На руинах твоего имени

— Шевелись! — раздается пренебрежительный рык за спиной. Этот гром в голове все никак не смолкает. То ли стихия снаружи возвещает Тэхену о своей мнимой поддержке подобным образом, то ли муравьиный галдеж окружающего зоопарка так уверенно шарахает по мозгам, что извилины в черепной коробке начинают медленно превращаться в кашу: он не знает. Но когда его тащат по обшарпанным коридорам, пробегая лестничные пролеты, уходящие вниз, Ким в своей голове почему-то абсолютно уверен: личный ад существует и находится он прямо здесь. «Это же детский дом, верно?» Тэхен скептически озирается по сторонам. — Почему красный? — пытаясь угнаться за ведущим его за руку незнакомцем, на бегу выпаливает Ким. — Чего? — Почему у стен красный цвет, спрашиваю? — Тэхен практически убежден, что вся охрана этого места большим умом не обладает ни на грамм. — Не ебу. — Здесь подвалы как в преисподн… Эй! Аккуратнее можно? Псина! — спотыкаясь о собственные ноги, Тэхен дезориентировано влетает в полупустое холодное помещение, в сопровождении толкающего его в спину хмурого мордоворота. — Убийц держат в клетках, так что тебе еще повезло, — выплевывает грубый басовитый голос, тут же заглушаемый резким хлопком металлической двери. Вокруг резко бьет по вискам оглушающая тишина. Кроваво-алые стены сменились на кипенно-белые. Запах в светлом одноместном пространстве приближенно напоминает Тэхену медицинский блок, обстановка которого в точных красках передает атмосферу одной из известных клиник Веатона, предназначенной для психически-нездоровых людей. «Приехали...» Облокачиваясь спиной на мягкую белую опору, Ким сползает лениво на пол и начинает прокручивать в своей голове занятные мысли о возможно ожидаемых электросудорожных терапиях и сковывающих все его тело смирительных рубашках. Ток, текущий по венам, на самом деле не самое страшное наказание для него. Смещение разума, необратимость последствий — вот то единственное, что прямо в эту минуту заставляет Тэ поморщиться кожей. Он прикрывает глаза и пытается восстановить дыхание. Сосредоточенно приступает отсчитывать цифры от одного до пятисот. «Рассудок… Важно сохранить здравомыслие. Главное не сойти с ума». Выдох. — Один… Два… Три… Четыре, — короткий вдох. — Пять… Шесть… Семь… Весь мир для него одного мысленно замирает, оставляя глушить в тишине подступающую к горлу тревожную тошноту. «Рассудок. Держись за рассудок, Тэхен». — Четыреста один. Глубокий вдох. Выдох. — Интересно, это я сошел с ума? Или все вокруг? — с бесцветным голосом открывая глаза, Тэхен буравит взглядом поролоновую стену, изодранную чьими-то ногтями. — Сумасшествие в нашем городе давно уже стало врожденным геном, — вырывает на поверхность Кима знакомый, но явно не его голос. Чонгук, стоя возле входной двери, через которую пару минут назад благополучно вошел, со скрещенными на груди руками окидывает внимательным взглядом профиль озадаченного парня. «Он мне мерещится уже?» — мысленно задается вопросом Ким. — Ты… здесь? — Уже пару минут, — приподнимая бровь, в недоумении говорит Гук. — Думал, ты намеренно игнорируешь мое присутствие, но вижу, ты меня даже не заметил. Тебе стоит начать внимательнее относиться к возникающим вокруг тебя звукам. В тебя палить начнут, ты и плечом не поведешь, — ухмыляясь, Чонгук начинает движение в сторону парня, не обращающего на него никакого внимания и смирно сидящего возле стены. — Мы не в кино. Хотели бы убить, убили бы сразу, — равнодушно пожимая плечами, продолжает буравить стену Тэ. — Не заблуждайся. Большинство здешних заинтересованы скорее в твоей заднице, чем в твоей смерти. — Ты тоже в их числе? — язвительно хмыкает Тэхен, а Чон в ответ лишь губу слегка прикусывает, создавая в пространстве нарастающее между ними неловкое молчание. Почему-то Киму не хочется верить в подобную низость стоящего напротив. Старший не вызывает в нем чувства полного омерзения, не заставляет головные нервные импульсы начинать искать способ сохранения своей физической безопасности. Но защита телесной оболочки — это ведь вовсе еще не все. Верно? Тэхен не боится боли, но уже в третий раз оказываясь рядом с этим непонятным для себя человеком, невольно начинает склоняться к мысли, что этот парень — истинный в своем роде кровожадный палач. — Я тебе кое-что… — Почему стены красные? — обрывают Чона буквально вначале речи. — Что? — У вас у всех со слухом проблемы? — раздраженно выдыхает Тэ. — Я спросил, почему стены подвала выкрашены в цвет крови. У Чонгука, кажется, мозговой штурм. Почему вместо того, чтобы побеспокоиться о своем далеко незавидном будущем, этот странный малый интересуется цветом стен. Поясните кто-нибудь Гуку алгоритм построения сидящих напротив, необъяснимых природой мозгов, ибо сам он пока этого сделать не в состоянии. — Алые стены — это личная метафора Раймонда, созданная для одного единственного человека, — ровным голосом произносит Чон. — Что за метафора? — Я тебе кое-что принес, — намеренно пропуская мимо ушей чужое любопытство, в быстром темпе произносит Чонгук. Ким взглядом окидывает вплотную подошедшие к его ногам грубые запылившиеся ботинки и, медленно перемещаясь глазами по крепким икрам, скрытым под черными карго, останавливает взгляд на свисающей черной ткани, зажатой в ладони возвышающегося над ним сероглазого хмурого парня. — Это, — насмешливо указывает Ким глазами на клочок ткани, — ты мне принес, чтобы я петлю для себя соорудил? Чонгук смотрит сверху вниз на ехидно улыбающегося шестнадцатилетнего пацана и, медленно моргая, пытается искренне и со всей глубочайшей заинтересованностью въехать, о какой петле сейчас говорит этот малой. «Что он курит?» — Это бандана, маньячелло, — чуть прочистив горло, лепечет Чонгук. — Тебе нужно заделать волосы. Они в крови. — Беспокоишься за мой внешний вид? — хмыкает Ким. — Мне насрать на твой внешний вид, — с каменным лицом отвечает старший. — Нравится с грязными патлами ходить — ходи, — он подбрасывает в руке черную ткань и поворачивается в сторону двери в намерении покинуть эту комнату. Но, делая уверенный шаг, слышит позади неожиданное: — Наденешь мне? Чон в непонимании разворачивается корпусом. — Бандану, — проходясь по нижней губе языком, лисьим взглядом стреляет Тэхен, заставляя Чонгука своим невинным, будто бы случайным жестом, потерять всякую суть текущего разговора. — А у тебя рук нет? — вздернув бровь, старший искренне поражается чужой наглости. — А может, мне твои нравятся, — во все зубы улыбается Тэ. Его забавляет обескураженность стоящего напротив парня. А руки и правда у старшего залипательные. — Да ладно тебе, расслабься, — посмеивается. — Просто я никогда банданы не носил. Не знаю, как они повязываются. «Он меня в могилу сведет раньше, чем я его», — сам себе отчаянно сочувствует Гук. Он присаживается на корточки перед определенно обнаглевшим засранцем и, осторожно приближаясь корпусом к замеревшему парню, аккуратно начинает надевать бандану на запачканные кровью пряди. Ким не мигает, зациклено наблюдает за серьезным лицом напротив, обладатель которого сейчас увлеченно поправлял его до позорного чувства слипшиеся волосы. С каждым новым касанием к его прядям младшему становилось жарко. Преследовало ощущение, словно собственные органы бешено плавились под давлением чужого аромата. Тэхен не знал этого чувства, от всего сердца с подобным безумием не был знаком. Но этот запах… Он настолько был умопомрачительно горек и пленителен, настолько безжалостно въедался в его собственные легкие, что до психоза, до крайности сносил все построенные Тэхеном внутриличностные мосты. Его хотелось глубоко вдыхать, хотелось плотно примкнуть носом к шее и дышать, пока голова не закружится. В отличие от большинства здешних выродков, от которых несло хозяйственным мылом, потом или чем похуже, Чонгук пах как человек, живущий в достатке. Странный, нездоровый и абсолютно неуместный порыв рождал внутри Кима смелость и раскованность, которые возможны только между людьми, являющимися друг другу кем-то больше, чем просто новыми знакомыми. Но они друг другу были никем. — Ты принес бандану, чтобы раскрутить меня на секс? — уверенно шепчет Тэ, начиная плавно оттягивать края горлышка чужой футболки вниз. Он был наслышан, что в подобных местах тормозов нет, как и ограничений. Здесь каждый взрослел слишком быстро. — Если бы мне действительно это было нужно, я бы уже взял тебя, — сдержано отвечает старший, мимолетно захватывая в плен своих громкоговорящих глаз. Вырез футболки полз по ключицам, но Чонгук не препятствовал чужому любопытству. Для него это было не более чем игрой, итог которой хотелось оттянуть на подольше. — И никто бы твои вопли не услышал, — Чон говорил обыденным голосом, но настолько проницательно, что младшему становилось как-то не по себе. — У здешних стен есть уши, но они глухи к чужим страданиям. В особенности к выскочкам, наивно полагающим, что они выживут здесь без чужой помощи. Понимаешь меня? — смотрит прямо в глаза. Понимает. — Не радужно здесь у вас, — скучающе тянет Тэ, на самом деле ни чуть не сомневаясь в сказанном ему Чонгуком. Намек был понят сразу, но показывать свое внутреннее напряжение Киму сейчас хотелось меньше всего. Да, его между строк назвали «выскочкой», но Тэхена это вовсе не задело, скорее вынудило тайно прислушаться к чужим словам и просто перевести тему, чтобы не накликать на свою голову беду — он все еще не знал, какие тараканы бегают в голове старшего, и все еще находился в уязвимом положении. — А что у тебя за тату? — не скрывая своего любопытства, вновь осматривает черные очертания, виднеющиеся из-под края слегка съехавшего выреза. И не замечая нахмуренности обладателя скрытой метки, берет на себя смелость мягко дотронуться до забитой орнаментом кожи. Ким любит все сложное и непонятное, а лучшей идеей, как отвлечь себя от недавней темы, найти просто не смог. — Можно я полностью посмотрю? Похоже на лепесток мальвы… — Перестань! — злобно рявкает Чонгук, возвращая вырез футболки на свое законное место. Татуировку будто раскаленным железом обожгло. — Любопытство не грех, но твою невинность однозначно опорочит. — Ты мне в душу заглядывал, чтобы так уверенно говорить о моей невинности? — Не надо меня провоцировать, — выставляя указательный палец вперед, вкрадчиво произносит Чонгук. — Ничем хорошим для тебя это не кончится. Ты своей сегодняшней инквизицией оторвал меня от очень сладкого кайфа, и я все еще расстроен, — уверенно опуская правую ладонь, он медленно начинает вести вдоль бедра вздрогнувшего от неожиданности парня. — Поэтому, думаю, будет справедливо, если свой утраченный кайф я потребую у тебя, — поднимая свой пронизывающий серый взгляд на Тэхена, Чон с показательной ухмылкой останавливает ладонь возле его паха. — Готов вернуть мне должок прямо сейчас? — Кайф бывает разный, и я могу тебе предложить лично мой, — медленно и протяжно шевелит губами Тэхен. С ним играли — он это понимал. Так почему бы не подыграть? Ким приближает свое лицо максимально близко к не ожидавшему такого поворота Чонгуку и, почти касаясь кончиком носа чужого, продолжает: — Знаешь, что для меня кайф? Наблюдать за эмоциями на искаженных от боли лицах людей, — Ким плавно поднимает свой указательный палец и громкоговорящим касанием ведет по напрягшимся от услышанного скулам Гука. — Я нахожу в их чертах особое вдохновение, — не врет, намеренно топя в своем откровении. — Детально фиксирую каждую линию, — еле касаясь, Тэхен очерчивает маленькую складочку возле рта старшего. — Запечатляю в уме каждую точку, — дотрагивается до родинки под нижней губой. — Задерживаю в сознании каждый звук, — слегка приоткрывает собственные губы Тэхен. — А затем… — Хватит! — растерянно скидывает чужую руку со своего лица Гук, замечая немое посмеивание напротив. Резко поднимается на ноги, делая несколько шагов назад, еле сдерживая себя от порыва: со всей силы влепить тому отрезвляющую пощечину. И себе заодно. — Еще немного, и я буду убежден, что в изоляторе для буйных тебе самое место, — а у самого грудь от злости заходится в бешеном ритме. Неужели перед ним и правда сидит псих? — Следи за тем, что говоришь, даже если эти мысли являются частью тебя самого. В этом месте обитают звери, запомни это. И самый страшный из них в скором времени покажет тебе свое истинное лицо. Не думай, что не испытаешь ужаса. Все еще впереди. Чон больше не смотрит на насторожившегося парня. Разворачивается и со скоростью пули вылетает за пределы ограниченного помещения, поражаясь своей собственной устойчивости к внутреннему желанию прямо сейчас начать умерщвлять. «Он сходит с ума, и я вместе с ним», — потирая переносицу носа, прислоняется к металлической поверхности озадаченный Гук и, разбито делая несколько вдохов, пару раз прикладывается затылком о железную дверь. Потому что интересно — до дотошности интересно узнать, насколько пугающим может стать для него самого предел чужого необузданного безумия. — Почему его взгляд настолько пугающий? — немую стену спрашивает задумавшийся Чонгук. Выдох. «Все это чушь собачья». Резко отталкиваясь от двери, Чон покидает блок, где за звукоизоляционной преградой задумчивый парень, трепетно прикасаясь пальцами к подаренной черной ткани на лбу, отправляет тайное послание к потолку, нашептывая слова, которые так и не осмелился произнести в живую: — Спасибо за заботу… Чонгук. Пусть немую, пусть неосознанную, но… заботу.

──── ☘︎ ────

«Мне это нужно». Опустив руки в карманы, думает Хосок, медленно перебирая ногами по длинному, уже наизусть выученному за три года коридору, что томительно вел к единственной, всегда гостеприимно открытой для него двери. Он исподлобья осматривает пожелтевшие от времени когда-то белые стены и, задумчиво переводя взгляд с одной номерной таблички на другую, глазами выискивает ту самую, которая непременно заставит его сегодня харкаться мучительным чувством чужой обреченности. Чужой ли? В этом месте не бывает чужих безысходностей. Они у каждого общие, безвыходно поделенные на всех, кто когда-то перешагнул черту этого треклятого места. Хосок честно не находит для себя ответа, почему он со скоростью ветра покинул палату того светловолосого парня, лишь услышав едва заметные нотки тоскливости в голосе своего лучшего друга. Наверное, испытывать эмпатию — это худшая и в то же время лучшая способность, позволяющая понимать человека с полуслова. Но как быть с тем, когда ты кожей все чувствуешь, но не совсем понимаешь? Когда слышишь звук, но не можешь его разобрать? Хоуп не привык влезать в душу к своему другу, к своему брату — не по крови, конечно, но по сплотившим их обстоятельствам. Чонгук — его якорь, его периодически исчезающее в этом мире здравомыслие. Их потухшие души делятся на двоих, заставляя остановившиеся еще в детстве сердца с новой силой аккумулировать внутри себя жизнь. Но сегодня, в палате Чимина, стоя в дверном проеме, он никак не мог распознать: почему его друг был таким… необычно-потерянным? Это заставляет чувствовать себя более чем омерзительно: когда не можешь помочь, не можешь что-либо исправить, когда ты похож на ничтожное, бесполезное дерьмецо. Заплутав в своих собственных мыслях, Хосок не сразу замечает, как стоит уже напротив своей изначальной цели, к которой пару минут назад совершил свой спасительный побег. Руки начинают немного подрагивать от скребущего под ложечкой тревожного предвкушения. До хруста сжимая их в кулаки, он делает глубокий насыщенный вдох и, не прилагая особых усилий, толкает носком ботинка слегка приоткрытую дверь. Чон не осматривает помещение, которое видел уже множество раз. Знает отлично: здесь, как и в каждой из сотен комнат этого приюта, атмосферой заправляют пошарпанные холодные стены, покрытые светло-серой штукатуркой. Справа, если смотреть от входной двери, расположены четыре двухъярусных спальных места, перегороженных жесткими балками из темно-шоколадного дерева, а по левую руку возле стены находится косо стоящий стол, развороченный, словно от чьей-то борьбы. Прямо сейчас Хосок не пытается проводить оценку помещения на наличие нежеланных посторонних людей, его взгляд направлен исключительно на самую дальнюю нижнюю постель, на которой под тонким слоем хлопкового белого одеяла лежит хрупкий, прерывно подрагивающее всем телом и ничего не замечающий парень. Хосок ступает аккуратно, стараясь бесшумно подавлять под своей подошвой звонкий треск от холодного стекла. Крадется спокойно, тяжелым взглядом оглядывая происходящий вокруг него беспорядок, и с чувством собственного грядущего на всех парах идиотизма останавливается возле кровати. Хёнджин обреченно, в немом ужасе раскрывает глаза, чувствуя, как сзади под чьим-то весом прогибаются пружины его потертого матраса. «Пришел добить», — усмехается собственным мыслям напуганный парень, что все это время крошил неровную стену сломанными от борьбы грязными ноготками. Он не готов снова проживать весь подобный ужас — не так и не здесь. Сегодня он ни при каких условиях в грубые руки Чонгука больше не дастся. Громко сглатывая, всеми силами превозмогая неприятные ощущения в мышцах и теле, поднимается корпусом и пулей ретируется в другой угол, одновременно от страха прикрывая глаза. Хосок, наблюдая за излишней встревоженностью черноволосого парня, прерывает свои попытки взобраться на чужую кровать и, делая глубокий вдох, материт про себя свою собственную предприимчивость. Хёнджину страшно — Хосок это видит. И, не желая больше вводить в заблуждение, ласково и со всей своей нежностью тянет младшего за талию обратно на постель. — Не гони меня, ладно? — с хриплым голосом утыкаясь носом в чужую макушку, Хосок укладывает к себе на руку оробевшего парня и накрывает его тканью чуть смятого одеяла. Хёнджин, чувствуя, как знакомая крепкая горячая грудь очень нежно, почти ненавязчиво прижимается к его съежившейся спине, покрытой синяками, старается изо всех сил не завыть от навалившейся на его голову нелепой досады. Он не узнал его, не почувствовал разницу между монстром и его совестью. Хван не ждал его, не звал, чтобы тот пришел и в объятиях своих спрятал от жестокого тленного мира. Не просил. Никогда не попросит. — Пожалуйста, не злись на Гука, — Хосок, прикрывая глаза, начинает мягко, сквозь ткань одеяла поглаживать большим пальцем напряженный живот Хёнджина. — Его поведение имеет определенный подтекст. Тебе лишь нужно понять мотив. Чонгук не чудовище, как многие считают. Он просто… — старший делает паузу, задумчиво пытаясь подобрать подходящие слова. — Просто не умеет по-другому. Хёнджин узнает его из тысячи — этот голос всегда будоражащий, всегда такой близкий и безмерно далекий. Вынуждающий глаза прикрывать в тоскливой истоме, а сердце в отчаянном стуке болезненно плавиться, разгоняя весь жар, что нещадно жжет изнутри. Он не боится этого человека, потому прекращает свои попытки отодвинуться подальше. Расслабляется телом и мыслями от понимания, что сейчас рядом с ним лежит не Чонгук, и делает ровный протяжный выдох. — Зачем ты здесь? — произносит Хван с бесконечной усталостью. — Я не принадлежу тебе. Зачем ты каждый раз ко мне приходишь? Зачем извиняешься за него? — младший злится: его до чертиков пробирает чужое упорство. Хосок лишь брови хмурит: ему не нравится то, что сейчас выливается из чувственного рта его собеседника. Он крепче сжимает в кулаке ткань одеяла и, делая резкий рывок на себя, впечатывает Хвана плотнее в свою грудь. С опаляющим чужое ухо шепотом доносит свою мысль: — Ты не вещь, чтобы кому-то принадлежать. Когда ты уже поймешь, что ты человек с собственным мнением, — он кладет подбородок на плечо парня, прижимаясь настолько сильно, что кажется уже больше некуда. — С собственными амбициями, с собственными желаниями, — целует в плечо незаметно, почти невесомо. — Ты имеешь право делать свой собственный выбор, — настолько тихо шепчет, что даже парню приходится напрячь свой слух, чтобы разобрать чужие слова. Чужие ли? — Скажи это Чонгуку, — прочистив горло выдавливает Хёнджин. — Когда он приходит ко мне и, не спрашивая, дерет на любой удобной ему поверхности, он как-то не задумывается о моих желаниях. Или… Как ты там сказал? — наигранно вспоминает. — О том, что у меня «есть право» на собственный выбор! Уходи, Хоуп. Иначе Гук будет очень недоволен тем, что ты трогаешь его игрушку. Хван подрывается с места, грубо сбросив с себя чужую ладонь. Хосок не дает позволения закончить разговор подобным образом. Резко хватает за запястье поднимающегося с постели парня и уверенно подминает под себя. Чтобы глаза в глаза, нос к носу, чтобы дыхание одно на двоих. — Пусти меня! — Тш-ш... — аккуратно, чтобы не причинить боль, сжимает пальцами чужую челюсть Хосок. — Не кричи. Послушай меня, — понимая, что парень на него даже не смотрит, прикладывает чуть больше давления, чтобы закрепить чужой взгляд на своем собственном. — Хёнджин, посмотри на меня, — но истеричная борьба по-прежнему продолжается. — Да посмотри же на меня, черт тебя подери! — громко рявкает старший, чем заставляет парня сжаться до состояния маленького воробушка и, наконец, сконцентрировать все его внимание на себе. — Хо, пожалуйста… — дрожит всем телом парень, — если ты хочешь меня трахнуть, просто сделай это побыстрее и уходи. — А в глазах столько отчаяния и немой мольбы, что Хосоку становится от самого себя просто омерзительно тошно. Прямо в эту минуту он ощущает себя полнейшим отвратным ничтожеством. — Джин-и… — прислоняясь своим лбом ко лбу парня, прикрывает глаза Хосок. — Я хоть раз тебя трогал? Хоть когда-нибудь допускал себя к тем местам, где Чонгук… — делает прерывистый, тяжелый выдох. — Где он грубо и больно тебя касался? Я не хочу тебя жестко иметь. Я просто хочу немного полежать с тобой рядом, — проводит большим пальцем по нежной коже щеки затаившего дыхание парня. — Позволь мне немного побыть с тобой, — ведет губами по кончику чужого носа. — Позволь мне проявить заботу, — плавно переходит дыханием на закрытые, слегка подрагивающие веки. — Пожалуйста. «Мне это нужно», — шепчет в мыслях Хосок. «Ты убиваешь меня», — проглатывает Хёнджин. Вместо отчаянно-правдивой фразы младший медленно кивает — дает согласие на не столь продолжительный, но очень ценный только для них двоих в этих стенах момент. Хосок внутренне ликует, отпускает слабо зажатые в своих руках чужие запястья и, перекладываясь аккуратно на бок, притягивает к себе лицом обессиленного, но с желанием уже вжимающегося в него парня, что с чувством временного благоговения позволяет себе уткнуться своим милым маленьким носиком в ложбинку между ключицами Хоупа. — Я никогда не спрашивал, но во имя чего ты пришел в это место, Хо? — первым разрывает молчание Хёнджин. — Именно ты, не Чонгук, — он поднимает взгляд на замеревшего в миг Хосока и, отчетливо видя, как тени прошлого болезненно оседают на исказившемся от воспоминаний лице, виновно опускает голову обратно к горячей груди, ставя мысленно в своем любопытстве галочку: это не тот вопрос, ответом на который его когда-нибудь искренне кто-то из них удостоит. — Не важно, — смотря сквозь стену, шепотом закрепляет чужие мысли Хосок, заставляя тленное прошлое картинками возникать в его собственной голове: — Они здесь, Хо! Они уже здесь! Отойди от гребаного окна! — Гук-и… Гук-и, там мальчик! Его забирают! — тыча в окно пальцем, с надрывом хрипит четырнадцатилетний Хосок.— Куда его забирают?! Надо ему пом… — Тихо! Нас услышат!.. — грубо накрывает чужая ладонь его собственной рот. — Черт, ты даже не знаешь его, чтобы рвать за него сейчас жопу! — со злостью выплевывает Чонгук. — Он помог мне! Вытащил из-под завала, понимаешь? Нельзя его бросать! — Ты ничего не сможешь сделать. Не сейчас! — перехватывает Хосока четырнадцатилетний Чонгук, не позволяя выскочить из их общего укрытия. — Я узнаю, кто он. Обязательно узнаю. И спасу, спасу… — маниакально шепчет Хоуп, вглядываясь через стекло в перепуганные глаза мальчишки, в диком визге вырывающегося из чужих рук. — Хоби, ты о чем-то задумался? — с тревогой легонько трясет за плечо Хосока Хёнджин, вырывая того из глубин замершей в памяти бесконечной петли. — Задумался. Ты что-то говорил? — хрипло и грудно выдавливает из себя старший, наблюдая в небесных глазах напротив, растворяющийся как фантом, надрывающийся детский крик. — Да, — чуть прочистив горло. — Куда ты так срочно позвал Чонгука, когда он меня… Ну ты понял, — жарким до мурашек дыханием опаляет чужую кожу на шее Хёнджин. — Произошло убийство, — спокойным голосом проговаривает Чон, начиная перебирать пальцами черные пряди волос. — И кто умер? — Тэд. — Охранник который? — от нескрываемого удивления Хван даже невольно всем телом внезапно приподнимается. — Охранник который, — язвительно улыбаясь, пардируют младшего. — Кто убил? Чон, почему я должен вытягивать из тебя все клешнями?! — Хван слегка бьет кулаком в чужую грудь, а у самого уголки губ в улыбке растягиваются. Смерть в этом месте не является чем-то сверхуникальным или шокирующим, а новость о том, кого именно не так давно отправили на тот свет, впустила в чужую душу теплые лучики справедливой удовлетворенности. — Это новоприбывший, — чуть помедлив, отвечает Хоуп. — Его имя Ким Тэхен. Странный, непонятный для меня малый. Делаю ставку на то, что еще и слегка с прибабахом. Или… не слегка. — Как ему удалось завалить этого бугая? — Активно защищая свое достоинство под названием: «зад», — усмехается Хосок, но улыбка тут же исчезает, когда замечает напрягшийся, задумчивый взгляд лежащего рядом воробушка. — Что с тобой? Я что-то не то сказал? — тревожно приподнимает голову Хосок, уже три миллиона раз успев настучать лопатой по собственной тупой голове. — Я бы тоже убил его, — абсолютно серьезно, совсем тихим голосом отвечает Хёнджин. — Я бы убил каждого, кто поддерживает систему этого учреждения. Я ненавижу их, Хо, — поднимает свой заплывающий слезами взгляд Хван и всматривается в чужое беспокойство напротив. — Я бы уничтожил их всех: охрану, Раймонда. Всех. — В этом и заключается твоя проблема, хороший мой, — снисходительно шепчет Хоуп, вытирая нежным касанием скатившуюся невольно слезу с чужой щеки. — Ты живешь, опираясь на заведомо проигрышное, чаще всего обреченное «Бы». «Я бы уничтожил», «Я бы убил». А знаешь, что сделал этот парень? — старший поднимает одну бровь, создавая момент неожиданности. — Он исключил из своей жизни прозрачное «Бы». Просто взял и убил. Щелкнул пальцами и хладнокровно уничтожил. А знаешь, что еще забавнее? — Хёнджин не знает, но становится уже как-то не по себе. — Чонгук его в этом поступке полностью поддержал, хоть и не сказал об этом напрямую. — Поэтому, — подхватывает чужой подбородок двумя пальцами Хоуп, — подумай еще раз о мотивах Гука в твою сторону. Чего ты боишься? — Хван лишь глухо сглатывает, неуверенно сминая в кулаке чужую ткань черной футболки. — Я… — сглатывает. — Я боюсь ударить его, когда он… — А ты пытался, чтобы начинать бояться? — продолжает свою речь Хосок, во всю уже наблюдая за удивленным взглядом напротив. «Нет, не пытался. Потому что трус». Хёнджин остро смотрит и не мигает. Прямо сейчас в его голове происходит многомерный, катастрофический, перечеркивающий все прошлые установки коллапс. Как ему реагировать на услышанное? Сколько времени над ним измывались, зарывая лицом в грязь? Сколько времени он сам вбивал в свою голову, что покорность — это единственный путь к выживанию? — Тебе пора оставить в прошлом гниющую внутри тебя боль, Джин-и. Закопать в прошлом так глубоко, чтобы она никогда больше не смогла тебя потревожить. Ты все забудешь и пойдёшь дальше. Пора научиться жить по тем правилам, по которым живу я, по которым живет Чонгук, и даже те, кто недавно приехали. Ты бы их ви-идел. Бесподобные придурки, — смеется в голос Хосок, вспоминая нечитаемое лицо психа, испачканное чужой кровью, и дерзкого смазливого пацана, что самого Гука душевно с ноги окунул в дерьмо своим смелым, незаурядным высказыванием. — Закопать глубоко в прошлом… — куда-то в пустоту шепчет Хёнджин, задумчиво прижимаясь к чужой груди еще плотнее, еще доверительнее. Прошлое — оно ведь не живое, верно? Всего лишь сосредоточение закодированных ячеек в бесконечном пространстве заключенных под замок мыслей. Оно не может чувствовать, не может передавать солнечное тепло, когда-то ласкавшее еще нетронутые никем губы. Оно не может разбивать сердца, не может выть от тоски. Оно — ни на что неспособное каменное изваяние, забытый однажды негодный предмет. Но память… Память живая. Она может дышать, может озарять своей улыбкой серые будни. Память может любить, заставлять мурашки бежать по дрожащему телу. Она может стрелять насквозь, пробивая чужие надежды, и с жестоким оскалом пророчить всем смерть. У нее свои демоны, у нее свои ангелы. У памяти личный тайник невосполнимых потерь. «Даже если эта боль в моем прошлом умрёт, память заставит ее снова воскреснуть». — Скажи мне, Хосок. Память… Она живая? — Она может влиять на нас, значит, живая, — непонимающе соглашается Хоуп. — А я? — смотрят в самую душу. — Я… живой? «Ты живее всех, кого я знаю, Джин-и. Даже если этот мир практически уже мертв», — мысленно отвечает Хоуп, но вслух озвучивает другое: — Ты всегда будешь живым. «Внутри меня». Хосок сладко зарывается носом в чужую макушку, тонко целует в пряди мягких волос, и, задумчиво закрывая глаза, сжимает в крепких объятиях улыбающегося в его шею парня. В честь которого на собственных ребрах черным шрифтом отчаянно и навсегда:

Во имя моей памяти. Во имя тебя.

──── ☘︎ ────

— Куда собрался? — С тобой пойду. Не хочу тухнуть здесь один, — поджав губы, сосредоточенно пытается сползти с кровати насупленный от упертости Пак. Юнги лишь глаза от усталости прикрывает, взывая ко всем существующим ныне Богам: избавить его от навалившейся на его голову липучей занозы. В его планы никак не входило все свое свободное время посвящать сидению возле постели какой-то ящерицы, перед которой сам же в первый день знакомства изрядно так налажал. С другой стороны, маленькое одолжение в виде должности временной сиделки не является таким уж и бесперспективным, учитывая, что подобная услуга на сегодня обеспечит сохранность всех его скрипящих от лени конечностей. — Ты только прибыл, — разваливаясь на стуле с вытянутыми ногами, начинает перечислять на пальцах Шуга. — Похож на побитую собаку. Твой котелок плохо варит. Твоя задница не пролезет через подкоп. И еще… Ты заметный, — Юнги еле сдерживает дикий смех от выражения лица сидящего напротив Чимина, офигевшего от озвученных комментариев. — Я что-то забыл добавить? — запускает бомбу замедленного действия. — А! Точно! Ты же чуть что, выдашь нас своим перепуганным девчачьим визгом. Всё... это конец. Точка полнейшего невозврата. Сейчас рванет. — ТЫ! Мин морщит глаза от звонкости чужого голоса. — Хрен седовласый! Ты кого толстозадым назвал?! Бабуин бледнолицый! Ты вообще видел, насколько крепкие у меня ягодичные мышцы? Не то, что у тебя: старческая желешка! — Чимин сам не замечает, как в порыве своего грозного негодования запутывается коленями в собственном одеяле и благополучно, со всей своей феерично-грациозной истерикой, теряя и так шаткое равновесие, в упор впечатывается носом в находящийся возле кровати чужой, ничего не ожидающий пах. — Ну, зна-аешь… Там, куда ты сейчас метишь, — оценивающим взглядом проходит Юнги по белой макушке, удачно приземлившейся между его ног, — тебя может встретить далеко не мягенькая дрожалка, — уголком губ скалится старший. — Иди в жопу, — бурчит себе под нос сгорающий от стыда парень, что со скоростью света пытается принять свое изначальное положение, закутываясь обратно в одеяло. — Сейчас? — Юнги с таинственной улыбкой поднимается на ноги. Проходится кончиком языка по левому уголку своих немного пересушенных губ и склоняется тенью над порозовевшим от неловкости Паком. — Что сейчас?.. — Мне уже сейчас начинать входить? — Юнги медленным незамысловатым движением убирает одеяло с чужих бедер. — Я правда… как гость, не очень, — наблюдает за вздымающейся от напряжения грудью выпучившего на него глаза Чимина. — Могу слишком жестко снести плотно закрытую дверь… Ну так, как? — Юнги забавляется. Этот парень из него все соки своими истериками выпивает, потому единственный способ заглушить звонкий вопль — надавить на чужую кротость. — Я до сих пор не знаю, как тебя зовут, парень, — неожиданно для самого Шуги меняется в выражении лица Пак. — Не знаю, кто ты, но мою дверь ты точно снести не сможешь. Поэтому, что бы ты сейчас ни сделал, я все равно пойду с тобой! Юнги сейчас ничего не понимает. Откуда в ранее напуганных глазах появилось столько железной решимости? Не понимает, когда чужая маленькая ладонь отодвигает его самого в сторону. Не понимает, когда вновь просят завязать этот гребаный шнурок. Не понимает, как молча, сам, не говоря ни слова против, выходит из палаты следом за этой ящерицей. Почему ящерица? Мин не знает — просто прыти в этом парне многовато-то. Ему побоями практически хвост оторвали, но он, кажется, успел отрастить себе новый. У Чимина же внутри стрелка часов назад бешено откатилась: он не вещь и уж точно не проходная комната. Он всегда готов нести наказание за свои собственные ошибки, но никогда не позволит лишить себя возможности самостоятельно их исправить. Пак не видит сейчас в старшем ничего плохого или опасного для своей израненной детством психики, поэтому сразу решает расставить все точки над i. Никаких «гостей», выбивающих его дверь, Чимину не нужно: он их даром не ждет и зазывать не планирует. А вот обзавестись хорошими связями или даже дружбой с человеком, который управляет скрытыми вылазками — очень даже неплохое решение для него самого. — Подожди, нам нужен Хосок, — Юнги хватает за плечо готового спускаться по лестнице парня, морально собравшегося совершить побег. — Это тот, что влетел в мою палату после Чонгука? — Именно, — кивают в согласии. — Там повсюду камеры. Но есть пара слепых зон, находящихся под живой охраной. — Все равно не понял: зачем нам этот Хосок, — хмурится Чимин, не улавливая проплывающую мимо его шестеренок чужую мысль. — У него подвешенный язык. Пока он будет отвлекать людей Раймонда, мы быстро пролезем под забором. Если, конечно, твой зад не застрянет. — Заткнись! — тычут в лицо старшего маленьким забавным пальцем. — Просто заткнись и не произноси ни слова больше о моем заде, от которого ты взгляда с момента нашего знакомства оторвать не можешь. Осел! Мин аж опешил. — Я не… — Я сказал: все! — Пак вновь обрубает старшего, готового оправдываться за такое наглое обвинение. Юнги лишь рот успевает открыть от такой дерзкой подростковой наглости, но спорить даже сам с собой не решается: этот парень для него безупречно привлекателен, даже под слоем безобразных ссадин и синяков. — Мин Юнги. — Где? — с прищуром ищет взглядом невидимого человека Пак. — Здесь, — устало выдыхают. — Это мое имя. А так, можешь звать меня Шугой. — Как сахарок? — окончательно войдя в нужное русло, начинает задиристо улыбаться Чимин — Как Шуга. — Шу-уга, — тянет Пак, пробуя чужую кличку на языке. — Звучит сладко. А я Чимин. Просто Чимин. Мин смотрит какое-то время на чужое лицо, сияющее от теплой улыбки, а затем, без всякой задней мысли, аккуратно убрав за ухо выпавшую белую прядь удивленного Пака, подставляет в помощь свое левое плечо: — Нам спускаться несколько этажей. Давай, — закидывает здоровую руку Пака к себе. — Шагай аккуратно. Иначе, если оступишься, сразу же птичкой полетишь вниз, а я волей-неволей буду вынужден полететь вслед за тобой. — Звучит как обещание, Мин Юнги, — довольно ухмыляется Пак, уже в близи рассматривая чужой аккуратный профиль. — Скорее как угроза, потому что тогда я даже мертвым тебя достану, Пак Чимин, — подшучивают через кряхтение. — Ну, давай, — спускаясь на первую ступень, словно ребенку сквозь зубы из-за тяжести чужого веса шепчет Юнги. — Шаг один. — Один, — как личную мантру завороженно вторит младший. — Шаг два, — аккуратно поддерживая левой рукой за талию, пытаясь не причинить лишней боли, Мин помогает спускаться вниз по лестнице парню, залипнувшему на его профиль. — Два. — Шаг три. — Три...

──── ☘︎ ────

Глубокий вдох. Глаза сами собой от усталости закрываются, а собственный лоб безнадежно встречается с поверхностью ненавистной двери. Нужно время, нужно собрать свои мысли в единую композицию. Важно взять под контроль слетевший с катушек бешеный сердечный ритм. Чонгук еще пару секунд глубоко дышит и, отрывая голову от стены, что отделяет его от сущего монстра, делает два четких стука, что встречаются с той стороны с огромным благоговением. — Войдите, — слышится ровный, вовсе не гневный голос из-за двери. Раймонд, забавляясь над томной медлительностью своего гостя, с ухмылкой на напряженном лице задумчиво подносит к губам собственный стакан с остужающим голову виски и, думая о грядущем разговоре, одухотворенно прикрывает глаза — смакует подкидывающие ему собственным сознанием яркие картины предстоящего наказания. Чон, стоя внутри уже личного ада, видит лишь спину своего дьявола. Взгляда не сводит ни на секунду, не позволяет себе потерять из виду возможную причину своих будущих немалых проблем. У Раймонда же мурашки по затылку бежать начинают. Он чувствует, как прожигает его спину лично им взращенный взгляд — испепеляющий кожу, пронизывающий до костей. — Не стой в дверях, Гук-и, проходи, — ставит стакан на стол мужчина, складывая руки за своей спиной. Чонгук, абсолютно уверенный в собственной безопасности, делает шаг, но все же ускоряться в движениях не торопится. Он окидывает подозрительным взглядом сумрачное, слегка освещаемое желтыми светодиодами помещение и, делая акцент на искусной современности интерьера, возвращает внимание к ценителю всего темного — владельцу данного кабинета. — Мне уже доложили о произошедшем. Но я хотел поговорить с тобой не об этом, — Раймонд, разворачиваясь всем корпусом, свысока змеиным взглядом окидывает непоколебимого парня. Чонгуку никогда не нравились подобные взгляды на себе. Они всегда говори лишь об одном: ему будет больно, и не важно, физически или душевно. Он делает тихий выдох и, проявляя всю силу воли, делает еще один шаг в сторону того, в чьем взгляде читается одно лишь ему обещанное распятие. — Если бы я не знал тебя, Гук-и, подумал бы, что ты меня боишься, — наклоняет голову к плечу Гард, начиная медленное движение к своей жертве, встречая в ответ ожидаемую презрительную тишину. — Ну же, — подхватывает двумя пальцами подбородок Чонгука, приблизившись буквально вплотную. — Почему ты так напряжен, мой мальчик? Беспокоишься за своего нового друга, с кем так мило щебетал возле трупа моего человека? — Я не боюсь тебя, — сквозь зубы цедит Гук, а взгляда своего с глаз напротив не сводит. Все как учили, как насильно сквозь крики гвоздями вбивали, на подкорке вычерчивая установленный кровью чей-то закон. — Не нужно давить на меня, — выдергивает подбородок из чужого захвата. — И мы оба осведомлены: почему. — Ве-е-ерно, — сжимая в тонкую полоску губы, с растяжкой проговаривает Гард. — Ведь мы с тобой похожи, не так ли? Есть ли в этом мире кто-то, кого Раймонд ценил бы так же сильно, как этого смелого, выращенного в море чужой крови мальчишку? Есть ли в этом мире кто-то, кого Чонгук ненавидел бы и берег так же сильно, как того, кто, утопив его в океане ярости, даровал ему новую возможность на жизнь? — Но сейчас не об этом. Мне необходима помощь в одном очень тонком вопросе, Чонгук-и, — расстегивая две верхние пуговицы на своей рубашке, Гард медленно присаживается в черное, как и вся атмосфера, кресло, складывая руки в замок на рабочем столе. — Слушаю тебя, — Чон смотрит и не мигает. Ничем не выдает свой внутренний тихий мандраж. — Из-за твоей невнимательности погиб мой человек, и кто-то должен ответить за это, — качая головой, серьезно проговаривает Раймонд. — В мое отсутствие ты ответственен за все происходящее в этих стенах. Ты облажался и должен ответить за свою ошибку. Поэтому я возлагаю на тебя обязанности в подготовке нового товара, который должен быть отправлен через полгода. Верхушка четко сегодня обозначила мне сроки. — Я не могу уследить за всеми сразу. Мне, по-твоему, разорваться или… — Помолчи, — прерывают раздраженного Чона поднятой ладонью. — Я еще не закончил, — грозовой тучей исподлобья смотрит Раймонд. — Наблюдение за одним из новеньких я беру на себя. Считай, Ким Тэхен больше не твоя забота. Мне сообщили, что ты посещал его сегодня, — немо посмеивается распорядитель, видя, как брови стоящего напротив парня превращаются в скопление необузданной ненависти. — Не советую, Гук-и, привязываться к тем, кого ты вскоре лишишься. — Это твоя кара, Раймонд, — ставит точку в разговоре Чонгук. — Вот список, — грубо, без какой-либо апелляции отчеканивает старший, кидая на стол чужой подписанный приговор. Чон подходит к столу и под внимательный взгляд сидящего перед ним человека с неприятным подозрением пробегается глазами по распечатанным строкам. Все плывет. Ему кажется?.. Удар сердца. Следом ещё один. Кажется, ноги все же подкашиваются. В ушах стоит шум, тошнота подступает к пересохшему горлу. Он многое ожидал, готовил себя к различным вариантам изощренных пыток, прокручивал в голове возможные пути прохождения своего наказания. Но то, на что сейчас указывал распорядитель, заставляло сердце сжиматься до размера горошины, желая скорейшего отправления собственной души на тот свет. На белом листе чернильным шрифтом безысходно прочерчены буквы имен, знакомых Чонгуку. Он взглядом обводит каждую ровную линию, приценивается: с каким уровнем жалости недрогнувшая рука писала эти строки. «Наверное, с нулевым», — думает про себя Чон, внезапно отрываясь от текста под огрубелый, устойчиво ровный, мужской тембр. — Терпимые ряды заклейменных ждет пополнение, Гук-и. Они попросили качество, и я им с радостью его обеспечу. Поэтому очень надеюсь, что ты не сильно подпортил наш изысканный товар, — наслаждаясь чужим ступором, бьет прицельно по не до конца сгнившему сердцу Раймонд. — Я не отдам его, — цедит сквозь зубы Чонгук, доставая из кармана керосиновую зажигалку. — Отдашь! Иначе, — воцаряется многозначительная пауза, — вместо первого в списке ближайшим рейсом в тот ад отправится Чон Хосок. И мне будет глубоко наплевать, если после этого мой бешеный пес окончательно сорвется с цепи. Со звериным оскалом доходчиво выплевывает распорядитель, наблюдая за тем, как в серых глазах напротив уже вовсю отражается адский огонь, превращающий в яростный пепел догорающий в твердых руках бумажный клочок обреченных имен.