противоположную стену, пытаясь запустить все возможные шестеренки в своей голове. Ему казалось, что когда они шли спасать своего лучшего друга от больного отчима, они все предусмотрели. Но, видимо, судьба решила их ехидно обыграть, чтобы лишний раз не расслаблялись. Кто же знал, что при закрытии двери с внутренней стороны неподвижное крепление на щеколде отломится, а сама щеколда застрянет в намертво припаянной к люку металлической пластине? Попытки выбить крышку, как ранее выразился Джин: «их будущего гроба», не увенчались успехом. Сбить саму конструкцию вообще было провальной затеей. Какой бы силой ни обладали Намджун и его брат вместе взятые, припаянный сплав ничем не оторвать и не сдвинуть, особенно голыми руками. Ситуация оказалась критичнее, чем они могли себе представить. — Так, ладно, — переведя дух, начинает младший. — Ты кому-нибудь говорил о наших планах? Точнее, куда мы идем? — Последний раз я разговаривал с Шугой, — кивает самому себе Джин. — Вскользь упомянул, что собираемся навестить одного наркомана, но кого именно, я не стал говорить. Только обозначил запланированную дату нашего визита, как раз на такой подобный случай, если вдруг нас потеряют. — Хреново, — задумчиво чешет подбородок Джун, о чем-то думая. Словно пытается разгадать вселенский замысел. — Да даже если бы и сказал, то чем бы нам это помогло? Когда мы с ним виделись, он рассказывал о возникших сложностях и о том, что возможности сделать очередную вылазку в ближайшее время не представится. Раймонд усилил охрану. Видимо, кого-то замели при попытке побега. — А когда ты с ним разговаривал? — все также задумчиво спрашивает Джина Намджун. — Два дня назад. — Новости по нашему городу разлетаются быстро, особенно, когда дело касается приюта. Рэй не был, конечно, популярным наркоманом, но он был единственным торчком, у кого сын с запоминающимся лицом. Кроме того, заказчики Чимина в любом случае начнут плескаться ядом из-за потери своего поставщика. Поэтому, думаю, Шуга узнает об этом событии совсем скоро, и наше отсутствие не останется незамеченным среди наших. А там сложить дважды два ему не составит труда. Ко многим ли наркошам ты захаживаешь в гости? — хмыкнул Джун. — Вот и я думаю, что нет. Единственное, на что я сейчас надеюсь, это на сообразительность Юнги. — Ты думаешь, он сюда придет спасать наши задницы? — почти смеется Джин над бредовой идеей своего брата. — Он, нет. Ты сам сказал: такой возможностью он сейчас не обладает. Но послать весточку нашим Шуга вполне способен. Теперь остается только ждать и молиться, чтобы мои надежды оправдались, — пытается убедить в трезвости своих мыслей Нам. — И сколько мы протянем здесь без воды и еды? Ладно хоть вентиляция есть, иначе бы кони двинули. — Без воды у нас в запасе около четырнадцати суток, если верить статистике врачей, — не сдается Джун. — Господи, иногда твои знания совсем не помогают, брат. Мой вопрос был риторическим, — шепчет Джин, обессиленный всей этой ситуацией. Намджун видит потерянное лицо своего брата и искренне желает поскорее вытащить их из передряги, в которой они оказались. — Просто поспи сейчас, ладно? Это лучше, чем съедать себя живьем от беспокойства, — Намджун притягивает к себе голову старшего, укладывая его на своем плече, и легкими движениями начинает перебирать черные пряди чужих волос. — Просто поспи. И Джин засыпает. Теснее жмется к своему брату, словно тот может внезапно исчезнуть. Сокджин не боится темноты. Он уже не маленький мальчик, прячущийся под одеялом от большого страшного призрака, живущего у него в шкафу. Джин не боится темноты, он боится воспоминаний, скрывающихся в ней. Но сегодня он будет спать спокойно, потому что рядом он, его извечный ангел-хранитель, спасающий вот уже на протяжении десяти лет от приходящих к нему в ночи демонов.

──── ☘︎ ────

Обстановка вокруг оставляет желать лучшего. Каждое утро, как на заезженной пластинке: непрекращающийся галдеж, словно в улье, звон сотен дешевых ложек по алюминиевым тарелкам и отвратный запах низкопробной еды, вызывающей рвотные рефлексы. Это место, Чонгук уверен, выглядит как тюрьма. Хотя… почему «как»? Так же у него имеется пара вопросов к «дизайнеру» здешнего интерьера. Что курил тот в момент создания сего шедевра, он искренне не знает, но картина, каждый раз открывающаяся его взору, заставляет давиться собственным омерзением. Стены столовой выкрашены в темно-серый, на полу лежит такого же крысиного оттенка плитка, а потолок выкрашен в черный, как самая беспробудная ночь. «Видимо, дизайнер страдал глубокой депрессией», — делает выводы Чонгук. Нет, не то чтобы он раньше питался в высококлассных ресторанах, но, черт возьми, это же гребаный детский приют. С таким же успехом можно было отбывать срок, дожидаясь своего совершеннолетия, сидя на зоне. Хотя даже там потолки выкрашены в светлые тона. Ладно хоть форму не выдают и в клетках не запирают, и на том спасибо. —… новый привоз зверят. Эй! Я с кем разговариваю вообще? Громкий хлопок перед носом заставляет Чонгука насильно выплыть из потока собственных размышлений и сфокусировать свой взгляд на одном идиоте, сидящем напротив и что-то жестикулирующем. Хосока, который все это время разговаривал, видимо, со стеной, начинает уже мелко потряхивать от раздражения, но, зная своего лучшего друга, сразу успокаивается, глубоко втягивая воздух — знает этого оленя как облупленного. Нетрудно догадаться, о чем минуту назад рефлексировал его друг. — Выплыви на поверхность, Гук-и. Я понимаю, что размышления о вечной незыблемости нашего здесь пребывания — дело занятное, но… — О чем ты говорил? Прослушал, — перебивает Хосока Чонгук, не желая дальше развивать эту бессмысленную тему. — Сегодня жрачка тоже отстой, — Чон, поморщившись, отодвигает в сторону тарелку с омерзительной субстанцией: по-другому эту бурду никак не назовешь. — Говорю: у нас сегодня пополнение, — кривится Хосок от гадкого вкуса, стараясь проглотить вставшую в горле вроде как «котлету». Ну, а что? Жрать-то хочется. — И кто они? — Вроде ничего сверхъестественного. Очередные звереныши. У одного родителей заживо в тачке спалили, у другого отчим откинулся от передоза. У большинства здешних и похуже случаи есть. Правда, внутреннее чутье мне подсказывает, что там не все так чисто… Но глубже копать не стал, не вижу пока смысла. — Опять по своим ниточкам пробивал? — усмехается Чонгук. — Эти ниточки крепко держат за яйца половину здешних отбросов, Гуки, — на лице Хосока расцветает загадочная улыбка. — Не сомневаюсь в этом, дружище, — встает из-за стола Гук, крепко похлопав по плечу своего друга и лучшего информатора. — Ладно, пойдем. У нас незаконченное дело. — А я уже подумал, что ты забыл, — удивленно вскидывает брови Хосок. — Я ничего не забываю. Два восемнадцатилетних друга выходят из столовой под внимательный взгляд окружающих. Каждый в этом месте знает историю другого, знает, по какой причине каждый из них оказался в этом месте. Вот только история этих парней, выходящих за дверь, скрыта под тысячами замков и обложена цепями из сверхпрочного металла. Неизвестность всегда страшит людей, заставляет сторониться необратимых последствий, но вместе с тем вызывает огромное любопытство и желание стать чуточку ближе к пугающей истине. Как известно: в стены этого чистилища по своей воле никто никогда не попадает, но эти два загадочных парня стали особенным исключением из всех возможных правил. Три года назад новость о том, что в их огромную, однозначно ненормальную семью прибыло пополнение, удивила всех. И нет, дело не в том, что новый обреченный появлялся у них раз в сто лет, напротив, их семья активно расширялась. Дело в том, что два, явно отбитых на всю голову, самолично изъявили желание закрыть себя в стенах этого грешного храма. Насколько нужно было отчаяться, чтобы по доброй воле отдать себя на съедение в это Богом забытое место? Никто не понимал. Просто пришли. — Новую животинку к себе примите? — ухмылялся на тот момент пятнадцатилетний Чонгук, когда он и его друг стояли возле белых сетчатых ворот и открыто забавлялись над амбалами, охраняющими периметр. Кто они? Откуда пришли? Никто не знал. Неизвестность всегда пугает, заставляет бояться необратимых последствий. И их боятся.

──── ☘︎ ────

Единственное, в чем сейчас уверен Хосок, это то, что находиться в этом месте у него нет абсолютно никакого желания. Солнце давно поднялось выше уровня горизонта и беспощадно опаляет своими лучами кожу, которую скоро можно будет выжимать, как тряпку. Невыносимая жара. Черная футболка уже вся насквозь промокла, а винтажные джинсы оливкового цвета неприятно липнут, вызывая отвратное чувство дискомфорта. Пыль, поднимающаяся от земли под легкими дуновениями ветра, беспрепятственно въедается в нос, попадает в глаза и заставляет безвольно чихать. Как же его все раздражает… Этот пустынный, без единой травинки стадион на заднем дворе, эти пришибленные шавки, что вечно прибегают к ним по первому зову, не имея собственного мнения, и этот бестолковый малец, Хосок уверен, в силу своей умственной недоразвитости, теперь стоит на коленях перед его другом и трясется, как осиновый лист. — Знаешь, почему ты здесь? — сверху вниз смотрит Чонгук на паникующего мальца. — Д-да, — еле слышно, с опущенной головой и дрожащим подбородком. — И почему? — Чон наклоняет слегка голову к плечу и убирает руки в карманы. — Я пытался сбежать. — То, что ты возымел смелость бежать, не делает тебя виновным, — присаживается на корточки старший перед до чертиков напуганным парнишкой. — Смотри на меня, когда я говорю. Смотри и впитывай, — поднимает указательным пальцем лицо младшего. — Ты совершил одну единственную ошибку: не учел того факта, что своим спонтанным поступком подпортишь жизнь тем, кто не сделал тебе ничего плохого, — смотрит хмурым взглядом в глаза своей жертвы. — Из-за тебя охрана периметра усилилась, и многим ребятам отрезали путь, по которому они могли делать вылазки, чтобы встретиться со своими друзьями. «Ага, с друзьями», — мысленно усмехается Хосок. — Или с девочками, которые им нравятся, — продолжает свою лекцию Гук. Он понимает, что с этим испуганным зверенышем нельзя слишком жестко. Он не виноват в том, что захотел избавить себя от гнета этих стен. Просто немного глупый, сколько ему? Не больше одиннадцати? Откуда там ума взяться. — Ты понимаешь, о чем я тебе говорю? — Вы меня убьете? — почти плача, выдавливает из себя мальчик. — Убьем? — неприятно удивляется Чонгук. Хосок нервно закуривает сигарету, он никогда не любил подобного рода мероприятия. Думаете, жалость взыграла? Нет, просто пачкать одежду лишний раз не хочется, а аккуратно сделать все не получится. — Прямо сейчас я предоставлю тебе выбор: либо твою судьбу решает Раймонд, либо ее решаю я. Кого ты выберешь? Мальчишка лишь глаза распахивает, того гляди выкатятся от услышанного. Он честно не знает, кто из этих двух людей хуже. Но, учитывая, что сам Чонгук, получивший в их огромной семье прозвище «Кербер», тогда закрыл камеры своей спиной, будто бы случайно: о чем-то да говорит? Ведь его так и не вычислили, так как лица на записи не было видно, охрану в это время отвлекали другие ребята. Его, получается… защитили? — Что ты сделаешь со мной? — одним вопросом уведомляет младший о своем решении. — Вобью в твой разум, что прежде чем что-то сделать, нужно помнить, что ты смертен, как и остальные. И что своими необдуманными поступками ты подвергаешь опасности не только свою жизнь, но и жизнь твоих братьев. Больше Чонгук не произносит ни слова. Кивает Хосоку, молча давая согласие на предстоящее представление. Сам он поднимается на ноги и, отворачиваясь спиной, закуривает желанную сигарету, устало прикрывая от слепящего солнца глаза. Стоит ли сейчас испытывать чувство вины? Гук точно может ответить, что «нет». Люди часто не понимают теории, но когда они находят практическое объяснение всем урокам, которыми одаривает их жизнь, их сознание постепенно начинает меняться. В этом мире существует столько крылатых выражений и фраз, наполненных смыслом, что душа начинает невольно трепетать от мудрости тех, кто создавал их в своей голове. Вот только Чонгук уверен, чтобы понять смысл сказанного, нужно непременно прочувствовать его на себе. Так, под истошные крики, разрывающие жаркий воздух, начинает меняться сознание одного глупого маленького мальчика, на правом предплечье которого стерилизованным гвоздем появляется кровавая рваная надпись:

메멘토 모리

──── ☘︎ ────

Тэхен отрывает взгляд от своей руки, сжатой в кулак, только тогда, когда машина резко останавливается, заставив его по инерции впечататься лбом в переднее сиденье. Спустя несколько минут после резкого торможения Ким понимает: они больше не в живой части города. Но… где? — На выход, звереныши! — усмехается Раймонд, явно находясь в приподнятом настроении. Всю дорогу он не издал ни звука, находился в собственных мыслях, вспоминая разговор с одним диким, но, безусловно, впечатляющим парнем. «Прямо сейчас этот монстр смотрит на вас». Почему он так сказал? Гард не знает. Но почему-то это утверждение, сказанное с полной уверенностью в глазах парня, вызывало непонятное чувство, заставляющее каждый раз прокручивать этот диалог снова и снова. Возможно, оно ничего не значит и имеет смысл только для одного, вероятно умалишенного. Хотя, если посмотреть со стороны, подросток никак не похож на сумасшедшего. Отчаявшегося? Возможно. Первым, что видит Тэхен, выходя из машины, это высокий белый забор, за границами которого величественно располагается пятиэтажное здание, выложенное из темно-коричневого кирпича с черной, как смола, крышей. Вся свободная территория напоминает испещренный пустырь, на котором не растет ни одного дерева. Площадь поделена на три секции. Первая: само здание и участок, ведущий от ворот к входным дверям. Справа от него располагается спортивная площадка, на которой можно увидеть: баскетбольное кольцо, трехуровневые сидения, как на арене, ворота, предназначенные для футбола, и парочку спортивных силовых креплений. Слева же находится что-то, напоминающее маленький дворик с девятью столами и приделанными к ним скамейками. Сейчас там собралось слишком много людей. Почему они все стоят там, и почему оттуда ультразвуком доносится чей-то визг? Пока неизвестно. Тэхен понимает: этот приют сделан по образу и подобию тюрьмы. Такой человек, как Раймонд Гард, никогда не упустит возможности указать на свое превосходство и абсолютную власть над теми, кто находится под его контролем. Такое чувство, словно привычка отыгрываться на слабых родилась в мужчине раньше, чем он вылез из лона. Второе, что понимает Ким: несмотря на детский стонущий крик, охрана не заинтересована в происходящем, что говорит о полном беспределе. Волнует ли Тэхена этот визг? Вовсе нет. Крики для этого города уже привычны. Потому Ким безразличным взглядом в последний раз окидывает общую картину и начинает медленное движение вперед. — Подожди, — слышится за спиной негромкий голос. — Поможешь дойти?.. Тэхен какое-то время смотрит на еле держащегося на ногах Пака и, чуть подумав, кивает, предоставляя руку в качестве поддержки. — Ну… здравствуй, новый дом, — с горькой улыбкой шепчет Чимин и делает первый шаг в тревожную для него неизвестность. Крики наконец-то смолкают. Все внимание окружающих резко переводится на гостей, входящих в их личный ад. — Нужно поздороваться, а то как-то неприлично, — цедит Хо, вытирая окровавленные пальцы о тряпку, переданную ему какой-то шавкой. — Да, — сжимая губы в полоску, задумчиво проговаривает Гук. — Пошли.

──── ☘︎ ────

Фойе быстро заполняется населяющими это место зверятами, которые с огромным интересом оглядывают две фигуры, застрявшие в проходе. Кто-то взирает на них с увлеченным любопытством, кто-то с гадливым презрением, а кто-то, облизывая губы, уже давно разложил одного из них в своей голове на столе, потому что второй, несмотря на всю свою естественную красоту, все же выглядит сейчас как отбитый окровавленный бифштекс, пока еще не пригодный для пищи. Чонгук появляется за спиной неизвестных ему людей и медленно обходит их сбоку. Встает напротив, всем видом показывая, что разговор им придется вести именно с ним: Раймонд, прекрасно знающий о здешних порядках, даже не стал провожать своих новоприбывших, сразу же сел в машину и отправился по крайне важным делам — и без него разберутся. Чон медленно оглядывает новеньких снизу вверх, немо удивляясь. Он ожидал увидеть маленьких испуганных щенят, которые в страхе начнут преклонять свои колени или, как минимум скалиться, пытаясь себя защитить, но никак не гордый взгляд одного из них, в чьих глазах нет ничего, что бы говорило о страхе или отчаянии. Ему как будто бы… все равно? На незнакомце, чьи темные волосы переливаются каштановым оттенком в искусственном свете, надета белая хлопковая футболка с короткими, чуть подвернутыми рукавами и небольшим круглым вырезом, скромно приоткрывающим ключицы. Черные джинсы без лишних дыр и потертостей плотно облегают бедра. Не сказать, что формы этого парня неповторимы, но длинные ноги все же задерживают на себе секундное внимание. На второго Гук даже не смотрит: прекрасно понимает, что тому необходима медицинская помощь, и потому трезво мыслить блондин сейчас не в состоянии. — Чон Чонгук, — представляется старший, делая паузу и ожидая ответа от этих двух. — Ким Тэхен, — звучит глубокий голос, ассоциирующийся у Чона с нежным струящимся бархатом. — А это Пак Чимин, — указывает парень на того, кто из последних сил пытается держаться за его руку. «Ким Тэхен, значит...» — пытаются распробовать чужое имя на вкус. — Это что? — взгляд Чонгука внезапно зацепляется за окровавленную сжатую ладонь Тэхена, из-под которой выглядывает одно белое перо и часть самого амулета. — Подарок. — Ловец снов? До сих пор боишься, что тебя ночью монстр под кровать утащит? — не сдержавшись, смеется Чонгук, сам не понимая, какую рану наживую пытается вскрыть. Эту насмешку Ким уже слышал — слово в слово из уст мерзавца, доставившего его в эти стены. Та же издевательская интонация, тот же принижающий надменный взгляд. Словно у распорядителя и этого сероглазого парня, стоящего напротив, один мозг на двоих. А чужие глаза и правда необычные: слишком яркие для их расы, по-особенному выделяющиеся среди массы одинаковых карих точек, прямо сейчас оценивающих Тэхена со всех сторон. Ресницы густые, своей черной окантовкой делающие зрачки еще более выразительными. «Нет, цвет не серый. Точно нет». Ким, погружаясь в чужой взгляд, на дюйм наклоняет голову в бок, пытаясь подобрать точную ассоциацию, но пока не удается. Они стоят недостаточно близко, из-за чего подробно разложить цвет чужих глаз на отдельные составляющие становится невозможным. Досада. Для него, истинного художника, привыкшего обращать внимание на мелочи, это великое упущение. — А я бы его утащил! Только не «под», а «на» кровать. Желательно свою! — присвистывает кто-то из толпы. — По тебе сразу видно, что ты никогда никому подарков не дарил, мелочный мудак! Какое тебе дело вообще, у кого что в руках? — внезапно выплевывает еле дышащий Чимин, с презрением смотря на опешившего от такой наглости Чонгука. Всё помещение затихает. Каждый ждет продолжения разворачивающейся перед ними картины. Они уверены: концовка будет эпичной, с примесью экшена и красиво сломанной второй руки у одного «смелого» недоумка, что решился открыть свой рот. Тэхен, заметив воцарившееся молчание, все же отводит взгляд от объекта своего внимания и, скептично дернув бровью, равнодушно опускает глаза куда-то в пол. Ему безразличны эти незрелые издевки, как и то, что этот «убийца», сам натянувший на себя столь громкий статус, только что за него заступился. Ким не нуждается в защите, как и не нуждается в чьей-то жалости. «Лучше бы о себе подумал», — вслух не озвучивает Тэ и с неизменно безразличным взглядом лишает Чимина физической поддержки, огибая все еще застывшего Чонгука под взгляд удивленной толпы. У Тэхена нет никакого желания стоять здесь. Он устал. Просто устал. А в следующий момент происходит это: нет-нет, вовсе не болезненный нокаут того самого недоумка, которого все так радостно ждали, а напротив, спокойное… отступление? Чонгук пару секунд смотрит на Пака, что еле-еле держится на ногах, но все еще имеет силы что-то говорить, а затем просто медленно идет на выход, скрываясь за дверью. И никто не видит, как сжимаются его кулаки до побеления костяшек, как взгляд становится звериным, а в груди тошно начинает щемить, потому что… «По тебе сразу видно, что ты никогда никому подарков не дарил, мелочный мудак!». — Твоя задача — поднять этот рычажок до щелчка, — вложил что-то знакомое в руку ребенка лидер подпольной группы. — Что? П-почему вы даете мне это? — Тревога разрывает сердце. — Вы сказали, я должен решить, просто принять решение! Прошло одиннадцать лет, но пылающий ангар с телом матери по-прежнему отражается в его глазах. Огонь живет внутри него, танцует свой дьявольский вальс на прахе маленького ребенка, навсегда исчезнувшего в ту ночь. Чимин, оставшийся один на растерзание недопонимающих вокруг сирот, буквально выпадает из времени, смотря сосредоточенным взглядом куда-то сквозь толпу. Он сам не понял, как оскорбление в сторону этого не вызывающего у него никакого доверия парня едко соскочило с языка. У Пака терпение чугунное, но в последнее время собственные действия полностью противоречат его характеру, сложившемуся за годы жизни. Неосторожность и резкая вспыльчивость неминуемо могут обернуться для него памятным надгробьем с его именем. — Пак Чимин! Мне нужен Пак, гребаный, Чимин! — орет во все горло не контролирующий свои эмоции парень, на ходу расталкивающий толпу. Пак уверен: сегодня явно не его день. Адская боль в ранах на руке и в отбитых ребрах огромными импульсами разносится по всему телу. Ему нужно в медпункт, иначе свалится прямо здесь и отскребать его тело от пола точно никто не станет. Потому как тот, за кого он неосознанно заступился и о чем уже жалеет, благополучно свалил. А среди всего этого зверья альтруистов век не сыщешь. — Где Пак Чимин?! — и снова этот голос. Он бы сейчас обязательно отправился зализывать раны, если бы не яростная туча, надвигающаяся на него со скоростью света. Надгробье с его именем? Получите, распишитесь. Конечно, за проявившую дерзость его по голове не погладят. У каждого есть тот, за кого можно глотку перегрызть, и прямо сейчас чужой цербер, вероятно, идет исполнять волю своего хозяина. «Нужно было держать язык на замке и не высвечивать!» — думает Пак, но не успевает опомниться, как тут же вылетает из оцепенения. — Иди-ка сюда, блондинистая морда! — с оскалом хватают его за грудки и со всей силы оттаскивают в дальний параллельный коридор, подальше от чужих глаз. Первое, что видит перед собой Чимин — сверкающий прицельными молниями взгляд на перекошенном от злости лице. Симпатичном лице. «Симпатичном?!..» Видимо, хорошо приложился о стену — другого объяснения подобным мыслям у него просто нет. — Говори, — пышут жаром в лицо Чимина. — Где они?! — вжимают в стену еще плотнее, ставя колено между его ног. — Чего?! Кто? Отвали от меня, псих! — выйдя из собственных фантазий о привлекательном незнакомце, начинает вырываться Чимин. — Читай по губам, мелкий уродец: Ким-Сок-Джин и Ким-Нам-Джун! — буквально по слогам выплевывает цербер. — Что ты и твой папаша с ними сделали? Говори! — незнакомец плавно переводит ладонь на горло брыкающегося Чимина и с играющими желваками на скулах начинает постепенно наращивать давление большим и указательным пальцами. — Ты все мне скажешь, — цедит уже сквозь зубы старший с нескрываемой угрозой. Паку бы головой тому по мозгам вдарить, но, видимо, его система жизнеобеспечения решила пойти по иному пути, окончательно перекрывая на сегодня трафик к дееспособности своего хозяина. — Черт!.. — успевает лишь прошипеть Юнги, прежде чем перехватить обеими руками падающее без сознания тело.