На руинах твоего имени

Пустошь. Бескрайнее заточение. Оно поглощает, высекает проклятые печати на шеях каждого, кто в этом месте изначально не был рожден. Здесь свобода — мираж, призрачное воспоминание, что зыбкой землей просеивается сквозь огрубевшие пальцы, оставляя лишь пыль на раскаленных камнях выжженного сознания. Навечно обреченные, лишившиеся права дышать живым воздухом, они вверяют свою смертную плоть нещадному солнцу, что методом мучительного отбора возвышает сильнейших, вынуждая слабых в покорности сгинуть в песках. Здесь небо видело, как ангелы падают. Как опускаются на колени перед славой своего черного Дьявола и собственноручно обрубают свои крылья, лишая возможности свою душу летать. Страдающие и сломленные, поверженные и забытые, они взывают к своему Богу, чтобы он разнес их ярость очерствевших сердец по всему миру. Лишенные памяти, с черной тканью на лице, они, склонив голову, ждут приказов своего хозяина. У них нет прошлой жизни, они вовсе не личности — безликие монстры. Они — заклейменные. И прямо сейчас чудовища наблюдают. Хладнокровным взглядом окидывают представшую перед ними участь одного из своих, чье сердце в отчаянии уже разрывается. Им не жаль. Давно не жаль. Этот день не отличен от предыдущих, все так же безмилостен, все так же жесток. Пустыня не жалеет своих земных тварей. И сейчас, под полуденным солнцем, она не намерена кого-то щадить. Их некогда брат избрал свою участь. Собственноручно загнал себя в смертный капкан, не выдержав здешних законов. Слабоволие — ошибка, и ее не простят. Второго шанса на жизнь здесь попросту не бывает. Потому, скрестив руки у себя за спиной, каждый в шеренге внимательно смотрит, не смея отвести от грядущей казни глаза. Здесь Бог — это Дьявол, что прямо сейчас, поглаживая рукоять своей личной катаны, медленным шагом ступает средь терпимых рядов по потрескавшейся от засухи, пустынной земле. Никто никогда не видел устрашающего лика своего демона, и никто давно уже не помнит, как выглядит их собственное лицо. — Осознал ли ты свою глупость? — сквозь утекающее сознание слышит ровный голос своего лидера заклейменный. — Понял ли ошибку? — присаживаясь на корточки перед наказуемым, произносит мужчина, внимательно рассматривая черты лица, которые видел лишь в тот день, когда этот парень впервые ступил на песчаную землю. Тогда он был еще совсем юнцом, напуганным, насильно отлученным от собственной семьи. С тех пор прошло немало времени, но год за годом трусливый птенец рос и терпеливо взращивал в себе незнакомое ему чувство ненависти. Заклейменный, с выжженной на коже печатью «1305», считался сильнейшим среди большинства, но как глупо… Как глупо потерял выточенную из боли и крови стальную волю. — Я открыл свое лицо, потому что не мог дышать, мой лидер. Пожалуйста, пощадите… — еле шевеля потрескавшимися губами от обезвоживания, молит предводителя. — Я исправлюсь… Исправлюсь. — Я больше не твой лидер, птенец, — окончательный вердикт. — Я растил тебя не для того, чтобы сейчас ты трусливо умолял меня о жизни, в то время как сам однажды, — мужчина проводит пальцем по чужому клейму, — выжег время собственной смерти на своей шее. Ты же помнишь это? — шепчет предводитель. — Помнишь, когда впервые признал себя мертвым? Так скажи мне, — приближается к бледному лицу, — как мертвец может чувствовать страх? Мертвец — второе имя всех заклейменных. Не живые, но все еще передвигающиеся по земле. Их жизнь — это видимость. Их тело — сосуд для безудержной ярости. Каждый в строю знает: смерть человека наступает тогда, когда воспоминания в голове превращаются в пепел, когда собственное имя в памяти исчезает. Эти монстры не живы, в черных масках не люди. В их глазах одна пустошь, а в сердцах сплошной мрак. — Я исправлюсь, — доносится до ушей отчаянный шепот. — Я же один из ваших лучших бойцов, вы не можете… Не можете… — Один из лучших сегодня предал самого себя, а значит, — поднимается на ноги мужчина, — однажды предаст и меня. Больше не вслушиваясь в чужие мольбы, предводитель покидает место будущей смерти, что для брошенного птенца в этой жизни станет уже заключительной. Первое правило заклейменного строя: никогда не являть облик этому миру.

Лицо — это память.

Память — прерогатива живых.

Живые подвержены страху.

А страх — это слабость, которую Дьявол никому, никогда не простит. — Нет… — осознав происходящее, шепчет осужденный, наблюдая, как Дьявол в черном одеянии медленно удаляется. — Нет! Нет!.. — уже судорожно бьется ногами о жесткую поверхность, пытаясь вытащить руки и голову из отверстий деревянного ящика, в который его намеренно заточили. Смерть от жажды под лучами палящего солнца в полнейшем одиночестве — изощренная казнь. И сейчас она медленно приступает к исполнению приговора, вынесенного тем, кого пустыня нарекла беспощадным именем Агулар — подчиняющий смерть. — Сегодня здесь жарче, чем в преисподней, — с железной осанкой подходит к своему лидеру молодой парень, чьи глаза из-под маски напоминают деготь. Семь лет назад заклейменный смирился со своей судьбой. Семь лет назад он покорно принял веру в единого Бога пустыни, навсегда утратив свою прежнюю жизнь. Его сердце больше не плачет, потому что внутри никого уже нет. — Подходящий ад для оступившихся грешников, — цедит предводитель в ответ на замечание своего бойца, указывая взглядом на будущий труп в деревянном ящике. Боец дышит ровно, четко в глаза смотрит своему лидеру, абсолютно не обращая внимания на вопли осуждённого родного брата, с которым вместе прибыл в это адское пекло, крепко держась за руки. Его кровь, его плоть сейчас медленно погибает, но он не помнит. Совсем не помнит, как выглядит лицо его брата. Не помнит, как звучит его имя, что под пытками было стерто из памяти безвозвратно. — Брат… — шепчет осужденный. — Брат, я помню тебя, слышишь? — так отчаянно. — Я последний, кто все еще… тебя помнит. Брат не слышит. Не слушает. Для него давно семьи уже нет. — Будьте прокляты! — кричат сквозь слезы. — Будь ты проклят, Агулар! — голос срывается на хрип. — Будь проклят… «Я уже проклят». И крики смолкают. Пустыня никого не щадит, отнимая последние силы и надежду на жизнь. — Что слышно из Веатона? — будничным голосом произносит лидер, понимая чужую ненависть к себе. — Лишь то, что через шесть месяцев к нам прибудут новенькие, — отчеканивает боец. — Браун обещал, что… — Три месяца, не шесть, — обрубает предводитель. — Через три месяца я хочу видеть перед собой на коленях новых птенцов. И да, — кладет указательный палец на чужую, покрытую черной тканью грудь, — пусть выберут тех, кто точно сможет здесь выжить. — Но в Веатоне сейчас неспокойно, боюсь, нам вновь подкинут некачественный товар. — В таком случае, мы лично навестим это неспокойное место, — с многозначительным взглядом скалится Агулар, чью змеиную улыбку скрывает черная маска. — Это всего лишь дело времени. — Думаете, они по-прежнему нас боятся? Предводитель понимает чужие сомнения. Последний раз он видел город девятнадцать лет назад, когда прежний покойный лидер был еще жив. Но дистанция в тысячи километров вовсе не является преградой для того, чтобы умело дергать верхушку города за веревочку. На власть Веатона давно надет удушающий поводок, и снять его может только истинный хозяин. — Армия, которую еще никто не видел, всегда кажется опаснее, — задумчиво отвечает Агулар. — Поэтому да. Нас по-прежнему боятся, и они знают, что именно вселяет в их сердца ужас, — и, крепко похлопав своего бойца по плечу, гордым взглядом окидывает свою многочисленную армию, что все, как один, стоят, не шелохнувшись, храня на шеях выжженное металлом шрамированное клеймо. Они — его потрясающее творение. Воплощение редкого в этом мире самоконтроля и несравнимой силы в бою. Сердце Агулара в восхищении трепещет: достойные бойцы непобедимого Бога. — К тому же, в том городе есть кое-что, представляющее для меня большой интерес. — Вы по-прежнему хотите себе того мальчика, что приезжал сюда с посланником Брауна? — аккуратно интересуется заклейменный, вспоминая, какое впечатление произвёл мальчишка из Веатона на его лидера. — Я не просто хочу его себе, — смотрит вдаль Агулар, вспоминая глубокий, выразительный взгляд одного юнца. — Я хочу завладеть его душой, стерев последние остатки его человечности. — Вам его не отдадут. Вы же знаете, кем он является. — Мне не нужно разрешение, чтобы кем-то владеть, — уверенно цедит мужчина и, в предвкушении проводя языком по нижней губе, возобновляет движение, молча возвещая живых мертвецов о возвращении в лагерь. В их вечный дом, в пристанище боли. Известное всем, как дьявольский Трард.

──── ☘︎ ────

Дни становятся все длиннее. Они словно бесконечная вереница не прекращающихся бед, свалившихся на голову юного парня, который от тяжести событий уже надорвался. Усталость… Усталость от жизни в таком раннем возрасте — вот что чувствовал Тэхен, когда, сокрушенный чужим признанием, под ночным небом прикрывал глаза на уличных ступенях его нового «дома» и забывался сном. Невыносимо. Такая жизнь ему просто невыносима. Какой реакции на заботу он ждал от Чонгука? Чего в целом Тэхен ждал от падшего мира? Во снах все спокойнее, как-то правильнее и счастливее, пусть даже если перед глазами стоит непроглядная чернота. «Я. Убил. Свою мать». Ему не хочется просыпаться. Не хочется возвращаться в жестокий мир, кишащий монстрами. Потому сквозь отбытое измученное сознание он не слышит, как кто-то зовет его осторожным голосом, как чья-то рука очень мягко тормошит его за плечо. — Тэхен! — не сдается Чимин, пытаясь разбудить не реагирующего на него парня. — Тэхен, проснись, уже утро. — Может, подох уже? — скалится один из охранников, наблюдая за этой сценой. Пак только взгляд скептичный кидает в сторону мордоворота, но будить не прекращает. — Тэ-Тэ, проснись… «Тэ-Тэ», — знакомое прозвище родом из детства. Такое теплое, такое родное. Быть может, он все же умер? Глаза сами невольно от сна разлепляются. Первое, что понимает Тэхен — он не дома. Вокруг нет газона, лишь грязная притоптанная земля и сетка. Омерзительная белая сетка по всему периметру его личной тюрьмы. Кима тошнит от голода или от окружающей обстановки — все еще не ясно, но пустой желудок всеми силами пытается докричаться до своего хозяина, посылая безумную слабость во все части тела. Он пытается привстать, получается плохо. Делает еще одну попытку. Нет, это полный провал. — Я помогу, — подрывается Пак, заметив, как молчаливый Ким пытается сам приподняться на лестнице, но в бессилии вновь падает на ступень. — Хватайся за руку. — Чимин, что ты ко мне прицепился, а? — отмахиваясь от чужой помощи, недовольно выплевывает Тэ. Он голоден и очень зол. Не на Пака — на себя, на свою уязвимость. — Я сам справлюсь. — Ким Тэхен! — Чимин больше не выдерживает. Подобное отношение ему до чертиков уже осточертело. — Почему ты такой конченый эгоист? Думаешь, ты единственный, кому здесь так херово? — его голос, пропитанный злостью, невольно привлекает внимание всех окружающих. — Ни у одного тебя проблемы, хотя знаешь, — выставляет руки вперед в сдавшемся жесте, — разбирайся сам со своей ебалой. К нему по-человечески, а он, как… — Как кто? — перебивает бурную речь Чимина Тэхен. — Как монстр? Как убийца? — Как неблагодарная скотина, которая не умеет дружить! Юнги, все это время наблюдающий за разбушевавшимся блондином, только дым от сигареты через нос выпускает, да тихо смеется над этим юным наглецом. Слишком милый в своей злости, слишком… «Так, стоп!» — мотает головой Мин, отгоняя подальше свои странные мысли. — Ты можешь не кричать так сильно? — морщится Тэхен, прикладывая пальцы к пульсирующим вискам. — У меня сейчас мозг взорвется от твоих комментариев. — Тогда веди себя нормально! Последний раз спрашиваю: ты идешь со мной в столовку или нет? — Разве тебя Юнги не должен был покормить? — незаинтересованным голосом произносит Ким, не замечая, как лицо Пака становится уже пунцовым. — Ну, во-первых: уже утро, и я голоден, а во-вторых, — скрещивает руки на груди, — эта сволочь паршивая меня так и не сводил. Юнги немеет. «Сволочь паршивая?.. А кто с ним носился? Кто по лестнице его спускал? Кто эти ебучие шнурки завязывал?» Сигарета в его руках медленно дотлевает, пока вспыхнувшие ранее неизвестные ему ощущения с ехидной улыбкой отпускают все прочно сдерживающиеся внутренние тормоза. Мин уже не вслушивается в диалог двух подростков. Его внимание четко сосредоточено на белобрысой особе, что наглым образом сейчас обхаяла его альтруистическую натуру. «Неблагодарная ящерица», — делает для себя окончательный вывод Юнги. Выкидывает сигарету и, сплевывая на землю, устремляется быстрым шагом в сторону лестницы. — Я ему и говорю: ты обещал! А он уперся своим рогом бараньим и типо «нахуй, Чимин, нахуй». — Он идет сюда, — со вздохом объявляет Тэхен, что готов уже на стену лезть от чужого возмущения. — Я ему: «пожалуйста», а он спать завалился. Чувырла бессердечная. — Чимин, он идет, — уже предупреждающим тоном пытается достучаться до Пака Тэхен, наблюдая за приближающейся к ним опасностью. — Да подожди, я еще недорассказал. Так вот… Стой, — до Пака медленно начинает доходить. — Кто… идет? — Чувырла твоя бессердечная, — взглядом указывает Тэ в необходимую сторону. У Чимина все внутри ухает, а руки сами невольно начинают трястись. «Услышал?..» — Т-Тэхен, — Пак пытается сглотнуть застрявший ком в горле. — Тэхен, вставай!.. — уже во всю трясет усмехающегося Кима, пытаясь отодрать его от холодной лестницы, а сам паникующего взгляда с торпеды, в него летящей, не сводит. Еще немного, и его точно здесь по стенке размажут, если этот тормоз сейчас же не поднимется. — Чимин, тебе бы лучше сейчас бежать, а не меня за шкирку дергать. Давай, — хлопает по чужой руке на своем плече Тэхен. — Я сам доберусь и… Спасибо. Блондину два раза говорить не нужно, когда его жизнь висит на волоске. Он, больше не пытаясь отрицать очевидного, срывается с места под многообещающий, грозный возглас: — Стой, падла! Юнги со свистом пролетает мимо забавляющегося Тэхена и сосредоточенно забегает в здание вслед за петляющим уже по коридорам напуганным парнем. Шуга — человек терпеливый, но оскорбления, поступающие от Пака, что он все это время проглатывал чайной ложкой, больше его нервами, к сожалению, не усваиваются. «Неплохое начало дня», — думает про себя Тэхен, замечая на своем лице давно утерянную искреннюю улыбку. — Быть может, этот день все же станет особенным? — шепчет в пустоту, щурясь от яркого солнца на безоблачном небе. Но улыбка в мгновение с его лица исчезает, когда слышит за спиной: — Быть может, Тэхен.

──── ☘︎ ────

Чимин не видит дороги. В его мыслях красной лампочкой горит тревожный знак «РВИ КОГТИ!», и он, что есть силы, затыкая ноющую боль в ребрах, бежит со всех ног, сбивая зверей на пути. Кто-то кричит ему в след весьма нелестные отзывы, но парень их не слышит. Его задача сейчас — затаиться, спрятаться и желательно не дышать. Хотя, если несущаяся за ним пуля все-таки его настигнет, Пак уверен: кислород ему и так перекроют, без собственной инициативы. «Нужно было держать язык на замке и не высвечивать!» — проносится в голове знакомая фраза, которую он однажды уже тщетно произносил. — Он меня задушит, — сам себе шепчет Пак, вспоминая первую встречу с этой бешеной касаткой. — Задушит… — неосознанно хватается за горло, ощущая фантомное удушье от чужих пальцев. Глаза мечутся из стороны в сторону, он сам не заметил, как в потоке мыслей забежал в неизвестный ему обесточенный коридор. Пак бросается к двери — закрыто. Другая — тоже закрыта. — Чимин-и, перышко, иди сюда, — слышится заискивающий, не сулящий ничего хорошего голос. — Обещаю, больно бить не буду, — проводит языком по губе Шуга, пытаясь разглядеть в темном коридоре белую макушку. — Всего лишь слегка башкой об стену приложу. А у самого сердце бьется как проклятое, того гляди грудную клетку проломит, потому что не привык. Забег на дистанции для Шуги хуже любой пытки, но, чтобы надрать зад одной истеричке, он всецело готов пойти на подобные жертвы. У Пака бомбы внутри подрываются, в ушах звон, давление подскакивает. Слабость в подкашивающихся ногах вынуждает краткосрочно опереться руками о стену, чтобы сделать несколько глубоких вдохов и выдохов из-за подступающей тошноты. Он слышит чужие медленные шаги, разносящиеся эхом в темноте. Они приближаются. Становятся отчетливее, громче, страшнее. Чимин руками по стене передвигает и, натыкаясь на ручку двери, плавным движением опускает ее вниз, стараясь сделать все как можно тише. Но Юнги слышит. Может, выносливость у него и незавидная, но слух идеальный. «Хочет поиграть в прятки? Хорошо, поиграем…» — усмехается своим мыслям старший. Чимин, уже находясь в незнакомом помещении, аккуратно прислоняется спиной к двери и резко понимает одну неприятную вещь — он в полной заднице, потому что… — Замка нет, — пытается нащупать пальцами щеколду. — Твою мать, где замок-то? — Чимин, прекращай херней страдать и выходи, я знаю, что ты здесь, — Шуга не торопится вламываться в старую душевую комнату, которой давно уже никто не пользуется, лишь ноготком по деревянной поверхности скребет, оттягивая необратимое. — Маньяк гребаный, — именно такие ассоциации сейчас вызывает старший у Пака. — Маньяк, который любит купаться в крови трусливых девственников, — усмехается Юнги, отчетливо услышав чужой комментарий, который сорвался с губ Чимина неосознанно. — Я вхожу. — Нет! — внезапно восклицает перепуганный до обморока парень, упираясь всеми дрожащими конечностями в дверь. — Стой, где стоишь, Мин Юнги! — А как же «паршивая сволочь»? — Она как раз сейчас стоит за этой дверью! — выпаливает Пак, сразу же прикусывая свой длинный язык. — Чимин-и, малыш, ты себе не помогаешь. Пак беглым взглядом проходится по всему помещению и, не находя иного выхода, как спрятаться в одной из закрытых кабинок, отстраняется от стены, на цыпочках двигаясь к спасительной будке. Шуга не идиот, но дает ему фору. Пусть прячется, раз так хочется детской душе. Злость внутри давно уже прошла, остался лишь азарт и непонятное чувство собственного доминирования. Юнги никогда не считал себя слабым и в другой ситуации не стал бы делать акцент на своем превосходстве, но сейчас… Сейчас чужой страх вызывает в нем исключительно приятные ощущения. Может, и правда маньяк? — Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Выхожу сейчас искать. Ну, а кто не спрятался… Короче, тот понял, — издевается Мин и, делая глубокий вдох, входит в сумрачное помещение, громко захлопнув за собой дверь. Пусть знает, что зверь уже рядом. Пак тихо сглатывает, медленно спускаясь спиной по холодной плитке. Он не хотел его злить. Парень колени к себе дрожащие поджимает и глаза прикрывает, откидываясь затылком на стену. Эта ситуация ему слишком знакома, воспоминания сами начинают проступать сквозь толщу бьющейся в сердце истерики. — Чимин-и? — слышится ехидный голос за дверью кабинки. — Открой дверь, иначе я ее вышибу. «Чимин-и, открой папочке дверь, иначе я ее выломаю». — Чимин, открой сейчас же! — не сдается Юнги, упорнее дергая за ручку, абсолютно не подозревая, какой ужас сейчас переживает блондин в своих детских воспоминаниях. В ответ тишина. Шуга ждать больше не намерен. Пару раз хрустнув шеей, он со всей силы наносит удар ногой по закрытой двери, с грохотом снося ее с шатких петель. Чимин реагирует молниеносно, подскакивает на ноги и, делая выпад, использует попытку проскочить между Мином и дверью, но его вовремя перехватывают за талию сильные руки, вновь пригвождая к ледяной стене. — Куда собрался? — щурится Мин, припечатывая к плитке напряженные запястья вырывающегося парня. — Мы еще не обсудили твое дерьмовое поведение. — Не бей, — встревоженным голосом просят, — пожалуйста, только не бей. — Почему же? — склоняет голову к плечу старший, наблюдая в чужих глазах накатывающиеся слезы. — Разве детей не принято наказывать ремнем, когда они проказничают? — проходится пытливым взглядом по ужаснувшемуся лицу, опуская одну руку к собственной пряжке. — Может, тебя выпороть, чтобы перестал старшим грубить? Пак не знает, что делать. Его тело сковало невидимыми цепями, как только по слуху ударил омерзительный звук расстёгивающегося ремня. — Или, может, мне рот твой заткнуть чем-то более занятным? Так хотя бы грязь из него литься не будет, — Мин знает, что пугает, но отступать не намерен. — Ну так что? Не желаешь поработать ротиком в честь моральной компенсации? — Юнги, не надо, — еле слышно и так отчаянно. — Я же… — Что ты же? — рычит в пухлые губы старший, сильнее сдавливая одной рукой пульсирующие запястья. — Скажи мне что-то, что сейчас меня остановит. Ну же! — вырывает ремень из собственных джинсов. — Говори! В ответ мертвая тишина, только немая мольба в заплывших глазах. Шуга с равнодушным взглядом от сжавшегося парня медленно отстраняется и, замечая непонимание и тревогу на лице Пака, с ухмылкой сжимает в руке своеобразную плеть, всем видом возвещая, что своих слов на ветер никогда не бросает. — Поворачивайся и спускай штаны. — Шуга, прошу тебя… — Я сказал: поворачивайся! — грубо шипят сквозь зубы. — Считаю до трех. Раз. Напуганный парень уже вовсе не дышит, лишь пытается разглядеть в чужом взгляде хотя бы маленький намек на желанный блеф. Но там — ничего. — Два. Чимин, словно кукла, на трясущихся ногах разворачивается, безнадежно утыкаясь лбом в промерзлую стену. Он до последнего не верит в происходящее, но треморные пальцы уже сами начинают приспускать штаны, по привычке подчиняясь приказному тону, что с самого детства сидит у него под кожей. Вдох. — Ты чего творишь? — Надо завязать, сам не сможешь. Выдох. — Почему ты мне помогаешь? — Друзья моих друзей — мои друзья. Вдох. — Если оступишься, сразу же птичкой полетишь вниз, а я неволей вынужден буду полететь вслед за тобой. — Звучит как обещание, Мин Юнги. Выдох. — Я не изверг, перестань видеть во мне чудовище. Вдох — Скажи мне что-то, что сейчас остановит меня. Ну же! Выдох. — Я доверяю тебе… Мин Юнги.

──── ☘︎ ────

«Так будет лучше», — кивает сам себе Чон, сидя на постели возле окна с устало опущенной головой. А будет ли? Он не спал. Боль от ран уже не кажется такой раздирающей по сравнению с тем, что творится внутри, в его собственной голове. Его плечи под грузом мыслей сейчас в такт дыханию поднимаются, а сердце неизвестно какой час пытается восстановить свой естественный ритм. Одиннадцать лет он не чувствовал скрипучего чувства где-то в центре, под ребрами. Одиннадцать долгих лет не задумывался о глубине чьей-то мрачной души, что так искренне, с ласкающим взглядом пыталась отыскать спасительный свет в его безразличных глазах. Нет, ему вовсе не совестно за то, что на эмоциях раскрыл свою сущность, за то, что испугался непривычных, давно утраченных чувств. Ему просто мерзко. Чону просто противно от собственной слабости перед нежными пальцами, что вцепились корнями в каждую клетку рассудка и на живую когтями рвут плоть, вынуждая вновь и вновь во тьме прошлого в одиночестве умирать. Воспоминания для Чонгука — основной необходимый двигатель, подавляющий всякую жалость и с кровью по венам разгоняющий месть. Но впервые за долгое время, прямо здесь, в холодной палате, ему не хочется помнить, не хочется хранить в голове этот взгляд. Потому как тот, кто заставляет насильно биться его черствое сердце — с сокрушительным взрывом, сам того не желая, уже выигрывает войну. — Я похож на того, кто победит тебя? — Ты первый и последний, кому это удастся. Ким Тэхен — одно имя, восемь чертовых букв, и глаза сами собой в бессилии прикрываются. — А если я не стою твоей заботы? — Все ее заслуживают. Чонгук не заслуживает, не стоит. Он ее попросту не достоин. — Ты моя личная пропасть, — качая головой, шепчет себе под нос Чон. — Ты делаешь меня слабым, уязвимым, вызываешь давно забытые чувства, но я не могу, — устало проводит ладонью по лицу. — Не могу тебя ненавидеть. «Как бы сильно этого ни хотел» Превозмогая разливающуюся боль по всей области спины, Чонгук с глубоким вдохом поднимается с кровати. Он не планировал проводить весь день в лежачем положении, потому, чуть поморщившись, с еле заметным стоном надевает на раненое тело чистую футболку и, окидывая прищуренным взглядом яркое солнце, пробивающееся сквозь стекло, задумчиво движется к двери. «Быть может, этот день станет особенным?» — смеется над собственными мыслями и, протягивая руку к двери, в ту же секунду отшатывается назад. — Куда собрался?! — положив ладони по краям дверного проема, с нахмуренным видом цедит его друг. — Тащи свои конечности туда, откуда только что их соскреб! — Хо, — с раздражительным вздохом, — на мне все, как на собаке, заживает. Уйди с дороги, — Чон отпихивает друга, пытаясь вырваться из плена давящих стен. Ему сейчас важно вдохнуть свежий воздух. Проветрить мозги, восстановить равновесие. — А черное тряпье ты нацепил, чтобы кровавых разводов видно не было? — язвит с прищуром Хосок, вынуждая Чонгука в мольбе поднять взгляд к потолку. — Вообще я пришел поговорить насчет этого пацана. «Только не сейчас…» — Меня он не волнует, — безразлично пожимает плечами Гук, делая еще одну попытку прорваться через непробиваемую стену. — Это важно! — заталкивает обратно рукой упертого друга Хосок, закрывая за собой дверь. — Без тебя никак. — Тогда ближе к сути, — ему хочется поскорее это закончить. — Короче, у Шуги дел набралось, а пацан без койки. Сказали, на лестнице ночевал. Вот хочу спросить, куда бы его пристроить? Скулы Чона неосознанно напрягаются. — Он в порядке? — вопрос слетает с языка быстрее, чем его хозяин успевает осмыслить сказанное. — То есть, — прочищает горло Чонгук, — без новых жертв? Хосок подозрительным взглядом окидывает друга. Такое скачущее поведение ему кажется слегка необычным, учитывая темперамент стоящего перед ним человека. Он знает историю своего названного брата. Он помнит, на какие жертвы шел Чонгук, чтобы навсегда истребить из своего сердца бесполезное чувство внутреннего беспокойства. Их знакомство произошло пять лет назад, когда Хосок был всего лишь наивным мальчишкой, имеющим небольшую, но любящую семью, в то время как у Чонгука уже тогда не было никого. Лишь сплошной холод в глазах, с идеально выточенным эмоциональным контролем. — Гук, — склоняя голову к плечу, решает развить неприятную для них обоих тему Хосок, — ты же понимаешь, что в нашей войне будут потери? — он не хочет давить, но уберечь брата от возможного внутреннего взрыва считает своей обязанностью. — Много потерь. — Я осознаю это лучше тебя, брат, — голос Чонгука становится ледяным. — К чему ты клонишь? — Хёнджин. Гук видит, как резко меняется взгляд напротив, как чужие кулаки невольно начинают сжиматься, выдавая свое неравнодушие к произнесенному имени. — Я знаю о твоих чувствах, Хо, — подходит к замолчавшему брату Гук, крепко укладывая ладонь на напрягшееся плечо. — И я не виню тебя за них, но… — смотрит прямо в глаза, — иногда мы не властны над грядущими событиями. Мы не можем их контролировать, потому что планы на наши жизни вовсе не у Бога и не у судьбы. Они в руках тех, кто эту судьбу вершит. Они, Хосок, в руках смертного человека. А смертные, порой безжалостнее, чем бесы в преисподней. — Чонгук… — Я старался готовить его к неизбежному, — продолжает свою речь Гук. — Старался воспитать в нем стержень, который позволит ему выжить, — не оправдывается, просто хочет, чтобы брат понял. — Я знаю, что ты привязан к нему, но он не создан для борьбы, — тихим голосом. — Он не сможет идти рука об руку с тобой, когда под нашими ногами разверзнется истинный ад. Хосок понимает, о чем ему сейчас говорят. Всем нутром своим черным осознает, что их общая цель, с которой они прибыли в это место, затронет многих невинных, искупает в крови и заставит харкать собственными легкими. Потери неизбежны. На войне всегда будут те, кто положит свое сердце на жертвенный алтарь ради общей победы. Но он не готов. Не готов жертвовать тем, ради кого себя самого однажды распял на кресте. — Я не привязан к нему, Чонгук, — шепотом произносит Хосок, с пониманием укладывая руку на затылок брата. — Я собственную душу ради него очернил, — прислоняется лбом к чужому лбу. — Я закопал всех, кто на его семью посмел покуситься. Я пропитался запахом смерти ради него. Поэтому я не привязан, — и тихо, доламывая зверя напротив: — Я им живу, брат. Для Чонгука мир замирает. «Ряды заклейменных ждет пополнение, Гук-и». — Он мой смысл. Мой утраченный свет. И я этот свет не потеряю, — шипят сквозь зубы. — Я простил тебя за жестокость к нему, но если однажды придет время, и ты выберешь мою жизнь, а не его, — крепче притягивают разрушающегося Гука к себе, — то я лучше пущу себе пулю в лоб, но тебя… — уже еле слышно, — тебя никогда не прощу. Чонгук молча кивает: «Я понимаю». Сжимая глаза, Хосока крепко к себе припечатывает. Его голову на грудь свою с братской любовью кладет. Эта правда для него, как взрывная волна, что неистово давит на легкие, призывая в кровавом будущем спасти из двоих… лишь одного.

***

— Зачем ты тащишь меня, как мешок с костями?! — упираясь ногами, громко возмущается Тэхен, которого насильно вытащили с улицы и теперь, как котенка, тянут в непонятном ему направлении. — Ты вообще слышишь меня? — Хватит ерепениться. Я сказал, что ты поешь, значит, поешь. — Еще раз повторяю, я буду есть, как все, в общей столовой. Алрой, пусти! — Хватит вести себя как маленький ребенок, — абсолютно спокойным, мерным голосом произносит младший Браун, игнорируя чужие попытки вырваться из его захвата. — Ты просто поешь хорошую еду, на тебя смотреть уже страшно. — Я же сказал, что не… — Помолчи! Хотя бы минуту, — грубо обрывают рычание Кима, вынужденно делая остановку. — Разве мы не друзья? Почему ты отказываешься от помощи? — сверлит недобрым взглядом Алрой разгневанное лицо напротив. — Что между нами изменилось за такой короткий срок? «Все изменилось», — подумал про себя Тэхен. — Ты связан с этим местом! — стиснув зубы, выплевывает Ким. — Я не идиот. Ты уже второй день здесь находишься и явно не ради меня, — его пульс от злости зашкаливает, того и гляди кого-нибудь на части разорвет. — Я видел тебя во дворе. Я видел, — понижает тон голоса, — как ты улыбался кровавому представлению. Ты не лучше тех, кто поощряет подобное унижение. — А я видел, как ты мило оглаживал своими нежными пальчиками лицо того зверя, — внезапно притягивают Тэхена, выбивая весь воздух из легких, — и мне твой поступок совсем не понравился. — Какая тебе разница, кого я… Закончить речь Киму нагло не позволяют, дергают за руку и, словно провинившегося раба, вновь волокут за собой, через минуту заталкивая в неизвестное помещение. У Тэхена все внутренние рецепторы напрягаются от полумрака, царящего вокруг. Дверь за спиной с громким стуком захлопывается. До слуха доносится многообещающий звук закрывающегося замка. Младший Браун не так представлял себе «дружескую» беседу, но чужие капризы вызывают лишь взвинченность и злость, что невольно склоняют к проявлению грубости. В помещении воцаряется напряженная тишина. Алрой хищным взглядом окидывает исхудалую фигуру и, прокручивая в голове, сколько всего интересного он мог бы сотворить с этим потрясающим в его глазах телом, не будь он настолько терпелив, демонстративно снимая галстук, медленным шагом начинает наступать на растерявшегося парня. Тэхен — его ад, его собственное помешательство. И прямо сейчас этот парень перед ним беспомощен и уязвим. У Кима от жадного взгляда внутри все в узел отвратный сворачивается. Ему неприятно. Ему некомфортно. Он делает шаг назад, но чужое движение в его сторону не прекращается. Он пытается сглотнуть, но сухой ком предательски застревает в горле, перекрывая всем здравым мыслям доступ к его голове. — Не зажимайся, — разрезая молчание, ласково произносит Браун, вынуждая Тэхена сделать еще несколько шагов назад. — Присаживайся, — указывает на стол за спиной младшего. — Поешь как человек, а не как собака. Потому что здесь выращивают именно собак. — Твои слова омерзительны, — в презрении морщится Тэхен, поражаясь резкой перемене характера своего некогда хорошего друга детства. Перед ним словно не человек сейчас, а злобная гарпия, вышедшая из глубин Тартара, что одним хрустом шеи возвещает о своих страшных намерениях. — Если ты не заметил, я тоже теперь одна из этих, как ты выразился: собак. — Ты никогда не будешь одним из них, — уверенно произносят. — Это теперь мой дом. — Я заберу тебя, — подходит в плотную Алрой, вынуждая Кима копчиком упереться в край дубовой поверхности. — Тебе не придется долго ждать, — тянется пальцами к бархатной коже щеки. — Я заберу тебя себе. Тэхен не ослышался, нет: тот сказал именно «себе». Его жизнь — сплошное сумасшествие. Во что может превратить человека неконтролируемое чувство собственничества? На какие такие кнопки оно нажимает, чтобы запустить несвойственные друзьям порочные мысли? — Разве мы не друзья? Не друзья. Никогда ими не были. Был лишь Тэхен, и скрывающееся в тени чужое нераспознанное безумие. — Ты рехнулся… — озадаченно шевелит губами Ким, а с пламени в чужих глазах своего внимания не сводит. — Отойди от меня, — его пугает навязчивая мысль, стоящего перед ним человека. — Тэхен. — Алрой, отойди, — откидывает чужую ладонь от своего лица, не позволяя дотронуться до себя. — Ты не в себе. — Я давно не в себе, — последний рычаг терпения висит на волоске. — Позволь касаться тебя, — Браун вновь тянется к лицу, но получает лишь отрицание. — Тэхен… — Я хочу есть. Может, уже приступим? — резко меняет тему Ким, желая поскорее избавиться от поглощающего откровения. Алрой понимает: ему дурят голову, пытаются избежать неизбежного, но не выдает своей осведомленности. Только поджав губы, безмолвно кивает и приглашает рукой выдохнувшего парня к столу. Разговор подождет.

──── ☘︎ ────

— Пошевеливаемся! Хосок с Чонгуком одновременно на звук оборачиваются. Они давно вышли из палаты под грозные обещания Гука выкинуть брата из окна, если тот не прекратит строить из себя святую Мать Терезу. И прямо сейчас с лестничного пролета второго этажа внимательно наблюдают за столпотворением, которое охрана чуть ли не пинками выдворяет на улицу. — Что происходит? — Работы во дворе, — хмурится Хосок. — Сегодня общий сбор, молодняк запрягают. — А где… — Пак — не знаю, — обрывает чужой вопрос Хо. — А Ким, — переводит говорящий взгляд на Чонгука, что неосознанно глазами ищет в толпе каштановую макушку, — его Браун забрал. — Старший? — сдержанно спрашивает Гук. — Младший. Пальцы в напряжении сжали лестничные перила. «Алрой…» Чонгук слишком хорошо знаком с этим зверем и всеми клетками своей черной души искренне, с презрением ненавидит его. Он знает, чем промышляет семейство Браунов. Какие омерзительные схемы они рисуют, набивая собственные карманы, пока чистые детские души окропляют своей кровью сообщество Черной Мальвы. Они питают систему, позволяют проклятому цветку все быстрее и яростнее разрастаться, распространяя по городу свой смердящий жестокостью, алчный аромат. — Давно? — и вновь сдержанный тон. — Еще до завтрака. Хосок все понимает, отрицать очевидное бессмысленно: каким бы безразличным ни пытался казаться его брат, но он все еще человек. А людям, как известно, свойственно испытывать тревогу, пусть даже если когда-то она была с криком задавлена. — Найди их, — бесцветным голосом произносят, — и отправь к остальным. — Э-э-э нет, брат, — поднимает руки в сдающемся жесте Хосок. — Я с самого утра ничего не жрал, поэтому сейчас, — делает акцент на последнем слове, — я иду прививать себе чувство прекрасного. — Чего? — В черный потолок иду залипать, ты со мной? — Нет, — сжимая губы, качает головой Чонгук, мысленно уже бьющий морду одной завравшейся твари. — Я найду их. На каком этаже? — Пятый.

──── ☘︎ ────

— Ты говорил, что голоден, но за двадцать минут так к еде и не притронулся, — недовольно комментирует Браун, внимательно наблюдая за отчужденным Тэхеном, что все это время упорно мурыжил вилкой один лист салата. — Пошли ко мне, — хлопает по своему бедру. — Я сам тебя покормлю, раз твои руки настолько обессилили. Ким медленно отрывает глаза от тарелки и, скептично приподнимая одну бровь, искренне пытается понять: тот над ним издевается или действительно мозги окончательно заплыли. Тэхен смотрит, как указательный палец бывшего друга в ожидании выстукивает по бедру медленный такт. Как чужой язык в предвкушении проходит по влажным губам, уже в оскале тянущимся, обещая нечто особенное на десерт. И где-то там, на внутренней чуйке, Тэхен начинает подозревать, что в мыслях у того нечто очень неладное, что невольно напрашивается на вывод: если сейчас же Ким не покинет гостевой кабинет, этим самым десертом сегодня станет он сам. — Я жду, — предупреждающе. — Мне и здесь нормально, — незаинтересованно возвращает внимание к своей нетронутой еде Тэ, а у самого перед глазами уже красным мигает:

БЕГИ. БЕГИ. БЕГИ!

Он видит, как его монстр салфетку ото рта отстраняет, как расстегивает две верхних пуговицы своей белой рубашки и, молча поднимаясь из-за стола, идет прямо к нему, глазами обещая жестокое убийство. — Не испытывай меня, — исподлобья стреляет молниями Алрой, поражаясь чужой неприкрытой упертости. — Мое терпение не безгранично, — пальцы чудовища мерно движутся по деревянной поверхности, пока его жертва в руке столовый прибор сжимает крепче. — Думаешь проглочу подобное поведение?

БЕГИ.БЕГИ. БЕГИ!

— Надеюсь, ты им подавишься. Одна фраза, и желание защищать это тело от себя самого у Алроя безвозвратно скончалось. Когда-то он уверовал, что его потребность в Тэхене порочна и неправильна. Но сейчас все гордые принципы со свистом слетают и с громким треском разбиваются о темный взгляд, в котором нет ничего, кроме нескрываемого презрения. — Я с тобой по-хорошему пытался… Тэхен не успевает понять происходящее. Не успевает осмыслить, как вилка, что он упорно сжимал, со звоном в миг вылетает из рук, а собственный стул с едким грохотом приземляется на пол. Ким чувствует боль, слабость и, спотыкаясь о собственные ноги, оказывается в плену чужих рук, что несдержанно за волосы его из-за стола выволакивают и, надламывая его внутренний стержень, окутывают цепями, вцепляясь пальцами в испуганное, растерявшееся лицо. — Тебе нравится, когда с тобой грубо обращаются, да? — давят сильнее, вызывая в сбившемся сердце очередное чувство бессилия. — Нравится, когда пытаются приручить? — Прекрати… — еле слышно. — Тогда я, — склоняются над ухом замершего Тэхена, — обязательно приручу тебя. «Ты — маленькое чудовище, Тэхен, и я сделаю все, чтобы посадить твоего зверя на цепь». Вспышки кадров безжалостно проникают в спутавшееся сознание. Его паника — это слабость, что не дает мозгу сейчас свободно дышать. Все тело от страха в секунды немеет — эта реакция неконтролируемая. Она свирепо ломает, заставляет быть игрушкой в руках каждого, кто имеет над ним хоть какую-то власть. — Приди в себя! — Тэхен руками в чужие плечи уже старательно упирается. Усилиями пытается отстранить от себя слетевшее с катушек дикое животное, но ему это действие в мгновение пресекают, перехватывая запястья до будущих синяков. Не думают, что делают больно. Боль в этом городе давно не значит ничего. Чужое дыхание обжигает подрагивающие губы Кима, а сдерживающиеся рычаги его свирепого монстра под паникующий взгляд слетают с петель. — Не делай этого, остановись, — мотает головой Тэхен. Алрой не слышит. Одним движением смахивает приборы со стола, разнося по комнате грохот разбивающейся посуды. Подхватывает Кима одной рукой за талию, насильно усаживая на поверхность. Настойчиво вклинивается между коленей вырывающегося парня и тянется к лицу, не обращая внимания на попытки младшего увернуться. — Достаточно! — стол дрожит. Тэхен морщится, дергает ногами, беспомощно отталкивает от себя старшего, но его только крепче прижимают, свободной рукой грубо фиксируя лицо в одном положении. — Не хочу! Я не хочу! — Мне плевать, что ты хочешь, — рычат сквозь зубы и жадно проводят кончиком языка по нижней губе трепыхающегося Кима, оставляя мокрый след вырвавшейся на свободу чудовищной похоти. — Я больше не стану тебя жалеть, — старший сильнее сжимает скорчившееся лицо. — Не дергайся, — этот рык беспощаден. Этот мир беспощаден. — Открой рот, — цедят под сдавленное мычание. — Ну же, впусти меня, Тэ. У Кима пот градом струится, а монстр смеется, упивается своим личным триумфом. Старший больше не церемонится, сжимает чужое горло, грубым движением пригвождая Тэхена позвоночником к жесткой поверхности: — Хочу тебя. — Не надо! Вскрик гаснет — утопает в бессилии. В его губы вгрызаются с неудержимым напором, а Киму мерещится, будто в самую душу — мертвую, разорванную, чужими руками похороненную. Алрой хочет сожрать, испить страх Тэхена до самого дна. Он кусает губы, зализывает, вновь присасывается, сильнее прижимаясь грудью к груди парня. Монстр принял свой грех и с безумием наслаждается, пока в сердце напротив по кругу разрушается мир. — Пусти! Алр… — Эти губы только мои, — маниакально цедит Браун, не позволяя младшему вырваться. — Они мои, мои. Чужой парфюм проникает Тэхену под кожу, вызывая рефлекторное чувство нахлынувшей тошноты. Унизительно, отвратно, губы огнем полыхают от покусывающих их зубов. Он не хочет их чувствовать, не хочет верить, что все это происходит именно с ним. Ким мыслями спускается в глубь, старается абстрагироваться. Пальцами ищет, копается в памяти, желает найти ту самую нить, что затмит его пытку, что позволит остаться в сознании, что не даст окончательно внутри надломиться. Горечь знакомого аромата. Ким за него, как за спасательный круг, всеми мыслями вцепляется, пытается увидеть, прочувствовать, пытается удержать. Вспышка. — Какого у меня цвета глаза? — Они темно-карие. Практически черные. Вспышка. — Ты принес бандану, чтобы раскрутить меня на секс? — Если бы мне действительно это было нужно, я бы уже взял тебя. Вспышка. — Ты получишь десять ударов. Десять ударов за человека, которого даже не знаешь. — Тогда найди вдохновение в моей боли. Чонгук не чудовище — он просто не может им быть. Чудовище — тот, кто, не взирая на стоны, губы Кима сжимает, по-скотски насилуя, и в душу без жалости своим ядом плюет. — Тэхен? — прекращая свои посягательства с непониманием цедит Алрой, замечая, что тот, не давая позволения углубить поцелуй, с закрытыми глазами превращается в куклу. — О чем ты сейчас думаешь? Не смей запираться в себе! — выплевывает сквозь злость. — На меня смотри! Тэхен глаза от приказа медленно открывает, а в них пустота, там холодная бездна, что давит, дробит, в безразличии поглощает. Там нет больше жизни, лишь страшная чернота. Алрой от такого взгляда невольно отшатывается, он видит иронию на красивом лице. Но сейчас перед ним не его помешательство — сейчас перед ним другой человек, что с еле заметной улыбкой на опухших губах обещает расплату за издевательства. — Тебе неприятно? — потерянно выдавливает из себя старший. — Тебе противно, больно, мучительно? Скажи уже, черт возьми, что-нибудь! — ему не нужен мертвец, ему нужен живой, вовлеченный Тэхен. — Мне никак. Алрой окончательно внутри разлагается. Умирает, рушится, вынуждая безумие временно отступить. Ему нужно желание, страх, ему нужно хоть что-то, но только не кукла, что покорно сдаваясь, дает его зверю рвать желанную плоть на куски. Стук в дверь. — Господин Алрой, Раймонд Гард вас ожидает. Браун, словно пуля, вылетает за дверь, смотря себе под ноги, абсолютно не замечая в коридоре уже порывающегося влететь в кабинет озлобленного Чонгука, что, кивая охране, мысленно передает приказ следовать за Алроем. Тэхен в это время лишь глаза прикрывает, сползает со стола и, облегченно подгибая негнущиеся колени, опускается на пол, придерживаясь рукой за шатающуюся поверхность. Его жизнь — это пропасть, и он беспрепятственно летит в самый низ. — Тэхен? — сквозь толщу усталости доносится до слуха знакомый голос. — Ты в порядке? — осторожным шагом входит в помещение Гук, оставляя дверь приоткрытой. Он не хочет пугать, но в глаза сразу бросаются осколки на полу, алые губы и красные пятна на дрожащих руках. — Ты говорил: война в моих костях, — игнорируя чужое беспокойство, замогильно начинает Ким. — Говорил, что она в моем сердце. Тогда почему? — тихим голосом произносит, поднимая взгляд на старшего. — Почему мои кости дробятся, а сердце… Сердце каждый раз сдается перед тем, кто оказывается сильнее. — Тэхен… — Почему ты каждый раз оказываешься на поле битвы, к которому не имеешь никакого отношения? Сейчас для Кима уже неважно, кто в этой комнате стоит перед ним: чудовище или человек. Ему безразлично на все. Потому что голова разрывается от бесконечных сражений. Ему нужна передышка, весомая причина, чтобы прямо сейчас не сброситься с этажа. Чонгук молчаливо к нему приближается, всем видом показывая, что вреда ему никакого не причинит. Садится на корточки перед затравленным парнем и, протягивая руку, также безмолвно стирает капельку крови с подрагивающей, прокушенной губы, неосознанно обволакивая чужое сознание ароматом своего собственного тела. Тэхен за его действиями сосредоточенно наблюдает, а затем без всяких лишних мыслей поднимает увитую уже выступающими синяками руку и похлопывает по полу, мысленно призывая присесть рядом с собой. — Ты не против, если я закурю? — принимая чужое приглашение, присаживается на пол Чонгук, доставая пачку сигарет. — А то последнее время нервы шалят, — хмыкает на собственный комментарий, слегка поморщившись от резкой боли. — Твои раны еще не зажили, — замечает болезненное шипение сбоку Тэхен. — О своих лучше думай, — язвительно произносит Гук, обхватывая фильтр сигареты губами, чиркает зажигалкой и, с жадностью делая первую затяжку, приближается ближе к неподвижному Киму, выдыхая вверх отравляющий едкий дым. Друг на друга вовсе не смотрят, только стену буравят, а у Чона позорно мурашки по телу отплясывают венский вальс, потому что приятно: от того, как их плечи целомудренно друг друга касаются, от того, как штормит, как ведёт его внутри. Во мраке комнаты повисает слишком длительное молчание, где на фоне глухого гула, доносящегося из окна, слышен лишь треск истлевающей сигареты. Обстановка не давит, не рождает внутреннего дискомфорта. Напротив, сейчас старший уверен: Тэхен рядом с ним ощущает себя в полной безопасности, и от этой мысли ему становится искренне хорошо. — Чонгук... — впервые за последние десять минут прерывает общее молчание осторожный голос младшего. — М? — Что ты делаешь, когда хочешь забыть о чем-то, что произошло не по твоей воле? — поворачивают голову на задумчивого Чона. — Создаю новые воспоминания, — пожимая плечами, переводит взгляд на парня старший, не давая себе времени на лишние размышления. — Какие воспоминания? — Яркие, Тэхен. — Это работает? — Работает. По крайней мере, — поджимает губы Чон, — это будет твой личный выбор, а не тот, к которому тебя принудили. Ты поймешь, что все еще свободен. — А что, если я ошибусь в своем выборе? — еле заметно качает головой младший, заползая в самую глубь ярких галактик. — Что, если буду жалеть? — Может, ты и неосторожен, особенно если это касается твоей собственной безопасности, но достаточно умен, чтобы не совершать глупые ошибки, — Чонгук неосознанно тянется пальцами к лицу младшего и аккуратно убирает за ухо упавшую на глаза волнистую прядь. — Тогда я хочу создать воспоминание, Чонгук, — Тэ делает глубокий вдох, ощущая на губах приятное тепло от чужого дыхания. — Яркое воспоминание, которое позволит моему сердцу снова дышать, но… — Но что? — Но, возможно, впоследствии уничтожит чужое. — Создай его, — уверенно произносит старший. — У каждого сердца есть отведенное время жизни. И возможно, чье-то уже подходит к концу. — А что, если… — Без если. — Но.. — Тэхен, — хватают младшего за подбородок, вынуждая смотреть исключительно на себя, — просто сделай это. Никогда не оттягивай с принятием решения. Потому что смерть — не всегда плохо. Иногда, — делает задумчивую паузу Гук, — она может стать для кого-то спасением. «Я. Убил. Свою мать». Тэхен услышал громкий подтекст в последней фразе, произнесенной с такой немой печалью, что в собственной груди заболело. Прямо сейчас ему вновь открывали сердце, откровенно рассказывая о прошлом без четких дат и утраченных имен. Порой люди не способны подробно передать свою боль на словах, но и сдерживать ее в себе не в состоянии. Ким не знал, почему старший решил поделиться своим бременем именно с ним, с человеком, которого знал не дольше, чем незнакомца на улице. Было ли дело в наивном доверии или в стойкой убежденности, что Тэхену глубоко наплевать на чужие тернии, и потому он никому ни о чем не разболтает, Ким не знал. Но Чонгук и правда с ним делился своей историей — делился своеобразно, метафорически, ненавязчиво. С одной стороны, говорил о себе, а с другой — нет. А Ким слушал. Читал между строк. Понимал. Внутри внезапно что-то торкнуло, словно маленький моторчик завелся где-то внизу живота. Чонгук неожиданным образом показался Тэхену таким… привлекательным. Гораздо привлекательнее, чем при первой встрече. Он был умен, бесспорно образован, хорошо сложен, обладал качествами сильного человека, не сломавшегося под тяжестью времени. Прямо в это мгновение Чонгук ему кого-то очень сильно напоминал, но Тэ не мог вспомнить: кого. Безрассудство… Но Киму до покалывания в пальцах захотелось Чона обнять. Смотря на красивое лицо, на подрагивающие скулы, на губы, так абсурдно и маниакально манившие сейчас, младший терялся в своих противоречивых ощущениях. Собственные губы все еще помнили вкус насилия, но вместе с тем испытывали сейчас неконтролируемую потребность прикоснуться к другим — более теплым, по-настоящему магнетическим и… безопасным. Это странное, никогда до этого не испытываемое Тэхеном чувство разливалось по телу теплом, нагревало ладони, притупляя боль в пульсирующем запястье. Человек, сидящий рядом с ним, с самого начала знакомства проявляющий пусть и грубоватую, но все же бескорыстную заботу, казался Киму по-своему уникальным, живым и правильным, невзирая на телесные шрамы, несгибаемый характер и поступки, за которые небо вряд ли Чонгука простит. Он казался ему совершенным настолько, насколько может быть совершенным человек в их несовершенном мире. Без идеализирования, без наивных иллюзий, без оправданий. «Я хочу создать воспоминание, Чонгук. Яркое воспоминание, которое позволит моему сердцу снова дышать». Быть может, этот день все же станет особенным? — Поцелуй меня, — осознанным шепотом произносит Ким, без тени сомнения, глаза в глаза. — По-настоящему. — Чонгук перестает дышать. — Так, как если бы любил меня.