На руинах твоего имени

— ПЯТЬ! «Пять», — ведется счет в чужих мыслях. — ШЕСТЬ! — в такт ударам бича проносится громкий хор людских голосов. «Шесть». Визг толпы — особый вид наслаждения. Он патокой разливается по сердцу Алроя, восхищенно скалящегося от кровавого представления. Ему до безбожного нравится, как жесткая плеть касается мокрой кожи. Как ласково она гладит по мясу, порываясь добраться до самых костей. Алрой упивается, смакует, рассматривает. Сечение плоти подобно искусству, и он восторгается. Вот только внутренний зверь все еще недоволен. Он хочет изжить, утопить в крови ненавистное имя, что так трепетно срывалось с любимых им уст. Теперь зверю мало: одних ран недостаточно. Ему нужно созвучие, пропитанный болью пронзительный крик. Но слышен лишь счет и тихий неразборчивый шепот, что маслом стекает над ухом привязанного, срываясь с губ человека, чьи ладони придерживают исказившееся от ударов измученное лицо. — Смотри на меня, — вкрадчиво молвит Тэхен, глазами проглатывая очередной сдавленный стон напротив. — Не отключайся, — гладит пальцами холодные щеки. — СЕМЬ! «Семь». Чонгук вновь мычит, пытаясь сплюнуть алую слюну от прокушенной губы. Но взгляд от бездны ни на миг не отводит. Черный омут, как якорь, путеводный маяк, заставляющий крепко удерживать штурвал на волнах нестерпимой прожигающей боли. Гук не знает, зачем чужие трясущиеся от холода пальцы так нежно выводят узоры на его бледных щеках. Но если именно так рождается вдохновение, то он безвозмездно, на жертвенных крыльях его вознесет. — Неужели всем это нравится? — с приоткрытым ртом озирается по сторонам Чимин. — Им совсем его не жалко? — Не от тех ждешь жалости, — хмыкает Юнги, ничуть не удивляясь повизгиваниям окружающего его стада. — Как этот парень смог его ранить? — Хёнджин больше не смотрит. Не хочет. Как бы ни был жесток с ним Чонгук, подобного наказания Хван никому не пожелает, даже ему. — Это чудо. — Чудес не бывает, — выплевывает Хосок. — Ни здесь. Ни в этом городе. Этот малец… — с прищуром внимательно следит за серьезным лицом шестнадцатилетнего парня, — мне от него не по себе. Он принес смерть в эти стены. — Он не виноват в том, что родился красивым, — сжимает чужое плечо Хван. — Смерть — это всего лишь плата. — Плата за что? — За чужие слабости, Хо. Вокруг царит шум, но внутри тишина. Для Тэхена это чувство сравнимо с цунами, что, отбывая от теплых родных берегов, степенно наращивает внутреннюю нерушимую мощь. Его тело больше не дома. Его сердце лежит под землей. Тэхен всегда мечтал стать достойным сыном. И он станет — сам себя сквозь тернии во всем превзойдет. — ВОСЕМЬ! «Восемь». Тэ все еще смотрит. Черной пропастью впитывает ярчайшие планеты, отражающиеся в глазах напротив. Тэхен поглощает. Касаниями очерчивает каждый важный для него дюйм, чтобы после, на секунды прикрывая глаза, нанести на выдуманный холст абстракцию чужого страдания. Тэхен — художник, искусный творец. Его работы никогда не оценят обычные смертные. И только человек, не проронивший ни звука от ударов бичом, бесспорно, проникнется смыслом каждой картины, что остались храниться в родном доме Кима под слоем изломанных детских надежд. — Т-тебе, — со сбитым дыханием старается выразить свою мысль Чонгук. — Тебе… — ДЕВЯТЬ! — и снова стон под восторженный ропот. «Девять». — Не сдавайся, — шепчет Тэ. — Не дай им поверить в твое поражение, — а пальцы по-прежнему движутся трепетно и, скромно спускаясь вдоль линии шеи, переходят на грудь, осторожно зажимая глубокую рану, что ярким шрамом останется на фоне всех остальных. — Черт… — злобно рычит Ким, замечая, как темно-алые струйки стекают по торсу еле дышащего Чонгука. — Тебе больно, — хрипит Гук сквозь кровавую кашу на спине, указывая взглядом на распухшее запястье младшего. — Опусти руки, — подавляет стон, сжимая зубы. — Прошу, опусти их. — Наша боль разная. — Опусти... Финальный удар обрушивается с неумолимой жестокостью. Чонгук, не договорив, куклой оседает вдоль столба, оглушая животрепещущую толпу звенящей тишиной. — ДЕСЯТЬ! — заходятся визгом восхищенные зрители. «Десять пуль в одну душу», — шепчет безмолвное обещание Тэхен.

──── ☘︎ ────

Столпы дождя для кого-то — спасение. Они притупляют, затмевают все страхи. Дают людям время на спокойную жизнь. Когда их плечи от взрывов в испуге не вздрагивают, когда звуки выстрелов не разносят в щепки желанную тишину. Но не все в эту ночь в темноте спят спокойно. Потому, восседая на веранде с чашкой чая в руках, мужчина престарелого возраста, отвыкший от мира, с интересом наблюдает за развернувшейся перед его глазами картиной. Как два блудных брата толкаются в споре на крыльце обветшалого дома одной скромной семьи. — Ты первый. — С хера ли я? — Мое лицо слишком красиво, Джуни, оно не должно пострадать, поэтому, — подталкивает брата Джин к дверям их собственного дома, — ты первый. — А, то есть мое рыльце тебе не жалко? — Жалко, но не так, как свое. Ну, давай же! — с кряхтением пытается сдвинуть младшего с места. — У тебя реакция быстрее. Намджун лишь глаза закатывает. Вот всегда так… И, собирая всю свою волю в железный кулак, открывает дверь, чтобы в следующую секунду под тихий писк за спиной увернуться от летящей в его «рыльце» фарфоровой кружки. — Проходимцы! — Ма-а… — выставляет руки в защите младший, наблюдая за разъяренной женщиной, что готовится запустить в них очередную гранату, — мы все объясним. — Да, мам! — выглядывает Джин, словно кот нашкодивший, из-за плеча брата. — Все расскажем. Только… опусти вазочку, пожалуйста. Она же разобьется!.. И вазочка разбивается. — Я вас прибью! — указывает пальцем на перепуганных братьев взбешенная мать, уверенно тянущаяся уже за шваброй. — Бегите… Тридцатисемилетняя Санун, любимая мать, душа и сердце двух сводных братьев, прямо в эту минуту идет убивать. Потому что нервы ни к черту. Каждый прожитый день для нее — беспокойство. Каждый труп в новостях — «только бы не…». Она очень устала. От проклятой жизни, от всей этой городской грязи. Ей хочется простой человеческой радости: чтобы собственные дети не пропадали ночами, чтобы создали семьи и успели пожить. Не в роли бандитов, а в роли успешных счастливых людей. Нет. Звучит слишком несбыточно. Этот город несет на себе вечный траур: по взрослым, по детям, по всему, что являлось когда-то родным. Санун материнство помнит прекрасно. Это случилось девятнадцать лет назад, когда она узнала, что носит под сердцем маленький комочек и точное подобие любимого мужчины, что безвозвратно был избран в ряды заклейменных. Этот город их видел всего лишь единожды. Но женщина все запомнила… Эти монстры не живы, в черных масках не люди. В их глазах одна пустошь, а в сердцах сплошной мрак. Именно тогда молодая девушка все осознала: будущий отец не возьмет в руки сына, а сын никогда не увидит отца. Маленький Джин для нее не являлся обузой, напротив, он стал ее смыслом, заставляющим жить. А спустя год после его рождения молодая соседка, кажется, ее звали Брин, женщина точно не помнит, принесла замотанного в грязную ткань новорожденного с просьбой сделать хоть что-то, потому что самой задушить «нежеланное отродье» не хватает ни сил, ни смелости. Ребенок не был плодом взаимной любви, скорее — итогом, побочным эффектом, сложившимся из насилия. Но Намджун об этом никогда не узнает. Пусть лучше считает, что его все же любили. Именно так решила для себя его новая мать — Ким Санун. — На счет три, — шепчет Намджун брату, не отводя взгляда от надвигающейся на них фурии. — Договорились. — Один. — Фух… — Два. — А мне не прилетит по башке? — Три! Женщина не успевает опомниться, когда, замахиваясь мокрой шваброй, оказывается в тисках до безумия любящих ее сыновей. Этот план для ребят всегда был беспроигрышным, дарящим столь важное в этом мире греющее тепло. Объятия для женщин — бесконечное море, в котором им хочется добровольно тонуть. И братья умело в любви своей топят, растворяя в пространстве всю женскую злость. Материнское сердце заведомо не выдерживает, заставляет опустить треклятую швабру и подталкивает женщину в ответ обнять сыновей. — Где вы были, остолопы? — сквозь слезы ругается Санун, искренне радуясь, что мальчики живы. — Я думала, что вас уже… — Ма-а, — крепче сжимает в объятиях Джун, целуя в макушку хрупкую женщину, — что с нами может случиться? Ты же знаешь, что даже без ног мы к тебе приползем. — Не мели чушь! Я любого в духовке зажарю, кто посмеет без разрешения хотя бы мизинца вашего коснуться. — Какая ты у нас кровожадная, — смеются во всю братья, умиляясь над ее бойкостью. — Кстати, — втягивает носом вкусные ароматы Джин, — а чем пахнет из кухни? Мы немного проголодались. «Ага, немного…» — Я приготовила пян-се, пирожок, сделанный на пару, с начинкой из мяса или кимчи, — шмыгает носом женщина. — Но сначала помойтесь. От вас несет, как от котов помойных. — У нас вода появилась? — удивляется Джин такому неожиданному повороту. Вода в их районе — исключительная драгоценность. Из-за частых взрывов, происходящих на улице, система водоснабжения выходит из строя, а власти не особо торопятся что-либо предпринимать. — Нет. Но ваш друг, Мэйсон, привез немного и наполнил ванну. Вода чистая, но холодная. И еще, — делает многозначительную паузу Санун, — я надеюсь, вы больше никуда не собираетесь? В ответ тишина. — Да вы издеваетесь! Вы… — Чимина забрали в приют, — обрывает на корню чужое возмущение Намджун. — Нам нужно его навестить, и это не обсуждается. В подобные минуты никто не решается вступать с ним в спор. Его внутренний стержень не искоренить злобным взглядом, потому мать сейчас просто покорно молчит. — Перестань, — Джин не доволен тоном своего брата. — Мам, не обращай внимания. Он просто устал. — Прости меня, — виновато выдыхает Джун. — Но ты должна привыкнуть, вы все должны привыкнуть: в будущем наша жизнь не станет легче. Мы взрослеем, а мир становится только страшнее. — Возможно, власть сменится и… — Не смейте даже обсуждать это! — прорезается голос встревоженной матери. — Слышите меня? — Однажды все равно кто-то сместит мэра, это дело времени, — пожимает плечами Джин. — Для того, чтобы уничтожить здешнюю политику, мало сместить мэра, сынок. Не он владеет городом. Наш мэр — всего лишь пешка. — А кто владеет? — непонимающе хмурится старший. — Тот, кого город видел всего один раз. А теперь мойтесь и живо к столу, — под всеобщий удивленный взгляд, Санун удаляется, зарождая в двух братьях нездоровое любопытство. — Ты понял, о ком она говорит? — Нет, — качает головой Джун. — Но мы это выясним.

***

Обстановка придавливает, чужая боль обволакивает. Каждый метр, каждый угол пропитан отчаянием, каждый взгляд персонала обещает лишь смерть. Их считают зверьми, недостойными жалости. Их тела погребают без фамилий и имен. Когда этот мир стал настолько прогнившим? Когда всех покинутых сочли за дерьмо? Ким терпел, когда изувеченного парня тащили по коридору, оставляя под ногами кровавую полосу. Терпел, когда по-варварски сшивали Чонгука. Терпел его стон, не озвученный крик. Но сейчас… Сейчас, наблюдая, как уже битый час тот содрогается в жаре, терпение Тэхена приобретает иной поворот. Еще минута, нет, секунда, и он к чертям спалит это место, а медперсонал живьем закопает, поставив на их могиле надгробье с надписью: «поганое мудачье». — Почему вы не даете ему обезболивающее? — играя скулами, сквозь зубы шипит раздраженный Тэхен. Опустив локти на собственные колени и исподлобья безотрывно смотря на тяжело дышащего Чонгука, Ким не понимает, по какой причине он все еще находится в холодной палате, но с места не сдвинется. Не то чтобы в Киме какая-то жалость взыграла, но груз благодарности слишком давит на плечи. Быть может, Чонгук не такое уж и чудовище? Ведь чудовища не спасают. Верно же?.. — Не даем, потому что его нет, — словно по заученному тексту отчеканивает врач. — Пусть терпит. Для таких псов, как он, боль — поощрение. Треск. Кажется, именно так распадаются нервы. — Не слишком ли самоуверенно тявкает шавка в сторону пса, что ее разорвет? — с уничтожающим взглядом скалится Тэхен, догадываясь о положении этого недоумка. Тому платят — он делает. А если оступится, его голову снесут, не поморщившись. — Не понял, ты меня шавкой назвал? — подлетает врач к даже не дернувшемуся Тэхену. — Повтори, убогий! — намеренно хватают Кима за перемотанное запястье, чтобы вызвать эмоции. Давят, сжимают, хотят сделать больнее, но реакции… никакой? Ким только брови слегка приподнимает, покачивая головой. Встает со стула и, приближаясь максимально близко к опешившему медику, вкрадчиво доносит: — Вас плохо дрессировали, раз не понимаете с первого раза. Такие, как вы, только тявкают, но укусить никогда не решатся. Что? — прожигает взглядом растерявшиеся глаза напротив. — Ножки затряслись? Думаете, зрачки вам выколю или язык вырву? — Тэхен знает, что его по-прежнему многие сторонятся из-за произошедшего. Людей не интересуют причины, для них важен лишь свершившийся факт. Хватка на запястье развеивается. Медик понимает: стоящий напротив не чувствует ничего. Вот только не знает: тот блистательно терпит или умело эту боль внутри задавил? Тэ ответ на вопрос, конечно же, знает. Боль не нужно задавливать, ее достаточно отключить. Сместить фокус, ограничить препятствиями. Тело все еще чувствует, но сознание правит — заставляет на колени упасть все физические рецепторы и в покорности склонить голову перед своим королем. — Знаешь, за что вас презирают? — щурится мужчина. — За то, что вы — прокаженное зверье. Слетевшая с катушек заразная падаль, — тычет пальцем в подростка. — Думаешь, за смелость, которую ты так упорно проявляешь, тебя небеса наградят? На счастье надеешься? — презрительно смеется сосредоточенному Тэхену в лицо. — Вы, звери, этого счастья не заслуживаете. — В наше время счастье само уже является смелостью, господин врач, — ровным голосом произносит Тэ. — Это бесконечная внутриличностная война, где победа достигается кровью. Сквозь терпение и боль, сквозь потери и стойкость. Вы выдержите ее? — младший делает многозначительную паузу, не отводя взгляда от лица, на котором улыбка давно уже спала. — Вы переживете собственную войну? — Ты!.. — Что? — звучит любопытно-заискивающий голос. Воцаряется тишина. Мужчина словно не дышит, буквально мурашками ощущает пробирающий взгляд на своем собственном затылке. Чувствует, как острые клыки зверя скользят вдоль его напрягшейся шеи, чтобы после с маниакальной жаждой на куски безжалостно того разорвать. — Продолжай, — приподнимает одну бровь облокотившийся о дверной проем Хосок, что все это время увлеченно наблюдал за напыщенным блеяньем заткнувшегося барана. Врач сглатывает, но отвечать не решается. Боится. — Ты язык в жопу засунул? — Вопрос только в чью? — следом за Чоном входит скалящийся Мин, прекрасно расслышавший всю произнесенную медиком грязь. — Ну так что? — Юнги убирает руки в карманы. — Скажешь нам, в скольких задницах твой язык успел побывать? — Вы… — Нет, нас к своему списку не причисляй, — качает головой Юнги. — Я как-то брезгую, знаешь ли. — Вы не так поняли… — Захлопнись! — подходит вплотную взбешенный Хосок. — Еще один звук не по делу, и твое тело будут искать на задворках этого здания. А теперь извинись перед ним, — хватает за заднюю часть шеи перепуганного мужчину, вынуждая согнуться корпусом перед Тэхеном. — И с чувством, чтобы все слышали. — И-извините, — тихо сквозь зубы выплевывают. — Неправильно просишь, — шипит в чужое ухо Чон. — Попробуй еще раз. «В наше время счастье само уже является смелостью, господин врач. Это бесконечная внутриличностная война… Вы выдержите ее?» Не выдержит. — П-пожалуйста, п-простите меня. — Вот и славно, а теперь съебись отсюда, — отпускают покрасневшего труса, брезгливо вытирая руки о его белый халат. — От тебя толку ноль. Медик, словно пуля, вылетает из палаты, не желая еще больше в последствии огрести. Идти против братьев — это бесспорное самоубийство. Чонгук здесь — король, но Хосок — его ферзь. Их партия навечно всецело беспроигрышная. Навсегда смертоносный, непрерывный дуэт. — Тэхен? — обращается Чон к задумавшемуся парню. — Почему ты все еще здесь? — А где мне быть? — устало выдыхает Ким, вновь присаживаясь напротив чужой, пропитавшейся потом постели и, укладывая в здоровую руку мокрую тряпку с соседней тумбы, осторожно прикладывает ее к чужой испарине на лбу. «Что он делает?» — недоумевает Юнги. «Что происходит?» — удивляется Хо. Тэхен тоже не знает, но продолжает на автомате протирать лицо Чона. Ему вовсе не трудно, просто мысли устали. Киму нужно отвлечься, морально расслабиться. Его рассудок трещит, тело давно клонит в сон. — Тэхен, — прочистив горло, начинает Шуга, стараясь не замечать, как чужие пальцы поправляют влажные волосы его близкого друга. Это все подозрительно, чужая нежность заразна. Нет, он не смотрит. Не смотрит. Не смотрит. Не смотрит. «Блять...» — и снова в голове возрождается этот образ, что засел как червяк, пожирая мозги. Нет, чужая забота определенно заразная. Выдрать с корнем. Стереть. Порубить и забыть. — Шуга! «Ебу-у-учий случай!..» — мысленно откидывается в гроб Юнги, услышав знакомый голос, что пытался так отчаянно сейчас выкинуть из своей головы. — Ты куда свалил? — нахмурено заходит в палату Чимин. — Я жрать хочу. О! Тэхен-а! И ты здесь? — Матерь божья, — отчаянно прикрывает глаза Тэ, понимая, что в покое его сегодня никто не оставят. — Скорее, кара небесная, — возводит к потолку молящий взгляд Юнги. — В общем, Тэхен, — игнорируя пыхтящего за своей спиной Пака, вновь продолжает свою тему Шуга, — это мой косяк, что ты здесь застрял. Тебе надо комнату найти. Хер знает какую, но… — Юн-ги! — Но-о, — продолжает Мин, пытаясь не обращать внимания на Чимина, что во всю уже трясет его за плечи, — мы что-нибудь тебе подберем. Чимин… Отъебись! — одергивает плечо. — Не отъебусь! — не останавливается Пак. — Ты сам обещал, морда ты вредная. — Да, блять, своди ты его уже в столовку, — устало проводит ладонью по лицу Хо, — и этого заодно, — указывает на Кима. — Они с самого прибытия ничего не ели. — Тэхен, пожалуйста, пошли-и, — тихо зовет его Пак. — Иначе я с голоду здесь подохну. — Да, поднимайся, парень. Избавь меня от этой присоски, — в отчаянии просит Шуга, все еще пытаясь скинуть с себя назойливые руки. — Я не голоден. — Но ты не… — Я же сказал, что не голоден, — переводит хмурый взгляд Тэ на всех окружающих. Юнги ответное слово вставлять не решается. Нет, его вовсе не пугает этот аспидный взгляд, но что-то в нем есть. Что-то, что заставляет внутренний голос сейчас промолчать. Парни еще раз окидывают взглядами своего близкого друга и, пожимая плечами, все тихо втроем выходят за дверь. Возможно, где-то там, на подкорке, они понимают Кима и с молчаливой покорностью принимают заботу о брате. Их искренность не в словах, они не скажут «спасибо». И это вовсе не гордость. Просто здесь не принято кого-то благодарить. — Думаешь, этот парень Гука жалеет? — спрашивает Шуга у Хосока. — Нет, здесь другое, — поджимает губы Чон. — Даже чудовище иногда нуждается в ласке. Как и многие звери. Как каждый из них.

***

Тишина. Чонгук воспринимает происходящее смутно, но что-то вынуждает сжимать кулаки. Это что-то забытое, за гранью сознания, выходит за рамки, срывает замки. Дыхание подло подводит хозяина. Это все непривычно. Чонгука трясет. Эти нежные пальцы, чужие касания… Но ему это нравится, его страшно ведет. И пусть эта ночь, пожалуйста, не кончается. Пусть пальцы запомнятся, проникнут под кожу. Чонгук все отдаст, под плеть вновь подставится. Только пусть не кончается. Пусть эта ночь не кончается. — Холодно? — замечая дрожь в теле Чона, осторожно интересуется Тэ, убирая руку с черных волос. — Я поищу жаропонижающее, оно должно… — Тэхен, — обрывает речь хриплый голос, вынуждая Кима в удивлении замереть, — что ты делаешь? Кима этот вопрос буквально сбивает с толку. Что он может ответить, когда сам не может найти объяснения своим странным поступкам. — Я не знаю, — кусает нижнюю губу, замечая, как чужая ладонь крепко сжимает его левое запястье, не давая подняться со стула. — Просто… — пытается подобрать слова, качая головой, — просто пытаюсь проявить заботу о человеке, который мне помог. — Это была не помощь, — многозначительно выдыхает Гук, не обращая внимания на собственный палец, что целомудренно поглаживает кожу напрягшегося от таких действий парня. — А что это было? — Будем считать это актом протеста, — загадочно улыбается Чон. — Это не отменяет того, что сейчас ты нуждаешься в заботе. Чонгук напрягается. Мысли Тэхена его вовсе не устраивают, они лишь сбивают с толку. Вынуждают проявлять слабость, которая просто не позволительна в этой комнате, в этом городе, в этих стенах. Нет! В гробу он видел подобный акт милосердия. Эту идею необходимо исправить, уничтожить. Навсегда выбить из чужой головы. — А если я не стою твоей заботы? — подозрительно щурится старший, вызывая стаю мурашек на шее Тэхена. — Все ее заслуживают, — звучит уже неуверенно. — А что, если нет? — голос Чона заметно меняется, становится жестче, в нем слышится сталь. Ему сейчас важно надломить собеседника. Выбить всю чушь относительно себя, искоренить, раскрошить чужую веру в свою человечность. Так будет проще. Всем будет проще. — Ты слишком строг к себе, — снисходительно выдыхает Тэ, намереваясь проверить другой ладонью лоб Гука. — Я. Убил. Свою мать. У Кима в мгновенье опускается все внутри. Что-то в груди нещадно взрывается и рвется на части. В голове женский голос — ему мерещится крик. Крик собственной матери, что в ушах отдается, по венам проскальзывает, закрывая пути к подступающему кислороду. Нет, невозможно… — Ты врешь, — в неверии качает головой Тэ, отстраняя замеревшую руку в воздухе. — Ты врешь! — повышает голос, пытаясь уже вырваться из захвата, но его внезапно утягивают на себя, вынуждая приблизиться максимально близко к лицу. — Я вышел из помещения, — сквозь зубы шипит Чонгук, наблюдая за чужим шоком. — Нажал на кнопку, — притягивает парня еще ближе к себе, не обращая внимания на разъезжающиеся швы на собственной спине. — И похоронил свою мать в ярком пламени над ночным горизонтом. Знаешь, сколько мне было? — Пусти! — маниакально дергается Тэхен, не желая больше слушать этот ужас. Тема родителей для Кима — табу. Ему нельзя такое внушать. Запретно. Это бесчеловечно. Его собственные погибли в огне. Чонгук это знает, потому намеренно давит. — Мне было всего семь. А знаешь, что я сделал сегодня вечером? — шепотом добивает, еле-еле прикасаясь к дрожащим мягким губам. — Я поджег десятерых и наблюдал, как их тела истлевают. Они горели красиво. Прямо на том месте, где я впервые убил. Тэхена разносит. Его мозг начинает бешено воспроизводить в голове монотонный голос безразличного репортера, заставляющий невольно проводить в памяти искажающие параллели. «Я. Убил. Свою мать».

СМИ

… СТРАШНАЯ АВАРИЯ И НЕ МЕНЕЕ УЖАСАЮЩИЕ КАДРЫ. ДВА ЧЕЛОВЕКА ГОРЯТ ЗАЖИВО В МАШИНЕ. ОКРУЖАЮЩИЕ МЕЧУТСЯ С НЕИСПРАВНЫМИ ОГНЕТУШИТЕЛЯМИ, ПОЛЬЗЫ ЭТО НЕ ПРИНОСИТ. ПОЖАР. СДАВЛЕННЫЙ ЖЕНСКИЙ КРИК, КОТОРЫЙ СТАНОВИТСЯ ТОЛЬКО СИЛЬНЕЕ… «Похоронил в ярком пламени». … ПЕРВЫЙ ОГНЕТУШИТЕЛЬ СРАБОТАЛ, НО ЕГО ЯВНО НЕДОСТАТОЧНО, ПЛАМЯ УЖЕ ПЕРЕБРАЛОСЬ НА ВНУТРЕННЮЮ ОБШИВКУ. КОЖЗАМЕНИТЕЛЬ ОДНОВРЕМЕННО И ПОЛЫХАЕТ, И ПЛАВИТСЯ, РАСКАЛЯЯ МАШИНУ ДО БЕЛА. ТЕМПЕРАТУРА НЕСОВМЕСТИМАЯ С ЖИЗНЬЮ, НО ЛЮДИ ВНУТРИ ВСЁ ЕЩЁ ДЕРЖАТСЯ… «Они горели красиво». … ПОЖАРНЫЕ ПРИЕХАЛИ ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ. АВТОМОБИЛЬ ОЧЕНЬ БЫСТРО ПОТУШИЛИ. СКОРАЯ ПОЯВИЛАСЬ ЕЩЕ ПОЗЖЕ, НО СПАСАТЬ БЫЛО УЖЕ НЕКОГО… «Я. Убил. Свою мать». «Похоронил в ярком пламени». «Они горели красиво». — Хватит! — голос Тэхена срывается. — Пожалуйста, хватит, — уже еле слышно. Тэ чувствует, как чужие губы слабо проходятся по его собственным, как серый взгляд говорит, что в нем нет души. И от этого ему еще больше становится тошно. «Я вижу в твоих глазах тлен, Чон Чонгук. Серый тлен, под слоем которого скрывается все еще что-то живое, но не желающее быть увиденным». Ким ошибся: там ничего живого нет. Прямо сейчас: ничего. Чонгук его сегодня спас, но… скольких людей он убил до этого? — Ну что? — сжимают грубее здоровое запястье Кима. — Все еще хочешь проявлять заботу по отношению ко мне? Я, — делают паузу, — все еще достоин ее? — Пусти! — младший срывается на крик. Чонгук, усмехнувшись, отпускает парня, и Тэхен по инерции падает на пол. Внутри растерянность. Его руки трясутся, в глазах вспышки призрачного огня. Ким колени поджимает, в свои волосы впивается и, словно безумец, качается-качается-качается. Его ум, его сердце сейчас разрываются. В голове только радио, а напротив — убийца. Он его дыхание чувствует — на губах отпечаталось. Информация давит, топит, сжирает живьем. Тема семьи для Кима запретная: Чонгук не ошибся. Насквозь того видит, читает глазами, ощущает нутром. — Чему ты удивляешься? — наигранно язвит Чон. — Разве ты не убийца? — Я не убивал своих родителей! — злобно рычит Тэхен, подрываясь с пола. — Я любил их! — Я тоже любил. Чонгук в глазах Тэ окончательно разбивается. Распадается на сотни химических атомов, превращаясь в радиоактивную лужу, что выедает все внутренности и безжалостно проникает в клетки пылающего рассудка, излучая смертельную дозу губительного осмысления: любовь и смерть для Кербера не делимы. Они — его прошлое, настоящее. Они — его неизменное будущее. Старший видит, как бьется напротив ломающееся осознание. Как мечется из угла в угол, пытаясь подвести логичный итог. И Чону не жаль. В каждой любви содержится капля яда, и он этим ядом пропитан насквозь: на всех уровнях жизни из него состоит. «Однажды наступает момент, когда повзрослеть — это единственный способ выжить». Тэхен должен выжить. Этот парень обязан понять, что даже спасительная рука способна оборвать ему крылья. Ему нельзя приближаться к Чонгуку. К тому, чьи белые перья монстром разорваны, кто давно уже проклят, кто в жестокости пал. А Тэхен, кем бы он ни был, Кербер уверен: тот безошибочно призван летать. Так пусть же летит. Пусть эти стены запомнят его не как звереныша, морально сгнившего в неволе, а как того, кто, не смотря на кипящий вокруг Ад, смог остаться человеком. — Твоя любовь пахнет смертью, Чон, — выплевывает в презрении Ким, прожигая сосредоточенный серый взгляд напротив. — Мой тебе совет: если однажды ты кого-то полюбишь, лучше вырви собственное сердце. Сожги! Развей его в прах! Но не люби. «Потому что ты на это не способен». Последнюю фразу Ким не озвучивает. Замолкает и с подкашивающимися ногами выходит за дверь, оставляя ее приоткрытой. Не видит, как сжимаются чужие кулаки на постели. Не слышит, как губы старшего шепчут уже в одинокую пустоту: — Путь любви, Тэхен, неисповедим. Осуждать всегда легко. Легче, чем читать между строк, и Чонгук об этом знал, когда сваливал на чужую голову короткую историю из своего прошлого. Пусть осуждает, пусть ненавидит. Так будет проще.

Для них обоих.