На руинах твоего имени

Судьба играет очень грязно. Сперва дает фору, принося облегчение, а после с ласкающим ядом змеиного шепота затягивает на шее невидимый поводок, чтобы в самую счастливую для жертвы минуту, облизываясь в предвкушении, с дьявольским упоением лишить оставшихся чувств, перекрывая жизненный кислород. Алрой проиграл. Он больше не чувствует. Искренне не ощущает, как подрагивающее под ним горячее тело безнадежно льнет своей медовой кожей к его влажной, вздымающейся груди. Все бессмысленно — попытки получить его фантомную нежность бессмысленны. Внутри пустыня — бесплодная почва, на которой даже в самых отчаянных грезах ничего не взойдет. Алрой больше не слушает, как громкие, переходящие на сдавленный хрип незнакомые стоны, проносящиеся сквозь прохладный, наполненный утренней свежестью воздух, звонко разбиваются о несдержанные хлопки на пропитанной криками за ночь бежевой простыне. Прямо сейчас, в Богом забытом городе под лучами восходящего солнца, он нещадно оскверняет невинную жизнь, испытывая в глубине откровенное «ничего». — П-помедленнее, — доносится до слуха сорванный голос. — Вы меня… — Заткнись! — сквозь зубы шипит Алрой, активнее начиная вдалбливаться в надломленное от его зверств тело. — Перестань ныть! — грубо приказывает. — Жалкое, — толчок. — Никчемное, — толчок. — Омерзительное подобие, — выплевывает в лицо болезненно повизгивающего под ним парня. Ему хочется изничтожить, разорвать в клочья человека, вырывающегося в его крепкой хватке. Алрой резко выходит из распухшего, сжавшегося отверстия и, резко переворачивая всхлипывающего на живот, снова пристраивается между широко разведенных им самим трясущихся ног. По комнате проносится израненный, отчаянный стон. Старший не думает, не жалеет, когда вновь врывается меж напрягшихся ягодиц и, под вопли насильно вжимаемого в кровать своим весом, срывается на бешеный, ничем не оправданный ритм, зарываясь носом в мокрые от пота каштановые волосы. Дыхание сбивается, гнев вместе с похотью бьет по вискам. Ему хочется извести, выжечь дотла бьющееся под ним сердце. Алрой жадно втягивает аромат волнистых прядей и… Осознание невольно проясняется. Вколачивает в душу свой затупившийся от времени, заключительный гвоздь. «Не он…» Ему не сбежать. В чужих прядях от правды больше не спрятаться. Всё пустое. Он понимает: замены истинной безупречности просто не существует. Потому, крепко обхватывая горло бьющегося в истерике парня и медленно надавливая на кадык, маниакально начинает воспроизводить в голове черты бесконечно живущего внутри него образа. — Гос… господин, — с закатывающимися глазами хрипло молят, в бессилии хватаясь за его ладонь. — Что в-вы делаете? Я не… не могу дышать. — Возвожу на пьедестал незаменимый в этом мире, бессмертный оригинал, — прислоняясь щекой к чужой каштановой макушке, с утешительным тоном шепчет Алрой. — Тш-ш... — ласково ведет пальцами свободной руки по коже дрожащего, останавливая ненадолго зверские фрикции. — Я ведь у тебя первый? — Д-да. Господин, пожалуйста, мне нечем дышать, пожалуйста!.. — Сколько тебе? — В-в-восемна-адцать, — мычит парнишка, почувствовав медленное движение внутри себя. — Назови мне свое имя, — нежно проводят большим пальцем по влажной дорожке из слез заикающегося от страха парня. — В-виен. — Виен, значит, — сам себе кивает старший. — Ты знаешь, что твое имя означает завершение? Смысл печален, но глубок. У всего есть конец, — ласково шепчут на ухо. — И я точно могу предсказать лично твой. — Перестаньте, — выдавливает из последних сил парень, начиная закашливаться от удушья. — Пож… пожалуйста, я не могу ды… дышать. — Ну, тише-тише, — игнорирует мольбы старший, медленно возобновляя прерванные толчки. — Ты ни в чем не виноват, Виен. Ты просто похож на него — безбожно похож. Твоя кожа, волнистые пряди: все в тебе кричит об искусственном совершенстве. Но ты… — сдавливая горло сильнее, ускоряются в темпе. — Ты... — глубокий, лишающий рассудка толчок. «Ты не Тэхен», — с протяжным стоном эйфорического завершения мысленно шепчут Виену, издающему в этом мире свой последний еле слышимый вздох. Он не видел другой жизни до этого дня. Теперь не увидит и после. Алрой не знает, что именно хотел получить для себя, когда пошел в злополучный, пропитанный чужой болью дом терпимости, но прямо сейчас, разжимая пальцы на передавленном горле, начинает осознавать: он не спасется. Больше нет. Он устало выходит из обмякшего, уже безжизненного тела и, свешивая ноги с кровати, презрительно стягивает с себя окровавленный презерватив, что в следующую секунду незамедлительно летит в урну. Алрой уверен: отовсюду можно найти выход, если только это не собственный разум. Он медленно проводит ладонью по лицу и, в последний раз окинув взглядом финал своего безумия, берет с полки телефон, все это время находившийся на беззвучном. Двенадцать пропущенных с одного и того же номера. «Кто бы сомневался...» Парень пару секунд думает, взвешивает все за и против и, зацепившись взглядом за сияющую улыбку, хранящуюся у него на заставке, все же решается перезвонить. Но палец зависает в воздухе, а глаза сами собой в бессилии прикрываются. — Алрой! — с тяжелым стуком рявкает за дверью знакомый голос. — Сейчас же открой дверь! Иначе я вышибу ее к чертям собачим! Покой для достойных. Алрой, молча посматривая исподлобья на вибрирующую дверь, себя к таковым не относит. Не заботясь о своем внешнем виде, он нехотя поднимается на ноги и, хрустнув шеей, делает безразличные шаги навстречу своей будущей мозгорубке. — Ты в край мозгов лишился, щенок?! Не отвечаешь на мои звонки, не берешь с собой положенную тебе по статусу охрану. Чем ты думаешь? — орет во все горло Джон Браун, с бешеным взглядом осматривая нагого сына, что только что гостеприимно открыл ему дверь в чужой склеп. — Оденься! Немедленно! — Как видишь, я был слегка занят, — парень с беззаботным видом пропускает своего отца в глубь помещения. — Для чего ты искал меня? — Ты должен был встретиться с Раймондом и передать необходимые указания наших заказчиков. Но, видимо, трахать трупы для тебя куда важнее, чем бизнес и репутация твоей семьи, — злобно выплевывает Джон, быстрым взглядом окидывая бездыханное тело молодого парня. — Некрофилия меня не возбуждает, отец. — Послушай, — лицом к лицу встает Браун к слегка отшатнувшемуся от него сыну. — Я принял твою ориентацию. Даже смирился с твоими, — прочистив горло, — пристрастиями. Но я никогда не позволю тебе потерять здравомыслие из-за какой-то симпатичной задницы. Ты понял меня? — тычет пальцем в напрягшуюся грудь стоящего напротив. — Приди в себя уже, наконец! Скажи спасибо, что этот сосунок находится под присмотром человека, с которым ты должен был сегодня встретиться. — Я не понимаю, о ком ты говоришь. — Хватит! — рявкает Джон, наблюдая в глазах сына растерянность. — Я не слепой и видел, какими глазами ты смотрел на младшего Кима! Или хочешь сказать, что все это, — указывает пальцем на кровать, не отводя взгляда от сына, — не из-за него? — Отец… — Алрой, сынок, — успокаивая внутренний гнев, понижает громкость в голосе Браун. — Ты же знаешь, что я все для тебя сделаю. Если тебе так хочется испробовать его, просто попроси. И тебе доставят его в праздничной коробке под сливочным кремом. — Он не вещь! — внезапно сквозь зубы рявкает парень. — Он, — тычет пальцем себе в грудь, — мое сердце, отец. Понимаешь? Он мой, — с заплывающим яростью взглядом переходит на шепот. — Мой. — А ты мой единственный сын, — кладет руку на плечо разозленного Алроя Джон, крепко сжимая. — Ты всегда можешь взять его, даже силой если потребуется. Но не нужно выдавать свою жажду обладания за любовь. Прошу: включи голову. Твоя одержимость этим мальчишкой погубит тебя. Не заставляй меня идти на крайние меры. — Ты… — Жду тебя в машине через двадцать минут. Тебе нужно привести себя в порядок и закончить дела. И, — мельком взглянув на мертвое тело, — убери за собой свою грязь, — уже холодно командует Браун и, не желая слышать никаких возражений, поспешным шагом устремляется на выход. Его не волнует причина смерти какого-то мальчишки. Даже если причина — его сын. Даже если в его собственном заведении. Алрой лишь глаза утомленно прикрывает от наизусть уже выученных комментариев отца и, делая тихий протяжный выдох, вновь переводит внимание на свое творение. Он все, конечно же, уберет. Всегда убирает.

──── ☘︎ ────

— Пыхтишь так, словно все это время слоновью тушу на себе пёр, — обидчиво цедит Чимин, поморщившись от болезненных ощущений в ребрах. Юнги не знает: то ли смеяться, то ли плакать, но тянущая боль в пояснице однозначно указывает, что помогал спускаться по лестнице явно не перышку. Хотя этот парень именно с ним у Мина и ассоциируется. Юнги медленно, оценивающим взглядом окидывает Чимина с ног до головы и, не удержавшись от едкой шутки, сквозь одышку произносит: — Скорее, тюленя, — и, не видя убивающего взгляда покрасневшего, как помидор, парня, медленным шагом начинает идти совершенно в другую сторону от выхода, куда изначально планировался их путь. — Пошли, нужно сперва твои вещи закинуть, а то падальщики растащат. Заодно подыщем тебе спокойную комнату, — чуть громче произносит старший, не оборачиваясь на слегка отстающего от него Пака. — Но у меня нет вещей, — слышится растерянный голос. — В смысле, нет? — с хмурым лицом останавливается Юнги. — Ты ничего с собой не взял? — Мне как-то было не до одежды тогда, — с печальной усмешкой отвечает младший. Юнги вновь проходится глазами по внешнему виду стоящего напротив. Понимает, что перепачканная в крови и грязи одежда теперь только на выброс и, делая пару заметок в своей голове, молча возобновляет движение. Пак смотрит на свою серую футболку с непонимающим взглядом и, не проронив ни слова, максимально быстро для своего состояния начинает идти за удаляющейся спиной. Потеряться ему здесь вовсе не хочется. Все коридоры Чимину кажутся чересчур одинаковыми — бесконечный запутанный лабиринт. Сколько они уже петляют по этим мрачным катакомбам? И почему атмосфера всей обстановки настолько сильно вызывает в нем чувство тревоги? — Почему здесь так тоскливо? — младший подает голос первым, заставляя Юнги сбавить поспешный шаг. — Ты еще столовую не видел, — с приподнятым уголком губ усмехаются в ответ. — А что там? — Черный потолок. — Заебись, кусок в горло не полезет, — отчаянно вздыхает Пак. — Он тебе и так не полезет. Еда здесь — полное дерьмо. Мы пришли, — останавливается Юнги возле приоткрытой двери и, толкая ее рукой, осматривает помещение. — О-о, кого я ви-ижу! А что это ты нам за ангелочка привел? — слышится омерзительно-едкий голос с верхней кровати возле окна. — Чем заслужили твою благосклонность, Шуга? — доносится второй голос откуда-то слева. — Завалили ебальники! — рявкает Юнги, осматривая каждого зверя в этой комнате. — Это место тебе не подходит. Уходим. — Вау! — с присвистом спрыгивает на пол забитый татуировками парень. — А у него задница — то, что надо! Может, останешься с нами, сладенький? Паку кажется, что он попал не в детский дом, а в какое-то тюремное учреждение, где каждый второй — вылитый заключенный. Он видит, какими взглядами пожирают его тело, с каким оскалом проходятся по его бедрам и пухлым губам. Ему некомфортно. От этих глаз хочется спрятаться. Потому, тихо сглатывая, инстинктивно встает за спину уверенно опустившего руки в карманы Шуги, хватаясь пальцами за края чужой футболки. Юнги напрягается еще больше, ощутив чужое дыхание на своем затылке. Понимает, что парень напуган, и, не желая больше продолжать этот цирк, хватает Чимина за руку, молча уводя под аккомпанемент разочарованных в комнате стонов. — Я думал, ты меня к ним поселишь, — тихо бурчит под нос Чимин, не обращая внимания на чужую ладонь, резко сжавшую его собственную. — Я не изверг, перестань видеть во мне чудовище. Они пустили бы тебя по кругу в первую же ночь. В таких местах, как это, — старший обводит пальцем пространство вокруг них, — люди превращаются в диких зверей, перышко. «Перышко? Серьезно?» — этот парень, Юнги уверен, оказывает на него слишком странное влияние. Мину это не нравится. Он никогда не отличался излишней нежностью и ни к кому в помощники никогда не навязывался. А тут появляется этот чудаковатый парень, и все внутренние стержни Шуги медленно, но верно начинают слетать к херам. — Почему ты мне помогаешь? — не расслышав странное прозвище, резко останавливается Пак, заставляя старшего устало прикрыть глаза. — Ты меня не знаешь, но зачем-то заботишься и… — Друзья моих друзей — мои друзья, — резко обрывает Юнги Чимина и, заталкивая его внутрь уже другой комнаты, закрывает за их спинами дверь. — Твоя — нижняя возле двери. Пока поживешь здесь, а дальше — как пойдет. Старший обходит осматривающегося вокруг Чимина, открывает шкаф и начинает упорно что-то искать. — А кто еще здесь живет? — с тревогой в голосе интересуется Пак, поглядывая на Юнги, чем-то активно увлеченного и матерящегося себе под нос. — Я и Чоны. Это наша комната. Думаю, они не будут против. Правда… — Мин в задумчивости перестает рыться в собственных вещах, — если ты храпишь, Гук выкинет тебя в окно. Но этаж первый — не больно будет приземляться, — коварно посмеивается Юнги над опешившим от неожиданной новости Чимином. Жить в одной комнате с тем, кого он не так давно прилюдно оскорбил — чистое самоубийство. Пак уверен: в этой комнате он тоже не доживет до утра. — А нет другой комнаты?.. — осторожно, с надеждой спрашивает Пак, а сам обреченно посматривает на выделенное ему место. — Есть. Но здесь для тебя самое безопасное место. Не дрейфь, из нас тебя никто не тронет, — Мин с искусственно-пожирающим взглядом проводит языком по нижней губе, — если сам не попросишь, конечно. Юнги смешно, Чимину — не очень. — Переоденься, — старший кидает на кровать серые спортивки и белую футболку. — А то на тебя смотреть уже жалко. Чимин не удивлен. Он поражен до мозга костей таким необычным жестом со стороны человека, по внешнему виду которого абсолютно не скажешь, что он добряк. Такое поведение невольно зарождает у Пака щемящее чувство легкого недоверия. Не могут люди быть с незнакомцами такими… такими… хорошими? Он аккуратно берет в руки чужую одежду и, косо посматривая на ожидающего его Юнги, делает тихий невольный выдох: — Ты ведь гей. Даже не вопрос, а утверждение — уверенное утверждение. Брови старшего взметнулись выше уровня Эйфелевой башни. Юнги обескуражен. Он не знает: это сейчас оскорбление прилетело в его сторону или за этим фактом скрывается что-то еще. Потому, медленно подходя вплотную к парню, резко опустившему глаза в пол, с прищуренным взглядом выдает в ответ: — А что? Для тебя это проблема? — Мин поднимает пальцем чужой подбородок. — Тебе неприятно дышать одним воздухом с геями? Чимин теряет почву под ногами, когда острый взгляд напротив уже вовсю пронзает насквозь его собственный. — Нет-нет, я не это имел ввиду, просто… — нервно мнет в руках чужую футболку. — П-просто… — Что просто? — у Юнги нервы не железные. Если этот парень сейчас скажет что-то, что ему не понравится, то светловолосый сразу же полетит в окно. — Мне неловко переодеваться в твоем присутствии, — выпаливает на выдохе Чимин. «Интересно…» — А как ты собираешься мыться в общей душевой с такими загонами? — скептично вздергивает бровь старший, складывая руки на груди. — Или думаешь, я всегда буду караулить твой зад? — Как-нибудь помоюсь, — лепечет Пак, пряча взгляд в носках своих кед. — Привыкай к здешним порядкам, парень. Здесь нет отдельной ванной или толчка, где ты сможешь посидеть в одиночестве и подумать о жизни, — нравоучительно говорит Мин, надеясь, что на него все же поднимут глаза. — Бывает такое, что ты стоишь под душем и слушаешь, как в общей раздевалке кого-то ебут. Будешь ждать, пока они закончат? — А что в таких случаях делаешь ты? — Чимин все же одаривает вниманием непроницаемое лицо Шуги. — Одеваюсь и иду по своим делам. Вот что я делаю. — А если там кого-то насилуют? — не останавливается Пак, начиная испытывать злость от того равнодушия, с которым старший ему все это говорил. — Тоже пройдешь мимо? — Чужая слабость — не мое бремя. — Тогда слабым в этом приюте можно сразу повеситься, — хмыкает Пак. — Ведь их никто не защитит. — Защитит, если это будет выгодно. Но я никого не крышую, Чимин. А значит, подставлять за кого-то собственное брюхо под нож мне нет никакого смысла. — С такими убеждениями человечество обречено на вымирание, — качает головой младший, поражаясь холоду в чужом сердце. — Тогда радуйся, — Мин делает короткий шаг. — К счастью, теперь все человечество для тебя — это стены, в которых ты застрял. — Ты говнюк! Знаешь об этом? — А еще «гей», которого ты до усрачки боишься, — склонив голову, иронично ухмыльнулся Юнги, когда своим новым шагом заставил Пака нелепо отшатнуться назад. — Боишься, что выебу тебя, зажав где-нибудь в углу. Верно? — Меня не пугает, что ты гей, — Чимин давно уже закипел. — Меня пугает, что ты озабоченный гей! ВДО-О-ОХ... Юнги намеревается что-то ответить на такое непозволительно смелое заявление, произнесенное с гордо вздернутым подбородком и излишне высокомерным взглядом, но готовая сорваться с его губ поучительная речь тут же пресекается дверью, резко ударившейся о стену. Комната застревает в тишине, не предвещающей ничего хорошего. Чимин смотрит в бешеные глаза влетевшего в их комнату человека и, пытаясь проглотить вставший ком в горле, отшатывается назад. Лишь бы взрывной волной не зацепило, лишь бы его голову не снесли взмахом одного пальца. — Чонгук… — с подозрительной тревожностью обращается Юнги к взбешенному до чертиков парню, что, сжимая пальцы в кулаки, исподлобья бросает свой звериный взгляд то на одного, то на другого. Мин все понимает: быть катастрофе. Еще немного, и сдерживающие чужую злость цепи с треском вот-вот оборвутся, выпуская наружу длительное время спящих внутри демонов. Он заслоняет спиной изрядно потряхивающего от испуга Чимина и, выставляя одну руку вперед, тихо шепчет: — Гук, дыши… Не надо, — еле заметно машет головой, не отрывая своего уверенного взгляда от заплывающих скверной ярко-серых глаз. — Мы ничего тебе не сделали. Успо… — Где Хосок?! — громко рявкает Чон, не давая Шуге договорить. Сейчас ему нет никакого дела до причины нахождения в их комнате постороннего. Ему нужен его друг, его брат. И немедленно. — Кажется, он уходил наверх, — ровным голосом отвечает Юнги. «Наверх, значит...» — поднимает глаза к потолку Чонгук, мысленно перемещаясь на третий этаж, в необходимую ему сейчас комнату. И, не проговаривая больше ни слова, широким шагом выходит за дверь под облегченный выдох Чимина. — Он задушит меня ночью, серьезно тебе говорю, — сильнее вжимая в себя футболку, монотонно проговаривает Пак. Юнги рукой зачесывает свои волосы назад и, делая глубокий облегченный вдох от того, что младший не попал под горячую руку, не обращая внимания на его слова, идет к столу. Под любопытным взглядом Пака выдвигает нижний ящик с двойным дном и достает оттуда старенький кнопочный телефон. Если бы Мин сейчас видел, насколько мило Чимин сложил губы в удивленной уточке, то все напряжение, которое накатило на него с приходом Чона, тут же растворилось бы в воздухе. Но он не смотрит. Включает экран и быстрыми движениями набирает номер, какое-то время ожидая ответа. — Слушаю, — звучит хриплый голос на том конце трубки. — Времени нет. Проверьте дом еще раз. Подвал в спальне. Сегодня тоже без меня, — быстро и вкрадчиво отвечает Юнги. И, сразу же сбрасывая звонок, возвращает все свое внимание к ничего не понимающему Чимину. — Мы же собирались на вылазку… — растерянно произносит Пак. — Мне вообще-то сменные трусы нужны. — Твои трусы подождут. Я должен проследить, чтобы бешеный зверь не разнес половину приюта. — Почему ты так говоришь? — Чимин уже ничего не понимает. — Ты многого не знаешь. Не знаешь кто он, откуда и в каких условиях когда-то рос, — переводит серьезный взгляд Юнги в глаза напротив. — Он может превратиться в худший кошмар для каждого в этих стенах. — Что он такого сделал? — Не будем больше о нем, — возвращая телефон на прежнее место, строго обрубают тему. — Мы с тобой, кстати, не закончили, — уже с хитрой улыбкой одаривают напрягшегося Чимина своим нечитаемым, предвкушающим оскалом. — Так что там у тебя насчет… «озабоченных» геев? Младший затруднительно сглатывает.

***

Может ли ненависть к собственному существованию быть настолько сильной? Способно ли человеческое сердце выдержать ежедневную дозу яда, распространяющегося по венам опозоренного грехопадением недочеловека? У Чонгука нет ответа. Он потерян, задавлен и, кажется, безвозвратно убит чужими прихотями, которые пустили всю его жизнь под вселенский откос. Нет, он жив, дышит и даже порой позволяет себе помечтать. Но что если жизнеобеспечение — это всего лишь обман, ложная иллюзия? Что если он просто напичкан электрическими проводами — ходячий бессознательный труп? У Чонгука мозг вскипает от необратимости полученной информации. Ему нужно высказаться. Нет, ему нужно… А что ему нужно? Тяжелый выдох. Он устал. Его жизнь напоминает вечное сражение бок о бок с братьями, на поле боя которого всегда в итоге выживает лишь он один. Это замкнутый круг. Безвыходная обреченность. Он сжимает кулаки до побеления костяшек и, не выдерживая внутреннего удушья, со всей силы наносит удар по пожелтевшей от времени ненавистной стене. Чонгук срывается с собственных петель. Звучит удар, и снова удар за ударом. Ему не больно. В глазах кромешная темнота. И только одно имя… Первое в списке имя не дает Гуку пробить стену собственной головой. Чонгук хрипло кричит, сжимая глаза до дикого помутнения. Картине из кровавых пятен с частичками кожи под его костяшками позавидовали бы лучшие фантазии безумных художников. Это его творение. Его ненависть. Его отчаяние. Его личное поражение. Он солжет, если скажет, что никогда не проигрывал. Сегодня Чонгук ощутил второй в своей жизни неодолимый провал. — Хо, мне нужен Хо, — постепенно приходя в себя, шепчет себе под нос Гук. Отшатывается от пропитанной его кровью стены и, не моргая, направляется вконец длинного коридора. Ни о чем не думает, держит себя в руках, иначе снова сорвется. Дверь закрыта. Чонгук прикасается лбом к поверхности и, поглаживая ручку пальцами, медленным нажатием опускает ее вниз, стараясь делать это максимально бесшумно. Не хочет никого пугать. Винить некого. Это всего лишь нелегкое стечение обстоятельств, всего лишь чья-то жестокая игра с чужими судьбами. И он даже знает, чья. В нос врывается отрезвляющий сквозной воздух. «Видимо, забыли закрыть окно, — думает про себя Чонгук, входя в чужое пристанище. Он не слышит звуков, не слышит ни чьих голосов. Так же тихо прикрывает дверь и идет к постели, на которой мирным крепким сном спят двое парней, нашедших свой пленительный покой друг в друге. — Любовь красива, — думает, возвышаясь над спящими. Убирает израненные руки в карманы и проходится взглядом по нежным переплетениям чужих. — Но трагичная всегда будет прекраснее». Гнев ушел. На его выжженном месте осталась громкая опустошенность. Гук не собирается устраивать бойню, лишь наблюдает, как крепко во сне Хосок прижимает к себе хрупкое тело Хёнджина. Будить их тоже не станет. Чонгук не слепой, он о них знает. Всегда знал о чувствах этих двоих. Их любовь трепетна и молчалива, ласкова и жертвенна. За такую хочется молиться. «Если хочешь заставить человека измениться, поставь под угрозу что-то невероятно для него важное и в конце обязательно позволь ему сделать выбор самостоятельно». Гук ждал долгое время. Верил, что его друг соберет волю в кулак и заберет у него свое. С кровью, с криками, с дракой, но вырвет Хёнджина из его грубых лап. За любовь нужно бороться, землю рыть, но сражаться до победного. Но никто — ни один из них не смог перейти черту своего собственного страха. Хёнджин терпел, Хосок молчал. А что теперь?.. — Прости меня, брат, — тихо шепчет Гук, с обреченным выдохом закрывая глаза. — Но я не всесилен, — вновь сжимает кулаки в карманах, поднимая глаза к потолку, не ощущая боли от кровоточащих ран. — Не всесилен. — Я не отдам его. — Отдашь! Иначе вместо первого в списке ближайшим рейсом в тот ад отправится Чон Хосок. — Что бы я ни делал, ты всегда будешь для меня на первом месте, Хо. Даже если никогда не сможешь простить меня после этого, — отправляет тихое признание спящему брату, переводя печальный взгляд на того, чье имя он сегодня сокрушительно проиграл. — Не такой судьбы я желал тебе. «Вам обоим». Чонгук больше к Хёнджину не прикоснется. Он не смог сдержать данное однажды слово. Он больше его не защитит. Чон еще пару секунд смотрит на расслабленное лицо Хвана и, задерживаясь взглядом на безмятежной улыбке, предназначенной одному лишь в этой комнате человеку, незаметным шагом уходит, направляясь в место, которое бесконечно будет напоминать ему о том, кто он есть и кем навсегда в этой жизни останется. Монстром.

──── ☘︎ ────

— Что с твоей рукой, мальчик? — с подозрением в голосе интересуется Раймонд у парня, что отчаянно пытается прикрыть ладонью бинт на плече, пропитавшийся кровью. — Тебя порезали? — Нет, я сам, — опустив взгляд в пол, отвечает еле слышимым шепотом мальчик. Раймонд в легком удивлении приподнимает брови и, ничего не говоря, поощрительно будоражит чужие волосы рукой. То, что не выдает своих мучителей, похвально. Хотя, по большому счету, Гарду глубоко наплевать, для чего и по какой причине кто-то сделал такое с одним из его подопечных. В данную минуту вся его голова занята одним созданием, которое в нескольких шагах от него сидит за закрытой наглухо дверью и ждет ожидающей его участи. — Надеюсь, ты все понял. Стой здесь и никуда не смей уходить. Если кто-то придет, сразу же мне сообщи, хорошо? — с беззлобной улыбкой смотрит старший в глаза кивающему в ответ парню, а сам уже мысленно в изоляторе. Время пришло, пора показать непокорному детенышу, как следует себя вести в стенах его собственного храма. Мужчина снимает с себя черный пиджак, передает его в руки тихо сглатывающему зверенышу и, в предвкушении хрустнув шеей, заходит в помещение, где стоит гробовая, убивающая рассудок тишина. Он осторожно осматривает белые стены, созданные им лично для особых случаев. Изучает нетронутую никем постель на полу и, проводя языком по нижней губе, переводит внимание на подростка, по-прежнему изучающего чье-то безумие, читающееся в царапинах на мягкой поверхности. — Добро пожаловать в мою обитель, господин Гард, — не поворачивая головы, сквозь усмешку разрывает тишину Тэхен. — Решили составить мне компанию? — с саркастическим тоном медленно переводит взгляд на вошедшего в его временное пристанище распорядителя. Раймонд не произносит ни слова в ответ на чужую завуалированную дерзость, молча прикрывает дверь и, не позаботившись захлопнуть её до конца, медленным шагом приближается к сидящему на полу Киму, что взгляда от его собственного не отводит. В самую душу смотрит, глазами разрывает плоть возвышающегося в данную минуту над ним человека. Гарду смеяться хочется от такой непредусмотрительной смелости, но он не станет отрицать: подобное поведение ему нравится куда больше, чем омерзительная покорность. Бесстрашие в крови делает человека сильным. Бесстрашие в сердце порождает непобедимость. В данную минуту Раймонд уверен: бьющееся сердце напротив бесподобно в своей неуязвимости. Но Гард не был бы тем человеком, кто он есть сейчас, если бы искусно не умел крушить чужие стены, возводя на них свои собственные. Неожиданно для Тэхена мужчина крепко хватает его за волнистые, все еще испачканные в крови волосы и, поднимая того с пола, под сопротивляющееся шипение тянет к дальней стене, незамедлительно кидая на все еще никем не изученную постель. У Тэхена внутри все резко переворачивается. Мозг сосредоточенно пытается искать пути спасения, пока его хозяин старается держать непоколебимый взгляд на надвигающемся на него чудовище. Потеряет цель — потеряет преимущества. «А они есть?» Пытается дышать ровно. Собьется с ритма — считай, проиграл. — Не смотри на меня так, звереныш, — вытаскивая собственный ремень, с оскалом цедит Раймонд, наслаждаясь моментом будущего триумфа. — Твоя ненависть во взгляде никак тебе сейчас не сможет помочь. — Звереныш здесь только ты! — увидев ремень в чужих руках, сквозь зубы выплевывает Тэхен, отползая к стене. — Причем самый ничтожный из всех. Гард не знает, почему все еще не убил этого безумца, но спускать оскорбления в свою сторону больше не намерен. Ничтожеством его еще никто не смел называть. — Знаешь, в наше нелегкое время люди — очень ценный ресурс, — Раймонд медленно начинает закатывать рукава чёрной водолазки. — Верных, толковых людей не так много, а тех, кто умеет качественно выполнять работу и при этом держать язык за зубами, ещё меньше. Тэд был именно из этой меньшей категории, и мне очень неприятно осознавать, что теперь из-за какого-то щенка я вынужден отдать одного из своих лучших людей на съедение червям. — Если у вас недоразвитый пустозвон находился в числе лучших, то я вам сочувствую. Вероятно, вы весь персонал подбираете по своему умственному развитию, — Ким, наблюдая, как стоящий напротив медленно начинает закипать от услышанной дерзости, резко замечает линию света сквозь дверную щель. «Она открыта». У него есть шанс сбежать, просто выбежать на поверхность. Он не заблудится в лабиринтах подвала. Его фотографическая память просто не позволит подобному произойти. Шестеренки вновь начинают крутиться от возможной для него будущей опасности, и, набирая как можно больше воздуха в легкие, делает внезапный сильный рывок в сторону. Раймонд реагирует молниеносно, роняя на пол кожаный ремень. Все происходит мгновенно. ХРУСТ. Глухой, омерзительный хруст. Нет, Тэхену не кажется — так звучит его собственное правое запястье. В глазах все чернеет. Резкая боль от вывихнутого лучезапястного сустава проносится вдоль всей руки, набатом отдаваясь во всех электрических импульсах его стойкого сознания. Гард, стискивая челюсти так, что зубы вот-вот раскрошатся, сжимает перехваченную им в рывке руку и, выворачивая ее еще сильнее под чужой болезненный стон, со всей силы вжимает младшего щекой в поролоновую поверхность стены. Киму становится сложно дышать. Боль в руке насильно перекрывает всякое здравомыслие. — Я думал, ты умнее, — упорнее вжимая в стену сопротивляющееся тело, едко шепчет Раймонд. Он не планировал калечить кости мальчишки. По крайней мере, не сегодня. Хотел лишь слегка припугнуть. Но незамедлительная реакция на чужой побег сделала то, что сделала. Он не думал, когда потянул Кима за запястье назад, в то время как тот изо всех сил дернулся вперед. Если бы руку можно было оторвать так легко, Тэхен бы ее уже, несомненно, лишился. — Ты слышишь? — Гард грубее сжимает искалеченное запястье, вызывая сдавленный хриплый стон. — Так звучит боль. Одним движением разворачивает Тэхена лицом к себе и давит на горло до будущих синяков. Ким старается не поддаться панике от нехватки кислорода, которого его сейчас намеренно пытаются лишить. Он ищет решение, оценивает риски и, отодвигая мучительную боль на второй план, в следующую секунду наносит мощный удар головой. Давление на шее испаряется. Раймонд, хватаясь за собственный лоб, дезориентировано отшатывается назад от сползающего по стене Тэхена. Старший шипит от неприятных ощущений сквозь постепенно исчезающую пелену на глазах и тянется за ремнем. Тэ сжимает глаза от временного сотрясения. Боль от столкновения не была настолько сильной: бандана на лбу смягчила удар, но ему необходимо время, чтобы восстановить собственную концентрацию. Пока младший пытается прокашляться и усиленно привести в норму рассеянное зрение, превозмогая болезненную пульсацию в запястье, у Раймонда все адские нервы срываются с петель. Он не дает времени, не дает ни единого шанса на спасение и с диким рыком, замахиваясь кожаным ремнем, порождает в воздухе громкий надломленный вздох. Ким с ошарашенным взглядом хватается за пылающую огнем левую сторону лица: — Ты больной, — жмурится от растекающейся лавы по своей коже. — Больной ублюдок. — Закрой рот! — подлетает к младшему взбешенный Раймонд, поднимая сложенным вдвое ремнем покрасневшее от удара, непокорное лицо. — Сейчас ты, как самый послушный мальчик, поднимешься на ноги и двинешься в сторону постели. — Пошел ты! — с полным чувством омерзения буквально плюет в лицо напротив Тэхен. — Захлебнись своей похотью, мразь! — а у самого голос уже начинает дрожать от подступающей внутри злости. — О-о, я то захлебнусь, не сомневайся, — посмеиваясь, Раймонд вытирает тыльной стороной ладони чужую слюну со своего глаза. — И тебя утащу на дно вместе с собой. Ну что?.. — хватает свободной рукой за волосы вжавшегося в стену парня. — Поплыли? Тэ ничего не успевает сказать, как его тут же поднимают на ноги и с бешеным оскалом одним движением разрывают на нем футболку, оголяя не отличающийся точеными мышцами торс. — Пусти! — с охрипшим от испуга голосом выдавливает из себя Тэхен. Его насильно бросают, как какую-то вещь, на матрас и, не позволяя перевернуться на спину, придавливают всем весом сверху, болезненно выкручивая руки за спину. — Не дергайся, — едко шепчет на ухо Раймонд извивающемуся парню. — Я все равно это сделаю, — не видя истерически-испуганных глаз, скрепляет руки жестким ремнем, вызывая в ту же секунду отчаянный задавленный вскрик. «У здешних стен есть уши, но они глухи к чужим страданиям». Тэхену больно — чертовски больно от пережатого вывихнутого запястья. Он пытается вырваться, сделать хоть что-то, но осознание резко ударяет в затуманенную болью голову: его обездвижили, ему не вырваться. Физическая боль ничто по сравнению с моральной. И Раймонд, как самый лучший преподаватель, демонстрирует прокусывающему губу до крови Киму, насколько умело способен ломать чужую личность. — Ты — маленькое чудовище, Тэхен. И я сделаю все, чтобы посадить твоего зверя на цепь. «Чудовище» лишь глаза сжимает от безысходности, но, почувствовав, как грубые руки поддевают пуговицу на его джинсах, бросается в полымя. Ким не знает как, не знает почему, но именно в тот момент, когда с его бедер зверски начинают стаскивать штаны с боксерами, с его губ слетает громкое, но сейчас необъяснимо-спасительное имя. «Не думай, что не испытаешь ужаса. Все еще впереди». Тэхен бьется изо всех сил, зовет, кричит. Раймонд, слыша знакомое имя, не понимает: почему именно оно в крике разносится по помещению. Ему странно и в тоже время любопытно. — Думаешь, этот человек прибежит на твой зов? Ты так хорошо его знаешь? — мужчина стягивает нижнюю одежду парня полностью, коленями раздвигая брыкающиеся ноги. — Спешу огорчить, он не пойдет против меня, — и последним словом добивает: — Никогда. — Я убью тебя! — хрипло орет Тэхен. — Убью! Ты сдохнешь в муках, тварь! — Смотри сам не сдохни раньше времени, — со зловещим оскалом цедит Гард, расстегивая собственную ширинку. — Подо мной. И снова имя — такое тихое, отчаянное, исчезающее в белой подушке. Мальчишка, стоящий за дверью, жмурится от криков, кусает губу, сжимая в руках чужой пиджак. Звуки борьбы, доносящиеся из изолятора, ударяют по слуху, проделывают в его сердце глубокую дыру, вызывая противное чувство собственной виновности от бездействия. Ему приказали стоять, и он стоит. Переводит внимание с чужой боли на собственную, где под кровавым бинтом рваными буквами вырезано напоминание. — Помни о смерти. Помни о смерти, — как мантру читает себе поднос мальчик, отметая какие-либо попытки сейчас сорваться с места и пойти искать помощь. Если ослушается Раймонда, несомненно, умрет. Но будет ли его жизнь стоить хоть что-то, если он ничего не предпримет? Снова крик. «Прежде чем что-то сделать, нужно помнить, что ты смертен, как и остальные. И что своими необдуманными поступками ты подвергаешь опасности не только свою жизнь, но и жизнь твоих братьев». — Мы все здесь братья, все братья, — сам себе вбивает в голову мальчик, подавляя в голове чужие отчаянные звуки. Раймонд — монстр, об этом все знают. Жизнь новенького в опасности. Не выдержав очередного вскрика, мальчишка, бросив пиджак на бетонный пол, срывается на бег. Он обязан помочь. Подросток бежит со всех ног, петляя в подвальных коридорах. Красные стены, как тревожная лампочка, лишь подстегивают сознание ускориться в движении. Он взбегает по лестнице, несется сломя голову уже по первому этажу, задевая идущих ему навстречу, смеющихся над чем-то сирот. «Внизу убивают, а им весело. Эти точно не помогут, — думает про себя подросток и, замедляя бег из-за резкой боли в боку, устало прикрывает глаза. Ему нужен кто-то адекватный. Кто-то, кто осмелится пойти против Раймонда. — А такие вообще здесь существуют?». Чуть отдышавшись, он снова возобновляет свой бег, целенаправленно намечая курс на выход из здания. На улице хорошо. Погода после грозы все еще держит в воздухе освежающую прохладу. Мальчик глазами окидывает территорию, но не находит никого, кто сейчас смог бы оказать помощь. Глаза в диком испуге мечутся от лица к лицу. «Не те». «И эти не помогут». «Это провал. Или…». Подросток замечает крепкую фигуру, стоящую на выходе с территории. «А что если он поможет?» — прокручивает в голове безумную мысль и, больше не мешкая, срывается вперед. — Пожалуйста-пожалуйста, скорее, там!.. Там! — слышат заикающийся, сбивчивый от тяжелого дыхания голос. — Там мальчика пытают! Пожалуйста! — подростку кажется, что на него смотрят как на умалишенного. Он совершает безумие — осмеливается схватиться за чужую ткань одежды высокого молодого парня и настойчиво тянет его за собой в сторону входа, где сейчас происходит еще большее безумие. — Где пытают? — грубым голосом спрашивают мальчишку, поддаваясь на его усилия сдвинуть свою крепкую тушу с места. — Там! В подвале! Пожалуйста, скорее! И младшего слушают, незамедлительно ускоряясь вслед за ним. Тэхену кажется, что он где-то не здесь, не в этом мире, не в этой вселенной. Подобные ужасы не могут происходить в его жизни. Смерть родителей, лишение родного дома, первое в своей жизни убийство, чужие руки на его теле — это слишком много для него одного за столь короткое время. Ким не боится будущих пыток, о которых ему так ласково нашептывают на ухо. Страх телесных мук может испытывать только тот, кто считается живым, чье сердце безостановочно бьется. Тэ себя живым больше не считает. Он позволил себе страх — краткосрочную слабость, позволил живому внутреннему себе пробиться сквозь собственную клетку разума. Ошибка. Очередная осечка. Губительный крышесносный провал. Нет, маленькому внутреннему Тэ не место в этом жестоком мире. Он не справится. Не выживет. — Ты пахнешь чем-то сладким, — жадно втягивают запах его волос. — С потрясающим привкусом чужой смерти. Тэхен не плачет. Слезы — это всего лишь физиологическая реакция организма. Они не имеют никакого отношения к тому, что он чувствует сейчас. Потому что ненависть — не физический процесс. Ее невозможно вытравить подавителями. Ее только взращивать — упорно и смакуя. — Тебе нравилось видеть страх в чужих глазах? Нравилось наблюдать за мучениями моего человека, когда он корчился от боли на полу? — Гард проводит кончиком языка вдоль чужого позвоночника. — Скажи мне. Нравилось? — Мне понравится наблюдать за твоими мучениями, — скривив лицо от омерзительности влажного языка на своей коже, уверенно отвечает Ким. — Я уже мучаюсь, парень. Вот думаю, — ведут пальцами по напрягшейся правой ягодице парня, — тратить время на растяжку или так примешь меня, м? Как думаешь: справишься? — Ты чокнутый извращенец! — Тэхен дергается, совершает новую попытку выбраться из-под возбужденного, но все еще одетого распорядителя. Он давно ощущает, как чужой вставший от похоти член нетерпеливо упирается между его насильно раздвинутых ног. Но, совершая еще одно последнее усилие, услышав спускающуюся ткань чужих брюк, обессилено сдается. Ему не справиться. — Сейчас мы с тобой проверим, насколько сладко ты умеешь скулить, — поглаживая свой член ладонью, язвительно цедит Раймонд парню, что глаза сжимает до белых всполохов. В моменты физического насилия время либо навсегда останавливается, либо ускоряется в тысячи раз. Минута пытки становится либо вечностью, либо коротким мгновением, стирающимся из памяти. Порой, не запоминаются ни голос, ни лицо мучителя, даже боль мистическим образом притупляется. Но Тэхен не хочет ничего забыть. Он просто хочет перестать чувствовать.

«Я НЕ БОЮСЬ БОЛИ»

«Я НЕ БОЮСЬ БОЛИ»

«Я НЕ БОЮСЬ БОЛИ»

— Не советую его трогать! — звучит в дверях грозный многообещающий рык.