На руинах твоего имени

Хосок, вжимая под собой парня щекой в постель, делает последний грубый толчок и с протяжным мычанием изливается внутрь. Ощущая, как легкость и тепло проносятся по собственному телу, как напряжение в мышцах превращается в воздушную приятную усталость, падает лбом на чужую влажную макушку и оставляет благодарный, еле уловимый поцелуй в кромку волос. Звучно выдыхает и, медленно вытаскивая член с наполненным презервативом, валится на спину рядом с затихшим Хёнджином. Хван, обессиленно моргая ресницами, глубоко дышит и смотрит на высоко вздымающуюся грудь старшего. Не улыбается, не тянется ближе, чтобы примкнуть к чужому боку. Лишь сглатывает, чувствуя, словно пульсирующее горло набили жесткими колючками. Ему обидно, неприятно: собственное возбуждение осталось без внимания, так и не дождавшись своей кульминации. Его не любили, не проявляли нежности. Его драли, имели, как шлюху, чьи потребности и желания — пустое место. Хочется задать вопрос: «за что?». Но он молчит и гасит подступающую влагу в глазах посредством тихого выдоха через нос. С красными следами на запястьях аккуратно приподнимается на дрожащих руках, морщится от дискомфорта в заднем проходе и под безучастный прикрытый взгляд Чона принимает сидячее положение, свешивая ноги с кровати. — Ты как? — слышится усталый голос за спиной, и Хёнджин немо дергает уголком губ, понимая, что вопрос задан скорее из вежливости, чем из искренней заинтересованности. — Я в душ. Хосок приоткрывает один глаз, наблюдая за парнем, тяжело поднимающимся с постели и начинающим неспешно перебирать стопами по полу. В чужих ногах заметна мышечная дрожь. Старший оглядывает обнаженного Хвана с пят до головы, затем вновь скользит оценивающим взглядом вниз вдоль идеально ровного позвоночника и останавливается на обнаженных половинках, на которых красуются ярко-выраженные ожоги от его пальцев. — Извини. Я был груб, — пресно произносит Чон, но в ответ получает лишь мягкий хлопок двери. Хёнджин, ежась от прохлады, включает свет в небольшом помещении, подходит к стене, к которой прикреплен верхний душ, и, все еще сдерживая позывы завыть в голос, выкручивает вентили холодной и горячей подачи на всю мощность. И не важно, что здешний напор воды оставляет желать лучшего. В нос сразу бросается металлически-ржавый запах, слух привычно улавливает шум трясущихся водосточных труб, а в сетчатую дыру в полу уже во всю ускользают светло-коричневые лужи. Хван ожидает где-то с минуту, пока не сольются первые слои ржавчины, и когда цвет воды начинает постепенно приобретать более-менее прозрачный вид, встает под струи, тут же покрываясь мурашками от температурного контраста. Он прикрывает глаза, подставляя лицо под горячий поток, и стоит, не двигаясь, позволяя тянущим в теле мышцам получить дозу приятного расслабления. Челюсть сводит от обиды, в груди все вибрирует и просится издать дикий крик. Но Хван молчит, проглатывает напряжение, разрастающееся в горле. Хочется присесть, так как ноги напоминают трясущееся желе, но вокруг только стены и алюминиевая раковина с подвесным поцарапанным зеркалом. — Джин-и, ты в порядке? — Хосок делает два стука в дверь и прислушивается к звукам по ту сторону. — Можно мне войти? В ответ на ожидаемое молчание старший прислоняется лбом к двери. Испытывая досадное чувство вины, делает еще несколько выразительных стуков, но слышит неизменную тишину. Постыло выдыхает, вновь заносит кулак над поверхностью двери и, сжимая глаза, силой воли останавливает себя: его не хотят видеть, не хотят слушать. Чон и сам бы хотел исчезнуть подобно воздуху, но, к сожалению, состоит из плоти, крови и костей. Потому, перед тем, как развернуться и пойти в душ в соседней комнате, произносит более тихо: — Прости меня. Все, что он может сказать. Все, на что способно теперь его сердце. Водяной пар постепенно заполняет слабоосвещенное пространство, скрывая в облачных сгустках болезненные отметины на чужой коже, пока соленые скромные капли, срывающиеся с уголков глаз, незаметно смешиваются с пресными ручьями на щеках и утекают в водосток неприятными воспоминаниями. Хёнджин представляет, как они, закручиваясь в спирали, уходят глубоко под землю, навсегда покидая его мысли. «Прости меня». Короткая бесцветная фраза, за четыре месяца ставшая для него уже привычной.

***

Броневик движется по безлюдным улицам, где долгий пейзаж из почерневших домов через полчаса начинает сменяться извилистой грунтовой дорогой, ведущей к вершине возвышающегося над Веатоном склона. На первом пропускном пункте машина останавливается перед шлагбаумом. Водитель высовывается из окна и начинает беседовать с вооруженными мужчинами, охраняющими территорию. Вокруг холмистая местность, покрытая скальной породой, среди которой не увидеть ни одного дерева. Над головой посеревшее небо, будто сотканное из пепла, а в воздухе четкий запах гари, поднимающийся с улиц полуразрушенного города. Когда допрос подходит к концу, водитель с усмешкой кивает себе за спину, указывая на пойманную золотую рыбку, лежащую без движения, и охрана, заглянув в кабину, передает по рации людям на втором пропускном пункте, что «все чисто». — Проезжайте. — Спасибо, друг. Отсалютовав улыбкой, водитель жмет на газ и проезжает под поднявшимся препятствием. — Рассчитываю на повышение, — скалится наемник, сидящий на пассажирском сидении. — Или, как минимум, на достойное вознаграждение, — потирает пальцы между собой, намекая на приличную денежную сумму. — Я бы на твоем месте губу не раскатывал. Мы только получили местечко в штабе, так что держи свою наглость при себе, чтобы в шею не погнали. Тем более вероятно, все лавры достанутся доносчику. — Этому наркоше? Не смеши, — скептично отмахиваются от слов напарника. — От него избавятся, как только он перестанет быть полезным. — Возможно, ты и пра-ав. Слушай, проверь: все ли в отрубе? Наемник на пассажирском согласно кивает и оборачивается через плечо. Поверхностно проходится прищуренным взглядом по каждому из парней, чьи ноги связаны крепкой веревкой, и, не отследив никакого движения, усаживается поудобнее, возвращая внимание на дорогу: — Все в ажуре. Джин лежит на боку, вслушивается в чужие разговоры и, пытаясь совладать с эмоциями, сжимает незаметно кулаки. Мэйсон давно предупреждал о рисках касаемо Бомонта. Не раз говорил о том, что сохранение жизни бывшего лидера может обернуться большой ошибкой для них всех. Но никто его не слушал. Он обладал той самой тонкой чуйкой, которая всегда оправдывалась на деле. «Но крысы… Крысы могли просто затаиться». Мэй эту крысу чувствовал кожей. Сокджину кажется, словно по груди несколько раз проехали танковой гусеничной лентой и оставили от него кровавую кашеобразную массу. Оставили прямо там, где последний оцепеневший взгляд друга, где вместо голоса Мэйсона отныне только мертвая тишина, которая больше не прекратится: не будет привычных громких шуток, не будет сигареты, выкуренной на двоих, не будет обдувающего ветерка из окна пикапа. Ким чувствует, как зубы и подбородок начинают дрожать от того, насколько невыносимо. Он прикрывает глаза, сжимая веки, и представляет, как распахивает рот в неистовом крике. Крике, который не слышит сейчас никто, кроме него. Горло напрягается, как струна, но с подрагивающих губ не слетает ни единого звука. Когда человек теряет кого-то близкого, принято считать, что он испытывает боль от утраты. Но Сокджин уверен, это не боль. То, что он чувствует — не боль! Это что-то пустое, холодное и одинокое. Словно в один из обычных дней ты привычно вышел на улицу и, растерянно оглянувшись по сторонам, осознал, что вокруг тебя больше нет людей. Ты стоишь совсем один посреди угасающего мира и наблюдаешь за тем, как на твоих глазах исчезают все цвета, запахи и звуки. Становится тихо, как в могиле, а ты живешь. Ты все еще живешь!.. Понимаете? Это не боль. Это… не она. Его мягко и тихо несколько раз пинают в подошву носком ботинка, и Джин с учащенно вздымающейся грудью выплывает на поверхность, понимая, что он не единственный, кто большую часть дороги находился в сознании. Намджун, привлекший внимание старшего брата, поигрывает скулами и, бросая говорящий взгляд в сторону водительского кресла, осторожно и медленно начинает вытаскивать собственный ремень из шлевок. Удерживая на прицеле внимания затылок наемщика, Джун наматывает один конец ремня на ладонь и медленной гусеницей ползет к старшему вперед ногами. Глаза Нама заплыли влажной красной пеленой, ресницы склеились, а выступившие жилы на горле перетянуты немыми слезами, уходящими лишь в глубину. Сейчас не время и не место для безутешной скорби, ведь четверо еще живы и все еще способны закончить начатое. Когда ботинки достигают груди Джина, тот, сглатывая, начинает развязывать ноги брата, в то время как Намджун торопливо развязывает его. Последний узел Сокджину дается с трудом, но через пару мгновений он все же распускает затянутую пеньковую веревку и забирает ее себе, следом так же, как и брат, обматывая вокруг своей ладони. Позади ощущается еще одно явное шевеление. Юнги промаргивается, морщится от головной боли, ощущая, словно собственный череп разваливается по частям. Фокусирует размытый взгляд на пространстве в кабине и, когда опускает слезящиеся глаза вниз, замечает, как Нам, тут же прикладывая палец к своим губам, умоляет его не издавать ни звука. — Чад, останови. Отлить хочу, — доносится с пассажирского. — В штаны ссы. — Ну останови, по-братски. Водитель сквозь зубы матерится и глушит мотор. Пока довольный напарник вылезает из салона и на ходу расстегивает ширинку, Чад тянется к пачке сигарет. Вытаскивает одну и, зажимая папиросу меж губ, похлопывает себя по нагрудным карманам в поиске зажигалки. Психует, когда не находит, и, вручную отодвигая правое стекло в сторону, орет в окно, стреляя взглядом в спину мужчины, уже пускающего желтые струи на камень: — Ты мою зажигалку спиздил, урюк?! — Дай поссать, а! — Блять… Чад нажимает на ручку двери, намереваясь собственными ногами подойти к этому недоразумению и подкурить сигарету уже на воздухе. Но планы резко меняются, и единственным желанием мужчины становится только сделать глубокий вдох, когда горло плотно перетягивается жесткой колючей веревкой, а веки судорожно сжимаются от дьявольски болезненного удушья. Он хрипит, пытается ухватиться пальцами за удавку, со всей ненавистью сейчас вдавливающуюся в его кожу, дергает ногами, ударяясь коленями о руль, но активных трепыханий, разносящихся по салону, на улице не слышно. Напарник, по-прежнему стоящий к нему спиной, неизменно посвистывает себе что-то под нос, усмехаясь тому, сколько жидкости накопилось в его мочевом пузыре. — Бл-я-я, как приперло-то, — резко морщится, прикладывая ладонь к бурлящему животу. — Я отойду подальше, живот скрутило! — и не оборачиваясь, начинает движение в сторону высоких осколков скалы. Чаду хочется прокричать: «Нет-нет! Вернись, сукин сын!». Но все, что он может, это, будучи вжатым в тканевую обивку, истерически дрыгаться всем телом и сквозь нарастающий свист в ушах слушать чужое натуженное рычание. — За Мэя, сука! — Джин упирается коленом в водительское кресло и, кроша собственные зубы, продолжает натягивать на себя перекинутую через сиденье веревку, в мыслях желая отсечь канатом чужую башку, пока находящийся под боком Намджун поспешно перелезает вперед. Гиена с выпученными, залитыми кровью глазами впивается пальцами в ткань его куртки на плече, но Джун, сбрасывая их с себя, подобно мусору, кивает брату и резким движением открывает дверь. Спрыгивает на землю, крепче наматывая ремень на ладонь, и делает уверенные шаги в сторону второй скрывшейся за камнем мрази, что подохнет соответственно своему образу жизни. На правой ушной раковине корочкой застыла кровь, и ухо почти не слышит. Но Наму до поврежденной барабанной перепонки нет никакого дела. Достаточно того, что он просто жив. Ведь сегодня одному из них не досталось даже этого. — Гас-и-и ег-о-о уж-е-е! Чонгуку, тяжело открывающему глаза, по-прежнему голоса слышатся размытыми. — Жив-у-учая п-а-адл-а-а! Он, отрывая щеку от прохладной поверхности, предпринимает первую попытку опереться на руки, но локти предательски подкашиваются, он лбом ударяется об пол. Перед глазами ни кабина болотного цвета, ни Юнги, помогающий Джину натягивать уже выскальзывающую из рук веревку, перед ним — окровавленное лицо Мэйсона. — Гук, — присаживаются перед Чоном на корточки и тянут губы в теплой улыбке. Ему мерещится, как ледяные пальцы проходятся по его волосам, а над ухом скользит пронзительный шепот: — Забери мое тело домой. Осознание прошибает меньше чем за секунду, когда рука в непонимании начинает тянуться к мертвенно-бледному лицу друга, но чужой образ растворяется в воздухе, просачиваясь белой дымкой сквозь дрогнувшие пальцы. Глаза растерянно бегают по пустоте, а память подбрасывает последние отрывки перед неожиданным взрывом. Все недавние события выстраиваются в первоначальную цепочку и вместе с тем разрывают что-то хрупкое внутри, до чего снаряд не смог дотянуться. Это вовсе не боль. Это нечто пострашнее. Он упирается лбом в пол и, царапая поверхность ногтями, сжимает веки от чувства вины, распирающего грудную клетку. Мэйсон — не первая жертва и не последняя, но для Чонгука ставшая одной из самых невосполнимых. Всегда грустно, когда люди погибают, но куда невыносимее, когда в их числе оказывается именно твой близкий человек. Ты никому не сочувствуешь и не выказываешь соболезнований, потому что утрата смертоносной лавиной проходится уже именно по тебе. Сердце лидера — его народ. Но от этого сердца, вероятно, совсем скоро ничего не останется. Чон еще несколько секунд просто лежит, а затем усилием воли начинает медленно тащить свое ноющее тело наверх, опираясь на ладони. Не поднимая головы, садится на пятки и со сгорбленной спиной сжимает кулаки на бедрах. Ему нужно время, чтобы свыкнуться с потерей, но этого времени ни у кого из них нет. У него нет права впадать в отчаяние, нет разрешения на внутреннюю тоску или скорбь. В его руках сосредоточена власть, которую он никогда не хотел иметь. На его плечи возложена большая ответственность, от тяжести которой собственный позвоночник уже пошел трещинами. В его имени люди видят свой живительный источник и черпают для себя силу, но… где же брать силы ему самому? Джин, тяжело выдохнув, наконец оседает на корточки, держа трясущиеся руки ладонями вверх. Раны от веревки горят и кровоточат, но злость притупляет болезненные ощущения. — Надо замотать чем-то, — загнанно дышит Юнги и ищет взглядом аптечку, которая предусмотрена в каждой из подобных машин. — Не надо. Нормально все, — в ответ отмахивается Сокджин и переводит тревожное внимание на Чона, что, пошатываясь, поднимается на ноги. — Гук, ты как? Цел? Чонгук не отвечает, лишь кивает и подходит к сиденью. Под нахмуренные взгляды друзей прикладывает два пальца к покрасневшей от удушья шее и, прощупывая пульс, сощуривает в задумчивости глаза. На лице ни единой эмоции, что выдавала бы его обливающееся кровью сердце. Он прячет свою тоску по погибшему другу так глубоко, что, кажется, даже Богу теперь ее не увидеть. Друзья смотрят на него и не понимают: тот так крепко держится или еще не понял, что произошло? А в голове Чонгука уже во всю крутятся точки пропускных пунктов, участки с действующим видеонаблюдением, внешние и внутренние схемы штаба. Память работает на всем своем максимуме, подобно гиду гуляя с Чонгуком за руку по дорогам, находящимся под бдительным надзором Черной Мальвы. Жизнь вероломна, но справедлива. Потому, забрав одну ценную жизнь, в обмен на нее протягивает Чону ржавый ключ от всех ранее закрытых перед ним дверей. Рождая новый план в его голове, она дает ему последний шанс поменять исход текущих событий. — Надо его раздеть, — кивает на труп Чонгук. Сидя на корточках со спущенными штанами, мужчина слышит шорканье за своей спиной и, ошибочно думая на напарника, недовольно плюется сквозь зубы: — Сука, ты серьезно?! — А ты сомневаешься? Тембр другой. Абсолютно не похожий на голос Чада — более мягкий, но при этом будто бы лишенный жизни. Гиена не успевает толком сориентироваться, как на шею накидывается кожаная петля, одним рывком пережимающая натянутые голосовые связки. Намджун затягивает ремень сильнее и спиной валит хрипящего человека на землю. Сухая почва кусками вылетает из-под подошвы дергающихся ног. В потасовке черные штаны с трусами сползают до щиколоток, окончательно лишая возможности подняться и дать отпор. Наемник с побагровевшим лицом и болтающимся из стороны в сторону вялым членом в течение четырех минут извивается, как уж, пытаясь пальцами отодрать от себя удавку. Наконец целостность хрящевых колец трахеи нарушается, и тот, на последнем издыхании вытаращив глаза, ожидаемо испражняется под себя. Ким морщится от омерзения, но не останавливается. Пусть эта мразь подохнет именно так — достойно своему существованию. Подохнет в куче собственного смердящего дерьма. — За Мэя, гнида.

***

Джон Браун поправляет на себе пиджак, слегка оттягивает узел галстука из-за внезапно охватившей все тело духоты и, помедлив минуту, выходит из автомобиля, приказывая водителю оставаться внутри. За спиной, приблизительно в километре, величественно возвышается стена города. Впереди раскинулся обширный лагерь неприятеля. На высохшем пустыре расположены сотни палаток, между которых снуют черные силуэты. Браун поднимает лицо к небу, делает глубокий вдох и начинает движение в сторону неожиданно прибывших «гостей». — Кто? — преграждают ему путь рукой. Джон смотрит в глаза стоящему перед ним мужчине, у которого лицо полностью скрыто черной тканью, и внутренне передергивается, потому как в этом мертвом взгляде ничего невозможно прочесть. — Джон Браун — Кто? — вновь повторяют вопрос, и Браун не совсем понимает, что именно от него требуют, но, прищурив глаза, все-таки отвечает: — Я представляю интересы Мэра. — Мэра? — заклейменный склоняет голову к плечу и произносит с такой интонацией, будто перед ним стоит шут. Под дрогнувший взгляд обнажает из ножен катану, делает два предупреждающих шага навстречу и вжимает конец лезвия в область чужого живота, начиная, будто шипящая змея, медленно и опасно двигаться вверх вдоль груди. Браун тяжело дышит, думая, что сейчас его вспорют, как свинью, и выпустят наружу свернувшиеся от стресса кишки. Но лезвие только насмешливо достигает ворота и одним коротким движением рассекает шелковую петлю, заставляя галстук упасть на землю. — Если вы всего лишь посыльный, зачем так вырядились? Или думали, вас здесь встретят по одежке? — Это мой привычный вид, — цедит сквозь зубы Браун, когда чувствует, как его подбородок поднимают кончиком лезвия. — Да пропусти его уже! — слышится насмешливый хрипловатый голос со стороны одной из палаток, и катана в одно мгновение погружается в ножны, а заклейменный послушно отступает назад. Его движения быстрые, выдрессированные, запрограммированные на незамедлительное исполнение приказов. Джон ощущает капельку пота, стекающую по затылку, и, когда видит приглашающе вытянутую руку заклейменного, кивает тому в фальшиво-благодарной улыбке. Он наступает на собственный, валяющийся под ногами галстук и начинает шагать к лагерю, неприятно ежась от чужого взгляда, упирающегося в его спину. Чем ближе он становится к предводителю, сидящему возле небольшого костра в окружении своей стаи, тем сильнее усиливается аромат дыма и жареного мяса с уже подрумянившейся корочкой и капающим с вертела жиром. — Присаживайся, — гостеприимно указывают Брауну на полено. — С чем пришел ко мне? В чужом голосе абсолютный покой, за которым проглядываются жалкие крохи снисходительности. Темно-карий взгляд, устремленный на Джона, совершенно обычный, он сказал бы даже «человеческий». Нет никакой дьявольщины или четко выраженной жестокости, о которой столько ходило легенд. Страх всегда кажется ужасным до тех пор, пока ты не сталкиваешься с ним лицом к лицу. С момента их последнего пришествия прошло почти двадцать лет, и Браун надеется, что, придя сегодня к общему компромиссу, заклейменные покинут границы города на такой же срок, а быть может, и навсегда, если удастся заключить новое пожизненное соглашение. По рукам, держащим палку, которой толкают тлеющие угли, Джон делает для себя вывод, что сидящему рядом около сорока лет. Лицо мужчины скрыто за маской дзукин, волосы спрятаны под куском черной ткани фукумэн, из-за чего чужие черты и эмоции определить становится невозможно. — Мы понимаем, что часть нашей с вами сделки была нарушена: задержки в поставке мальчиков и… — Задержки? — прерывают Брауна на полуслове, от чего он несколько теряется, в непонимании хлопая глазами. — По-вашему, шесть месяцев подряд — это задержка? — Поверьте, мы уже устранили человека, по вине которого вы испытали столь неприятные неудобства. — Да, я читал доклад, — Агулар поднимается на ноги, возвышаясь тенью над в миг сжавшимся мужчиной. — Ким Джиху — это имя я запомнил. — Тогда, вероятно, вы понимаете: это не наша вина. Мы отправляли товар в указанные вами сроки, но до последнего не могли предположить, что его перехватывают. И вы почему-то молчали… — Хотите переложить ответственность за свою ошибку на меня? Агулар склоняет голову к плечу и, делая пару шагов, встает за спину Брауна, следом опуская ладони на чужие вздрогнувшие плечи. Люди в масках в предупреждении кладут пальцы на рукояти своих катан. Воздух наполняется тяжелой душащей атмосферой, а Джон только сглатывает, не в силах пошелохнуться под гнетом чужого тихого голоса: — Лидер отвечает за своих людей: за их победы и за их промахи. Если лидер не способен контролировать действия своих подчиненных, то он всего лишь жалкое подобие власти, где корона на его голове — дешевый кусок железа, — пальцы попеременно постукивают по плечам, и с каждым новым стуком у Брауна екает сердце. — Ты пришел ко мне от имени человека, что не в силах вовремя переломить хребет тем, кто находится ниже его по статусу. Говоришь мне от его имени, что устранили Ким Джиху-у, но, насколько мне известно, его приспешники, участвовавшие в заговоре против вас, так и не понесли наказание. Человек, от чьего имени ты здесь распинаешься, слаб и ничтожен не только в моих глазах, но и в глазах своих людей. Он не способен даже погасить бунт, от которого уже несколько месяцев дымом несет за версту. Поэтому я не хочу слушать его мысли. Давай лучше послушаем твои. Брауну мерещится, как на его глотке затягивают металлическую проволоку и давят со всей силы, перекрывая кислород, когда с чужих губ срывается неожиданный вопрос: — Где птенец, ранее помогающий Ким Джиху? Где парень по имени Чон Чонгук? Предводитель по слогам произносит, выкручивает чужие натянутые нервы. Это имя для него особенное. Агулар долгие годы на языке с усладой его смаковал, мечтая однажды вновь столкнуться с этим ярко-серым взглядом в обрамлении черных ресниц. Мечтал этого особенного птенца в свое распоряжение получить, чтобы сделать своим беспроигрышным продолжением — лучшим приемником. Первый раз он его еще ребенком увидел, когда Гард с мальчиком прибыли в Трард по поручению верхушки. И уже тогда предводитель заклейменных понял, что в сердце юноши кипят качества лидерства, которые невозможно приобрести. С ними можно только родиться. — Он… — Что он? — Агулар склоняется к блеющей овце ближе и, крепче сжимая ладони на чужих плечах, заставляет Брауна под силой своего веса сгорбиться в спине сильнее. — Он — зачинщик бунта и лидер Двойного Дна. Мы не можем его поймать. Над ухом мужчины в ответ на его слова проносится неожиданно громкий смешок, и тяжесть с плеч тут же исчезает. — А хочешь, я скажу тебе, почему вы не можете его поймать? — присаживаются уже на корточки перед мужчиной, и Джон замечает в хищных глазах напротив искру необъяснимой гордости. — По той же причине, почему не смогли поймать и тогда, когда они вместе с Джиху отпускали мой товар на свободу и заменяли его клетками с голубями. В первый раз, когда я это увидел, подумал: шутки у вас такие своеобразные. Стерпе-ел, потому как стало любопытно. Но когда ситуация повторилась, понял, что среди вас еще остались бесстрашные люди. Смекаешь? Среди вас, кучки дрожащих отбросов, остались те, кто ни при каких обстоятельствах не приклонит колени, потому что обладают смекалкой, острым умом и смелостью, которой нет ни в ком из вас. — Он всего лишь мальчишка, — с нарастающей злостью цедит Браун, покорно принявший унизительный словесный плевок в лицо. — Каким бы смелым он ни был, у него не хватит сил довести свое дело до конца. А если вы встанете на нашу сторону, то считайте, бунт будет прекращен за один день, и поставки возобновятся. — А зачем мне вставать на вашу сторону? — снисходительно хмыкает Агулар. — Мне проще взять все в свои руки и обосноваться в этом городе, устанавливая собственные правила. Зачем мне Черная Мальва? — Все эти годы вас не интересовал город. Зачем вам жертвовать своими людьми? Вы пришли, чтобы забрать свое, и мы отдадим вам это. Даже сверху подкинем, если пожелаете. Вокруг становится слишком тихо. Слышатся лишь искры, отлетающие от костра, и дуновение прохладного ветра. Задумчиво-прищуренный взгляд предводителя оценивающе гуляет по серьезному лицу Брауна, что сидит все на том же полене, не двигаясь. Наконец Агулар поднимается на ноги и, поворачиваясь спиной к посланнику, через плечо произносит: — Приведите ко мне мальчишку. Времени у вас немного. Не увижу этого птенца, стоящим передо мной, в этом городе не останется ни одного лидера. Как и не останется самого́ города.

***

— Они на нем не застегиваются! — Джин психует и пыхтит, пытаясь натянуть на труп штаны Чонгука, в то время как Чон, минутами ранее надевший чужую форму, заводит мотор броневика. — Жирная свинья, бл-я-ять, — Ким тужится изо всех сил, почти вдевая пуговицу в петельку. — Это левый ботинок! — не менее агрессивно цедит Юнги, наблюдая за неумелыми руками Намджуна, что надевает обувь убитому мужчине не на ту ногу. — Ты слышишь? Говорю, левый, блять! — Пуговица вылетит к чертям и отстрелит кому-нибудь глаз! — негодования Джина все еще не смолкают. Чонгук, на фоне гвалта, играет скулами и стартует с места, заставляя пыль облаком вылететь из-под шин. — Нам, посмотри: что у нас есть? — кидает Чон, не отрываясь от дороги. Намджун со словами, адресованными Шуге: «Заебал, сам делай!», подползает к двум деревянным ящикам и, открывая их, начинает взглядом считать количество боеприпасов. — Двенадцать дымовых гранат. Шесть автоматов. Запас патронов повышенной пробиваемости. Пестик с глушителем и еще какая-то хуйня. — Никого не смущает, что нас в машине на момент первого пропускного пункта было шестеро, а теперь только пятеро? — задает логичный вопрос Мин, и Чонгук, бросив мимолетный взгляд в зеркало заднего вида, отвечает абсолютно просто: — Не смущает. Возьмем одного на следующем пункте. — Я чую, как наши задницы горят, — бормочет себе под нос Джун, ощущая, насколько сейчас расшатаны у всех нервы. — Сними штаны и приложи жопу к боеприпасам, они тебя охладят, — не удерживается от шуточки Шуга, после чего получает убивающий взгляд. Дорога не кажется длинной. Когда внутри все колотится и дрожит, время ускоряется в миллионы раз. Когда адреналин подскакивает выше Эвереста, человек не замечает ничего, кроме собственных ощущений. Руки каждого подрагивают от страха и предвкушения. Хочется поскорее начать реализовывать обговоренный план, чтобы побыстрее все закончилось. Педаль газа вжимается в пол, разнося по безжизненной округе звуки быстро движущейся машины. — Готовимся! Кидает через плечо Чон и натягивает на лицо черную маску, когда впереди начинает виднеться ручной шлагбаум с двумя наемниками, вышагивающими вдоль него. Один из мужчин прищуривается, находя подозрительным слишком быстрое движение в их сторону, и, делая несколько шагов вперед, выставляет руку в жесте, призывающим остановиться. Но броневик не замедляется, а только больше набирает скорость, намеренно идя на таран. Серые глаза прицельны, холодны и решительны. — Выкуси, тварь, — шипит Чонгук и вдавливает педаль до упора. Металлическое препятствие под силой столкновения сносит к чертям, заставляя наемников в испуге отпрыгнуть в сторону и мордами проехаться по земле. Шлагбаум самостоятельным куском железа отлетает в направлении охранной будки. Машина резко тормозит. Задние бронированные двери распахиваются с ноги. Наемники хватаются за автоматы и, перевернувшись на спину, начинают хаотично палить в цель, которую не видят из-за дымовой гранаты, брошенной заблаговременно. Джин и Намджун с оружием в руках прячутся за дверьми, периодически отправляя дозу пуль в сторону противника. Юнги, кинув в руки Чонгука оружие, перелезает на переднее сидение и вместе с ним выползает на улицу через водительскую дверь. Пока два брата отвлекают залп выстрелов на себя, Чон и Шуга мелкими осторожными перебежками движутся сквозь дым в направлении будки, осторожно пригибаясь в спине. — Этот мой! Произносит Юнги, зацепив сфокусированным взглядом еле шевельнувшуюся голову противника, и только думает нажать на курок, как неожиданно для самого себя делает один нелепый шаг назад. Затем еще один. И под оцепеневшим взглядом друга просто падает. Летит навзничь, ударяясь со всей силы затылком о землю. До слуха доносится «Шу-уга!» — и два уверенных выстрела, отправляющих ползущую тушу наемника на тот свет. Грудь горит, буквально пылает огнем, собственные ребра будто прорывают кожу. Нечто острое давит в самый центр грудной клетки с такой силой, что ни двинуться, ни вздохнуть. Хочется пальцами выдрать инородный металл из своего тела, но больно настолько, что даже руки отказываются слушаться. — Сейчас, дружище, сейчас… — Чонгук бросается на колени перед подстреленным другом и начинает торопливо расстегивать ремни чужого бронежилета. — Гасите последнего! — надрывая глотку, кричит Чон братьям и, полностью снимая защиту через голову Мина, начинает тащить его за шиворот по земле в сторону входа в будку. — Сейчас полегчает, сейчас, — Чонгук распахивает дверь и вместе с тяжело дышащим парнем проникает внутрь. В глаза сразу бросаются два монитора с передачей изображения с камер и огромное количество кнопок, в которых он ничего не понимает. Он осторожно укладывает Юнги на пол и ударяет того слегка по щекам, чтобы пришел в себя: — Ты как? Эй, ты как?! — Чон прислоняет ухо к чужим губам и облегчённо выдыхает, когда слышит в ответ хрипловатый, прерывистый смешок: — Так, словно в меня бык врезался, — Юнги морщится, понимая, что каждое движение причиняет жуткую боль. По всей области груди медленно расплывается розовое пятно, что совсем скоро приобретет цвет обширной гематомы. — Твою ж мать, — посмеивается над своим состоянием Мин и осекается, когда от смеха вновь ощущает боль. — Вот дерьмо… — Че случилось?! — залетает с бешеными глазами Намджун, а следом за ним такой же встревоженный Джин. Их пальцы дрожат, грудь вздымается в одном эмоционально быстром ритме. — Ранен?! — Нет, — устало плюхаясь на пол, отвечает за друга Чонгук. — Ребра сломаны. — Вот сра-а-а-нь, — постыло выдыхает Джин, зачесывая волосы назад. — Огорчен, что меня не грохнули? — с юмором приподнимает бровь Юнги, получая на свою плоскую шутку злобное: — Заткнись и лежи смирно! Тесное помещение погружается в тишину. Каждый думает, что им теперь делать дальше. Чонгук тянется к карману, где привычно всегда лежали сигареты, но вспоминает, что на нем чужая форма, и, плюнув на такую досаду, поднимается на ноги, переводя внимание на сложносоставную систему управления. С подобным ему еще сталкиваться не приходилось: компьютеры, мышки, мониторы, кнопки — слишком сложно для человека, никогда не имевшего с этим дела. Чонгук рандомно щелкает мышкой, и пейзаж квадратиков на экране сменяется. Он делает еще несколько бездумных щелчков и, вглядываясь максимально близко в живые картинки, кивает сам себе, произнося вывод в слух: — Как я и думал: на блокпостах камер нет, но периметр штаба, как под всевидящим оком. Нам нужно связаться с нашими. — Я свяжусь, — подрывается Мин и тут же болезненно рычит, все еще не привыкнув к своему нынешнему положению. — Извини, друг. Но ты теперь вне игры, — произносит Намджун, опираясь на здравомыслие. — Черта с два! Я все еще жив, а значит полезен. Не надо сбрасывать меня со счетов! — в Юнги кипит раздражение и обида, что его решают выкинуть из дела, как лишнюю, непригодную деталь. — Действуем по тому же плану. Только я останусь здесь и попробую выйти на нашу частоту. Свяжусь с ребятами, реализую подмогу со спины. — Ты не останешься здесь один! — парирует Джин. — Так и сделаем, — четко произносит Чонгук, и удивленные взгляды братьев резко устремляются на него. — Юнги, ты наденешь форму одного из тех, кого мы сегодня грохнули, и останешься здесь разбираться с рацией. Нам, тоже наденешь форму, но поедешь со мной на переднем. Джин с тремя трупами поедет сзади. — Ни хера себе ты разложил! С какого перепугу я должен ехать сзади?! — подскакивает на ноги Джин, вытаращивая глаза. — Потому что схема несколько поменялась! — доходчиво рычит Чон, делая один шаг к отшатнувшемуся Киму. — Как подъедем к воротам штаба, скажем: пленники по дороге оказали сопротивление, и троих пришлось устранить. Действуем четко по плану, Джин! Услышал меня? Четко по плану. — Остынь, Гук, — выступает Намджун на защиту брата, заслоняя его своим телом. — Мы все поняли. Чонгук мелко покачивает головой, принимая чужой ответ. Два брата покидают будку и направляются к двум трупам, валяющимся среди камней. Чон выдыхает и опускается на корточки перед Шугой. Кладет ладонь на его плечо и, слегка сжимая, подбадривающим тоном произносит: — Продержись еще немного. Скоро мы все окажемся дома.

***

Короткие цепи, прикованные к ногам, натягиваются на всю длину и своим звоном откликаются в каждом участке вздрагивающего тела. — Иди сюда, цыплёночек. Ну иди. — Ну чего ты? Мы не обидим. Тэхен плотнее прижимает колени к груди и не сводит взгляда с пленных, пытающихся изо всех сил до него дотянуться. Заключенные не могут коснуться пальцами решетки — длина оков ограничивает их в свободном передвижении внутри клетки. Но стоит стопе Кима, изрезанной стеклами, случайно соскользнуть вперед, как мужчины, подобно диким животным, бросаются на колени и, рыча, стараются ухватиться за его штанину, чтобы затащить к себе в логово. — Иди сюда, маленькая дрянь! — слащавое щебетание сменяется на несдержанный, хриплый бас, а металлический звон цепей становится еще громче и выразительнее. Перед ним мужчины, давно утратившие самих себя. Когда-то Тэхен думал, что чудовище — это он. Но сейчас, воочию наблюдая за стоящими на четвереньках людьми, вслушиваясь в их звериное рычание, парень осознает, что вот оно, истинное человеческое падение — чудовищная необратимая мутация. Ни наличие речи, ни плоть, обтягивающая скелет, ни даже факт существования мозга не делают теперь этих животных похожими на людей. Они лишились рассудка, прогнулись под жестоким гнетом Черной Мальвы и высунули языки, подобно псам, позволив затянуть на своей шее крепкий ошейник. Охрана слоняется туда-сюда, временами поглядывая в сторону шума, доносящегося из «особенной» камеры, и с ухмылками переглядываются друг с другом, выжидая, когда же этот мальчишка наконец сдастся. А Ким не сдается, шлет судьбу к черту, продолжая позвоночником упираться в холодные железные прутья. Его сердце бьется лишь ради него, и пока оно не остановится, Тэхен будет делать все, чтобы выжить. — Пошли, — кидает мужчина своему напарнику, вслушиваясь в дребезжащий голос в наушнике. — Доставку принять надо. Ким, улавливая в подземелье внезапно начавшуюся беготню и поспешный топот ботинок, хватается пальцами за решетку и тонкой свечкой ползет спиной вверх, стараясь ни на дюйм не отстраняться от ограждения. Просьбы, уговоры и откровенный мат, адресованные ему со стороны сокамерников, старается больше не воспринимать. Ощущая слабость во всем теле, разворачивается лицом к коридору и, вжимаясь щекой в прутья, пытается сосредоточить слух на разговорах наемников, бегущих к выходу. Но ничего, ни черта непонятно. Из-за шума зверей позади себя невозможно разобрать ни единого слова. Ноги и руки дрожат от упадка сил. Тело буквально шатается, перед глазами то и дело появляются белые яркие блики, но он упорно продолжает стоять. Прикрывает веки, вновь фиксируя внимание на голосах за пределами камеры, забывая о том, что в клетке находится вовсе не один. Расслабляется всего на одно мгновение, которое становится для него самой большой в его жизни ошибкой. Ослабшие колени, не выдержав веса своего хозяина, под рваный вздох подкашиваются. Дрогнувшие пальцы предательски соскальзывают, и Тэхен, почувствовав бешеный толчок собственного вскрикнувшего сердца, падает на землю головой к мужчинам. Чужая рука крепко хватает его за футболку на плече и тянет на себя под довольные возгласы: «Тащи-тащи его!». Под чужими пальцами с устрашающим треском рвется ткань. Парень дергает плечом, всем телом подавшись вперед. Вырывается, перекатывается на бок, делая рывок в сторону спасительной решетки, но щиколотка левой ноги оказывается слишком уязвимой. Его вновь тащат на себя, заставляя коленями проехаться по пыли и удариться подбородком об пол. — Нет! — Ким царапает землю ногтями, дрыгает ногами, вырываясь из хватки. Тянется пальцами к прутьям, что так чертовски близко. Сжимает зубы, но успевает лишь вновь прокричать громкое, отчаянное «Нет!» — прежде чем кончик пальца успевает дотронуться до металла, и его подобно тряпичной кукле под дикий смех победно утягивают в зловонную глубину.

***

Автоматические ворота отодвигаются медленно, постепенно открывая серому уверенному взгляду вид на заасфальтированный двор и устрашающее строение крысиного цвета с окнами, напоминающими прямоугольные дыры, где вместо стекол — металлическая сетка. На мрачной территории формируется линия из людей, вооруженных автоматами. Они снуют, подобно крупным черным муравьям. Чонгук кидает взгляд в сторону наблюдательной вышки, где по-прежнему мигает красная лампочка, и довольно тянет под черной тканью уголок губ, отмечая на вышке всего одного человека. Вновь переводит внимание на невзрачную картину и трогается с места, когда один из мужчин машет ладонью, отдавая приказ «заезжать». — Кто-нибудь скажите, что мы не в дерьме, — бубнит Джин, лежа на полу со связанными ногами. Он делает пробный рывок нижними конечностями, проверяя, насколько быстро развяжутся веревки, и, отмечая, что все в порядке, вновь поправляет обманный узел. — Джин-и, не кипишуй раньше времени, — произносит Намджун, а сам цепкого взгляда с мужчин в черной форме не сводит. — Постарайся не смотреть им в лицо, — не поворачиваясь, просит уже Чона. — Твои глаза слишком запоминающиеся. — Понял. С внешней стороны слышится быстрый двойной удар кулаком по корпусу броневика, и Чонгук, выдыхая, глушит мотор. От тревоги и нервов, что прыгают подобно пружине, к лицу подкатывает жар. Сглатывается тяжело, и небольшая тошнота подползает к центру горла каждого, находящегося в машине. — Мы справимся, — Намджун протягивает другу левую руку, и их ладони крепко скрещиваются в нерушимый кулак. — Сегодня мы все вернемся домой. Оказавшись за пределами салона, Чонгук неспешно идет к задней части машины, стараясь ни одним движением не выдать своего напряжения. Под наблюдательными взглядами распахивает двери и ловит следом ожидаемый вопрос: — Откуда три трупа? По рации было передано, что четверых шавок везут живыми. — В наше время никто долго не живет, — едкая усмешка сама невольно срывается с губ Намджуна, стоящего рядом, и Чонгук красноречивым взглядом указывает тому, чтобы немедленно заткнулся. — Отчитываться перед начальством будете сами, — недовольно цедит мужчина, скрестив руки за спиной, и кивает своим людям: — Дохлых скиньте с обрыва, а этого в камеру, — указывает на Джина, что начинает в искренней панике метать глаза с Чонгука на мужчину, чью лысину прикрывает тактическая армейская кепка угольного цвета. Чон тут же спохватывается нутром, вспоминая чужие имена на бумажных пропусках, дату их перевода на службу в штаб, и, не поднимая глаз, как и просил Джун, уверенным тоном произносит: — Мы здесь ребята новые, конечно. Но добыча все же наша, поэтому и ответственность за ее дальнейшее перемещение лежит на нас. — Хотите сами устроить допрос? — в удивлении приподнимают бровь, издавая смешок. — Ну что же… Хорошо. Только и с трупами тогда потрудитесь разобраться, раз добыча ваша. Чонгука, сжимающего челюсть, с издевательским смехом хлопают по плечу и, отдавая своре гиен приказ расходиться, оставляют двух парней одних наедине с Джином и трупами, которых им приказали собственноручно пустить в свободный полет с края склона. — Я чуть в штаны не наложил, — облегченно выдыхает Сокджин. — Сука, я к ним в рабы не нанимался, — шипит Нам, почесывая макушку сквозь балаклаву. — Мы здесь не ради этого, — хмыкает Чон, запрыгивая в грузовой отсек. Открывает деревянный ящик с оружием, подхватывает два автомата и пистолет с глушителем. Оборачивается на Джуна, чуть ли не срывается на фальцет. — Нам, отомри! — кидает огнестрельное в руки растерянного друга. — Придерживаемся плана!

***

Чимин на бегу надевает бронежилет, несясь по тоннелю вслед за Хосоком и другими мужчинами, вооруженными до зубов. — Чима-а, Чима-а! Чима-а, подожди! Пак резко оборачивается, невольно сталкиваясь плечом с одним из товарищей, и взглядом пытается выловить Хлою, чей звонкий голос эхом разносится по всему пространству. Она бежит к нему со всех ног, поправляя спадающую с плеч курточку, и машет чем-то беленьким в своей маленькой ладошке. — Чима-а, ты забыл! Когда девочка достигает своей цели, то, не мешкая, протягивает ловец снов: — Вот, ты забыл. — Хл-о-о-я, — Пак присаживается перед ней на корточки и пытается нервным голосом донести: — Он может там потеряться. Пусть он останется у тебя. — Нет! Возьми! — она, запыхавшись, топает ногой и насильно вкладывает амулет в чужую ладонь. — Отдашь обратно, когда вернешься. Ты же вернешься? Вернешься ведь? В ее сияющих глазах столько детской чистой надежды, столько непобедимой веры, что сердце само неприятно сжимается. Ведь Чимин не знает. Не знает… вернется ли? Пак дарит ей в ответ лишь молчаливую теплую улыбку и, поцеловав в лоб, срывается с места под громко прозвучавшее за спиной: — Я буду ждать! «Вас всех буду ждать».

***

Под ногами крутые ступени, уходящие глубоко вниз. Обонятельные рецепторы скручиваются в трубочку от зловонных запахов мочи, пота и крови. Адская смесь вызывает рвотные позывы и призывает загадить собственные ботинки. Парни в отвращении морщатся, но продолжают спускаться в подземелье. — Мне дурно, — шепчет Джин, переплетающий ногами с подачи друзей, ведущих его под руки. — Ща точно блевану, погодите… — Не сейчас, — шипит сквозь зубы Чон. — Возьми себя в руки!.. Кирпичные стены освещаются подвесными лампочками, неприятно бросающимися в глаза. Из глубины начинают доноситься обрывочные звуки стонов и криков. Чонгук знает: прямо сейчас какой-то выблядок пытает людей. Его людей! Они движутся дальше. Вновь крик. Снова стон. И по кругу, по кругу, по кругу. И только когда они достигают конца лестницы и натыкаются на охрану в семи метрах от них, повторяющиеся жуткие звуки неожиданным образом сужаются до одного. Чонгук мотает головой, думая, что сходит с ума. Делает неуверенный шаг. К горлу подкатывает ком. Следующий шаг. Внутри все опускается. Еще шаг. Тело цепенеет. — Ты чего? — в непонимании хмурится Намджун, замечая, как друг, встав столбом, только взглядом не моргая, бегает по земле и вслушивается, вслушивается.

КРИК.

КРИК.

КРИК.

Этот… крик. До ужаса знакомый. До хруста в челюстях пронзительный. Поднимающий со дна одним взмахом все похороненные воспоминания. Там, в одной из темных камер, напуганный голос, закладывающий уши. Чонгука трясет, коробит так, будто невидимая сила выворачивает кости. Внутри разверзается пылающая субстанция. Осознание проходит все круги ада, сердце отбивает уничтожающий ритм, руки напрягаются до посиневших вен, готовых по швам разорвать кожу. — Куда? — чеканит мужчина лет тридцати пяти, подходящий к парням чуть ли не вплотную и кивающий на Джина. «Тебе в череп», — проносится в голове Чона. Можно подумать, что черный цилиндр, прикрученный к пистолету, глушит громкость выстрела под чистую, переводя его в неслышимый «хлопок». Но это одно из самых невероятных заблуждений. В реальности глушитель не устраняет звук, а лишь слегка занижает децибелы, делая выстрел более терпимым для слуха. Поэтому да… Выстрел слышат все. Когда наемник с алым отверстием во лбу падает безвольной массой навзничь, на Чонгука, сжимающего оружие, устремлены взгляды абсолютно всех зверей, обернувшихся на звук. — Вот теперь мы в полном дерьме, — постыло шепчет Джун и, отпуская брата, вскидывает автомат.