На руинах твоего имени

Взгляды военных, кучкующихся в приглушенно освещенном коридоре, направлены на один единственный — выразительный, немигающий. Холодный туман в ярких зрачках осязаемо превращает их тела в хрупкий морозный хрусталь, чтобы с одним взмахом ресниц разнести их застывшие фигуры на мелкие осколки. Двое мужчин тянутся к своему оружию и падают на землю с бурлящими хрипами. Они оба держатся за свое горло, дергаются в панике, пытаясь пальцами заткнуть сквозную дыру, но захлебываются кровью. Оставшийся наемник позади них все еще держится на ногах, не сразу понимая, что пули, вылетевшие из-под прицельного взгляда, связали три жизни в одну смертоносную цепь. Чонгук, слегка склоняя голову, следит за тем, как по шее последнего, непонимающе смотрящего ему в глаза, начинает струиться тонкая темно-алая линия, уходящая под экипировку, а затем мужчина лишь приземляется на колени и мертвым грузом плашмя падает лицом вниз. Намджун растерянно смотрит на свое оружие, из которого не прозвучало ни единого выстрела, а затем вперед, откуда из глубины нарастает шум и топот приближающегося к ним подкрепления со стороны противника. По левую руку на стене горит кнопка, скрытая под пластиковым прозрачным корпусом, а в ушах Чона крик. Все тот же крик, призрачным эхом звучащий на подкорке, призывающий умные извилины мозга работать активнее и плодиться в геометрической прогрессии. Намджун бросает нервный взгляд то на друга, то на коридор, который вот-вот заполнится роем палящих в них автоматов. Ноги не знают, куда бежать. Мозг тысячи раз дублирует вопрос: что делать дальше? Палец ни на миг не убирается с курка. Джин, присев на корточки и прикрыв голову руками, бегает глазами по носкам своих ботинок и ждет огненного залпа, что продырявит их тела насквозь. Они должны были проникнуть внутрь тихо и незаметно, под прикрытием открыть камеры и обзавестись дополнительной боевой силой со стороны людей, плененных Черной Мальвой. Если нет возможности напасть сверху, то почему бы не истребить врага изнутри? Но эти три четких выстрела изрубили прочный план на куски, и склеить обратно его уже не получится. — Мы сами себя похоронили, — в неверии шепчет Сокджин. — Похоронили… — Еще нет. Ровным тоном отвечает Чон и, под вздрогнувшие плечи братьев, кулаком врубает систему тревоги. Желтый свет неожиданно гаснет, погружая пространство в кромешную темноту. Все затихает, даже бег в отдалении. Смолкают крики, перестают греметь цепи. И только в голове одного Чона крик все еще продолжается. Разрастается, взращивает зерна абсолютно новой, не похожей ни на что ненависти. Внутри, в самом центре мыслей: серая бесконечная стена, на которой висят тысячи трупов с выжженными лицами. У этой стены нет ни начала, ни конца, как и у жажды крови, будто намеренно осушающей сейчас его вены, чтобы хотелось вскрывать чужие сердца только яростнее. Чон словно чувствует этот будущий сладковатый привкус на языке и тянет уголок губ в безумной дикой улыбке. Каждый из братьев слышит, как бьются собственные сердца. Глаза вглядываются в темноту, но ничего перед собой не видят. Кимы прислушиваются к дыханию друг друга, сцепляют ладони между собой, готовясь к худшему. ЗВОН. Дикий звон, закладывающий уши. Подземелье накрывает громкий свистящий вой. Лампочки по одной загораются на потолке, заполняя пространство и лестницы агрессивно-красным освещением. Чонгук пылающей кожей чувствует, как погружается на дно своей памяти: он снова стоит посреди алых стен. Каждый шрам на спине свербит давней обжигающей болью, стегая его разум жесткой плетью. Если бы глаза могли менять цвет, его яркая туманность прямо сейчас превратилась бы в багровые океаны. — А что если имя — это и есть система? Что тогда? — Раймонд, посмеиваясь, склонил голову к плечу, наблюдая за хаосом, всполохнувшим в глазах Тэхена. — Тогда я стану нечто большим, чем эта система. Большим для того, кто намерен прямо сейчас превратить ее в пепел. Для того, кто стоит сейчас выше Мальвы, вырубая ее под корень. Тэхен не разрушительная сила, он — побудительная первоначальная причина, засевшая в сердце лидера. Всегда ей был. «Мир, в котором мы живем, и есть сосредоточие жестокости». Чонгук, срывающийся с места, становится ее центром. Он не смерть и не жизнь. Он — возмездие. Тэхен, лежа на животе, с разорванной футболкой, с оголенными ягодицами, расфокусировано плывет взглядом по каменному полу. Руки, ноги, пальцы: абсолютно каждый участок тела окутан неконтролируемой бессильной дрожью. Его знобит и одновременно окутывает жаром. Сокамерники в испуге отпускают больше не сопротивляющегося парня, буксуют босыми стопами по пыли, отползая спинами назад, и, подобно загнанным зверям, вжимаются позвоночниками в стены, отгораживаясь руками от устрашающе-кровавого света, застилающего коридоры. Этот пронзительный вой сирены заставляет их съежиться, покрыться острыми холодными мурашками. Он давит на их раздраженный слух, на учащенно вздымающиеся грудные клетки, в то время как ресницы Тэхена всего лишь заторможено моргают. Он не понимает, что происходит. Не понимает: ад закончился или все произошедшее с ним было только разминкой. Чужие руки к нему больше не прикасаются, но… почему он все еще их на себе чувствует? Ким еле-еле перебирает треморными пальцами по пыли: чувствует под собой жесткость бетона, его шероховатость и холод. Над ухом призрачный терзающий смех, перед глазами красные ламповые вспышки, на коже тошнотворные следы от звериных рук. Он, сжав веки, зажимает уши ладонями. Вой и недавние картины истязаний будто лезвием режут по барабанным перепонкам. Ким готов продавить руками собственный череп, лишь бы перестать слышать и чувствовать. Он напрягается в плечах, упирается лбом в землю и в унисон сирене распахивает рот в диком крике. Орет так, что горло вот-вот по швам разойдется, но крика собственного не замечает, потому что громко… Убийственно громко вокруг и в голове. С каждым напряжением натянутых связок внутри что-то рвется и отмирает. Он кричит от звука, сверлящего виски, от накопившейся в груди тяжести. Между верхними и нижними зубами тянется тонкая ниточка слюны. На язык попадает пыль, взметающаяся в воздух от напористого дыхания. Киму хочется вытолкнуть, вырвать залежавшуюся грязь из себя. Алый свет плотной массой стелется над головой, а под закрытыми веками — обнажающиеся переживания, что так долго томились в молчаливой тени. Все события, случившиеся с Тэхеном со дня смерти его родителей, будто разом поднимаются из глубины и заставляют отпустить контроль. Потому кричит. Кричит, что есть силы, срывая голос до хрипа. Внутри так безбожно саднит: от обиды, от жестокости жизни. Он никому ничего дурного не сделал, он всего лишь, как и большинство, пытался выжить. Ким только сейчас понимает: насколько устал, насколько выпотрошен всем случившимся. Он словно тот самый песок, что Черная Мальва просеяла сквозь свои пальцы. Сегодня ему так сильно хочется вернуться домой. Вернуться в тот самый день, когда родители сели в машину. Хочется обернуть время вспять. Чтобы сесть в горящий автомобиль вместе с ними. — Господин, вы должны покинуть штаб немедленно! — забегая в комнату, рапортует мужчина, оценивая состояние Алроя, что сидит на постели, опустив голову в низ. — Господин, здесь для вас не безопасно! — А где безопасно? — тихим насмешливым голосом произносит младший Браун, не поднимая взгляд. Его ладони потеют: не от страха — от осознания. Чонгук перешагнул четырехметровые ворота так, словно их и не было. Подошвой своего ботинка наступил на горло Мальвы и намеревается затопить своей местью весь муравейник. Комнату заполняет громкий истерический смех. Алрою смешно до покрасневших щек, до хрипа в груди и вибрации в голове. Он знал, что когда-нибудь Чон придет. Придет за Тэхеном, за своими людьми и за его жизнью. Но Браун уверен: в этот раз он проиграл не один. Ведь то, что так желанно было каждому из них, по итогу не досталось никому. Тэхен — их общее безумие. Их самая темная сторона души, что по праву принадлежит теперь только смерти. — Господин, прошу вас… — делает шаг вперед военный, не понимая, чем вызвал столь странную эмоцию. — Мне приказано доставить вас в бункер. Алрой сквозь затухающий смех кивает и неспешно поднимается на ноги. Он похоронил Тэхена под тяжелой плитой своих ребер, закопал на сотни метров в глубину, чтобы жил теперь лишь в его памяти. Он не проиграл… Не проиграл! Ведь стал последним, кто успел увидеть столь живой, несокрушимый взгляд. Эта черная бездна существовала четыре месяца лишь для него. Но сейчас, Алрой убежден: даже от нее ничего не осталось. Она исчезла в том подземелье и прямо сейчас по миллиметру утягивает его за собой. Браун подходит к мужчине и, прежде чем вместе с ним безразлично покинуть штаб, произносит с тихой уверенностью, положив свою ладонь на чужое плечо: — Ты не спасаешь меня. Лишь даешь моей жизни отсрочку. Алрой не боится чужой мести. Он свою личную для себя уже уготовил. Внедорожники болотного цвета на скорости движутся по грунтовой дороге. Чимин смотрит в пол, ощущая, как тело периодами подбрасывает на мелких кочках. Сосредоточенно поглаживает пальцами штурмовую винтовку и делает легкие протяжные вдохи и выдохи. В центре груди трещит от беспокойства, что уже достигло самой высокой точки. — Будет лучше, если ты останешься с Юнги, — доносится голос напротив. Пак поднимает взгляд и смотрит на абсолютное равнодушие на лице Хосока. Тот, откинувшись спиной назад, расставив широко колени, сидит в непринужденной позе, словно не на бойню едет, а на отдых. — Не нужно кидаться в пекло. Твоя смерть многим причинит боль. — А твоя нет? — приподнимает бровь Пак. Чон, смотря из-под полуоткрытых век, лишь дергает уголком губ и, оставляя Чимина без ответа, прикрывает глаза, усаживаясь поудобнее. Кидаться в пекло или тонуть: какая ему уже, к черту, разница? Он слишком многим жизням задолжал. Задолжал настолько, что даже собственной, добровольно положенной на плаху, будет недостаточно. Двор штаба грохочет уличной сиреной, призывающей на свой крик всех насекомых. Десятки военных строем выбегают из серого здания и с середины двора бросаются врассыпную: одни устремляются на защиту ворот, получив сообщение о возможной атаке, другие поспешно спускаются в подземелье, перепрыгивая ступени и несутся по кроваво-мрачным коридорам. Часть наемников подбегает к камерам и без разбора начинает расстреливать пленных сквозь железные решетки. Алые брызги окропляют стены, и тела безжизненно падают друг на друга. Чонгук видит, как убивают его людей, как пускают в расход без особых причин. Он чувствует, как под ногами дрожит земля, как почва расходится в стороны, затягивая его тело в кипящую магму. Чонгук не может спасти всех, он это понимает. Но от тяжелого осознания легче не становится. На полу валяется свежий труп. Чон присаживается перед ним на корточки, второпях стягивает с него куртку и забирает себе две связки ключей от камер. — Джин, надень! — он кидает в руки друга часть экипировки противника. — Ты сейчас открытая мишень! — Чон пытается переорать громкий звон, но Джин все равно ни черта не слышит. — НАДЕНЬ! — жестами показывает Чонгук и следом кидает одну связку ключей Намджуну. — Выпустите оставшихся и выбирайтесь! — А ты?! — в ответ кричит Нам, бегая перепуганным взглядом по глазам Чона. Но Чонгук не отвечает. Он несет ответственность за каждого, кого когда-то принял под свое крыло. Каждая новая смерть — это его ошибка. Каждая человеческая утрата — невосполнимый долг перед людьми, доверившими ему свои жизни. Предводитель прижимается спиной к стене, выглядывает за угол, насчитывая семь человек, направляющихся в их сторону, и, кивая Джуну, сжав зубы, бросается в коридор. — Гук! — ошарашенно кричит Нам, срываясь вслед, но чувствует рывок, с которым его утягивают обратно. — У нас свои задачи! Слышишь меня?! — Джин, вцепившись ладонями в чужие щеки, направляет растерянный взгляд на себя. — Люди важнее! — А он разве не человек?.. — Он — не обычный человек, — Джин прикасается ко лбу брата и, крепко сжав его волосы через ткань маски, доходчиво договаривает: — Он — лидер. Наемники в упор не видят свою цель, смотрят на бегущую впереди спину, продолжая сосредоточенно выслеживать хоть кого-то с отличительными признаками в форме, и, ошибочно принимая Чона за своего, смело проносятся мимо него. Взрыв пороха в гильзах. Последние пять пуль одна за другой движутся по стволу, освещая пространство искристыми вспышками. Пустой магазин падает Чонгуку под ноги, вставляется полный, и вновь болезненная отдача в плечо. Дорога перед ним застилается трупами. Он подобен тени среди таких же теней — незаметная, неразличимая. Повесив оружие на плечо, Чон вытаскивает боевой нож с зазубринами на лезвии и, крепче сжимая пальцами рукоять, перешагивает через неподвижные кучи. Кто-то дергает рукой и со стоном, которого не слышно, переворачивается на спину, задевая пальцами ботинок Чона. Парень, почувствовав шевеление, приостанавливается и, нависая черной смертью над выжившим, плавным движением вводит нож в пульсирующее горло по рукоять. — У-у м-меня же с-сы-ын, — хрипят в его немигающие глаза, ухватившись за ткань его куртки на предплечье. — Надеюсь, однажды он не повторит судьбу своего отца, — Чонгук быстрым движением вынимает лезвие из рваной плоти. Чужая ладонь безжизненно падает на бетон, тонет в расплывающейся луже крови. По правую руку длинная полоса камер, откуда не доносится ни единого звука. Те, кому повезло выжить, забились в угол и перепуганными взглядами провожают силуэт, так уверенно и неспешно проходящий мимо их решеток. Чон подходит к первой и, вставляя ключ в замок, распахивает железную тяжелую дверь. На него смотрят затравленно, с открытым недоверием. Чужие лица обросли бородой, от их исхудавших тел разит потом, напоминающим запах тухлой рыбы. Чонгук сглатывает, чувствуя, как перед этими надломленными людьми по ребрам непомерное чувство вины скрежещет. Заходит внутрь, заставляя своими молчаливыми шагами только сильнее вжаться в стену. Присаживается на корточки и, подцепляя замок на оковах, освобождает дрожащие ноги. Сирена все еще свистит, завывает так, что собственное сознание умоляет этот звук хоть на секунду приостановиться. Пленники медленно вдоль стены поднимаются вслед за своим лидером и, с опаской делая первые свободные шаги, выходят в коридор. — Берите оружие и спасайтесь. Скоро придет подмога, — громко говорит Чон на ухо одному из парней, что за все время пребывания в плену будто постарел на десять лет. У него на левой руке отрублено два пальца, вместо уха просто маленькая дыра. Чонгук сжимает челюсть, понимая, что человек, стоящий перед ним, лишился частей тела в пытках из-за него — из-за безусловной, самоотверженной верности своему лидеру. Его уважают, любят, признают, но корона, возложенная на его голову, слишком тяжела. И если бы только можно было ее одним взмахом скинуть… Стать просто обычным парнем, живущим тихой скучной жизнью. — Если мы когда-нибудь увидим процветающее начало, ты уйдешь со мной? Пожалуйста, верните его в то мгновение. Позвольте все исправить. — Я не знаю, что находится по ту сторону границы, но по рассказам отца знаю, что мир гораздо больше, чем можно представить. «Больше, Тэхен… Гораздо больше». — Бегите, — Чон опускает взгляд и делает шаг назад. Мужчины хмурятся, но больше не мешкают. Выхватывают огнестрельное оружие у трупов и на подкашивающихся ногах с заметной хромотой устремляются в глубину коридора, пока у их предводителя в сердце всего на каплю становится меньше боли, всего на короткое мгновение расправляются зажатые в тиски легкие. Чонгук движется дальше, один за другим открывая камеры. В поддержке хлопает освобожденных людей по плечу и призывает их не жертвовать своими жизнями ради мести. Он просит их просто бежать. Месть пусть останется ему. Позади вновь слышится тяжелый бег, прибивающий под подошвами пыль. Чонгук только взгляд слегка в сторону звука скашивает, но к оружию не тянется, даже инстинктивно его не касается. Инстинкты на другом сосредоточены — на голосе, который вовсе не слышно; на лице, что глаза сейчас так упорно лихорадочно продолжают искать. — Где цель, солдат?! — хватают Чона за плечо и резким движением разворачивают к себе. — Где их лидер, спрашиваю?! Враг в хриплом остервенелом крике трясет Чонгука за грудки, смотрит прямо в глаза своей смерти, не замечая, как она ему в ответ многообещающе улыбается. Потолок начинает дрожать и осыпаться пылью. Ворота подрываются со всех сторон, разрывая и корежа металл. Снаружи, за высоким препятствием, многочисленная подмога окружает территорию, пока внутри, в самом сердце системы, сеется обезумевшая паника и давка, активирующая бездумную стрельбу по своим же. Военные пребывают в ужасе — их гасят под прикрытием, буквально по одному. Им мерещится, что смертоносная тень движется за их спинами по пятам, где каждый их выстрел становится ошибочным. На них набрасываются обозленные звери, одичавшие в плену, валят на землю и зубами вгрызаются в их натуженные глотки, выдавливая отросшими ногтями перепуганные глаза. Страх — одна из основных человеческих слабостей и вместе с тем великая сила, запрограммированная на уничтожение. И прямо сейчас Чонгук этой силой восхищается. Трепещет от ее мощи и разрушительности, когда собственные веки и ресницы окропляются теплыми брызгами, когда чужие пальцы безжизненно отпускают его форму, когда военный, захлебываясь кровью, опускается перед ним на колени, по ошибке пристреленный своими же людьми. Грубые порывы ветра от лопастей вертолета ударяют Алроя по лицу. Он, стоя на крыше здания, находится в самом эпицентре своего провала. Браун смотрит вниз, на асфальт, будто вымазанный темно-алой краской, на собственных людей, мечущихся по двору и замертво падающих от выстрелов, на пленных, с кровавой яростью разрывающих на куски орущую от боли добычу. — Господин! Нам пора! — сквозь ветреный шум слышит парень. Он в последний раз оглядывает катастрофичный масштаб разрушений и, опираясь на чужую ладонь, забирается в кабину вертолета. Алрой не испытывает жалости или чувства вины по отношению к людям, отстаивающим сейчас авторитет Черной Мальвы. В лице системы они всегда были расходным материалом. Каждый сам принимает решение, какую из сторон принять. И именно выбор в пользу цветка стал их фатальной ошибкой. Мальва — это не про верность, не про уважение, не про самопожертвование. Она лишь про страх и коммерческую выгоду. Тэхен, отрывая взгляд от пола, смотрит в остекленевшие раскрытые глаза мужчины, упавшего перед ним на землю. Кровь течет из пробитого виска, движется медленной неровной полосой вдоль скулы, переносицы и, скапливаясь на кончике носа, оседает первой каплей на каменный пол. Черный силуэт по ту сторону камеры стоит к немигающему Киму спиной и задумчиво потирает большим пальцем рукоять зазубренного ножа. А Тэхен глаз оторвать от смерти напротив не может. Потому что прекрасна… Смерть так прекрасна в своей тишине. Он, поморщившись, подползает ближе к прутьям. Хватается правой рукой за холодное железо и, просовывая левое исхудалое запястье через вертикальное отверстие в решетке, завороженно прикасается грязными подушечками пальцев к чужой, все еще теплой щеке. Эта застывшая молчаливая боль так красива, уникальна и так Тэхеном сейчас… желанна. Чонгук хмурится, смотрит на свои берцы, но не слышит. На фоне завывающей сирены, бесконечных выстрелов и взрывов не замечает движения за своей спиной. Так близко… Буквально в шаге и в то же время мысленно далеко. Чон сглатывает, прикрывает глаза и устало запрокидывает голову. Все камеры слишком одинаковы: они темны и бесшумны. В которой из них? В которой из них исчез путеводный крик? А быть может, ему показалось? Быть может, этот крик был плодом его собственного орущего воображения? Он сам себе покачивает головой. Кадык в очередной раз тяжело дергается, позволяя слюне увлажнить пересохшее горло. Чон медленно приоткрывает веки и, безнадежно выдохнув, делает шаг вперед. Делает еще один шаг, но колени по не ясной причине начинают слабнуть и неметь. Вдоль позвоночника в одно мгновение пробегаются необъяснимо-колющие мурашки. Лопатки будто начинают гореть, а затылок опаляет беззвучным невидимым дыханием: таким теплым, неосязаемым и… родным? Ноги сами в ступоре прирастают к земле, Чон почти коленей подкашивающихся не чувствует. К лицу приливает нестерпимый жар, грудь вздымается с каждой секундой чаще, а сердце запускает немыслимый бит, сбивающий остатки ровного дыхания.

ОБЕРНИСЬ.

ОБЕРНИСЬ.

ОБЕРНИСЬ.

«Мы можем увидеть этот мир вместе».

ОБЕРНИСЬ.

ОБЕРНИСЬ.

ОБЕРНИСЬ ЖЕ!

Тэхен, убирая пальцы от лица побледневшего трупа, сглатывает и неспешно, по миллиметру, начинает поднимать расплывающийся взгляд на фигуру, возвышающуюся над ним в нескольких шагах. Пространство шатается, мышцы напоминают спрессованную обожжённую вату. Ему прямо сейчас как будто бы… больно? Впервые за долгое время он вновь чувствует свое потрепанное тело. Разбитая бровь и губы саднят. Стопы от порезов пылают синим пламенем, пока носы чужих ботинок осторожно, неторопливо поворачиваются в направлении камеры. Ким болезненно морщится, не понимая, в какой отрезок времени травмированная система решила вернуться к изначальным настройкам. Почему именно сейчас, когда он рассыпается пылью под чужим оцепеневшим взглядом, она решила его предать? «Знаешь, когда я был ребенком, мне казалось это даром, так как никакая боль не могла меня больше сломить. Я забыл, что значит плакать, когда падаешь или обо что-то ударяешься. А в последствии и вовсе забыл, как это делать. Я чувствовал себя бессмертным». В этих холодных стенах, посреди пошлого звериного смеха, звучавшего над его головой, Тэхен искренне захотел стать смертным. Физическая боль на тот момент показалась ему единственным действенным средством, которое позволило бы ему уснуть, закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Он разрушил собственные блоки психики через громкий надрывный крик, запустивший ядерную цепную реакцию в каждом участке тела. А Чонгук сейчас, вот-вот рухнет. Обессиленно падет на колени перед ужасом, охватившим его с ног до головы. Перед ним хрупкое, испачкавшееся в пыли тело, обнаженные исцарапанные ягодицы и острые лопатки, спутавшиеся волнистые волосы, достигающие плеч. Перед ним сплошной измученный комок боли, растекающийся бледной массой по земле. Пожалуйста, небеса, помогите ему это вынести. Тэхен плавно движется взглядом по кончику лезвия, отливающему медными бликами в алом свете. По острой зубристой заточке. По пальцам, прямо сейчас крепко сжавшим рукоять. По бронежилету с выраженными пятнами крови. По лицу, обтянутому плотной черной тканью. По глазам... По ярко-серым глазам, от которых собственный отрешенный взгляд Кима в неверии дрогнет. — Говорят, глаза — наше внутреннее отражение. — Бред собачий. — У тебя дымчато-серые. Они так похожи на его прошлое: эти зрачки, сверкнувшие в алом свете, так похожи на те, что теплым камнем хранятся на дне его все еще живой памяти. Его сердце все эти месяцы упорно билось лишь ради него, а сейчас будто бы замедляется, тяжелеет в сотни раз, словно готовится сделать свой последний рваный вдох. Связки силятся издать хоть что-то, но губы склеились одной сухой корочкой, не позволяя произнести имя вслух. Камера одним движением широко распахивается перед лицом. Позади слышится визг: «Мы не трогали! Не трогали!». Что-то теплое с металлическим запахом касается пальцев ног Тэхена. Чон, не сводя уничтожающего взгляда с вытаращенных глаз, вспарывает каждому глотку от выемки ключиц до подбородка. Щурится от брызг крови, попадающих на открытую часть его лица, и, вытаскивая лезвие, ладонью откидывает от себя будущие трупы. — Я не делал! Ничего с ним не делал! — дрожит последний, гремя цепями. Забивается в угол, носится бешеным взглядом по приближающейся к нему фигуре, в мечтах желая прямо сейчас проскользнуть сквозь толстые кирпичные стены. — Клянусь, я даже пальцем его не тронул! «Лживая мразь». Дерганный влажный хрип заполняет пространство, тут же исчезая в завывании сирен. Нож, сплошь вымазанный в крови, вместе с маской, автоматом и бронежилетом летит на пол. На вздрогнувшую спину Кима опускается нечто плотное, согревающее. Чон, укрыв его своей курткой, опустившись рядом с ним на колени, не произносит ни слова, только трясущиеся косточки кулака к своим губам плотно прижимает и пытается сдержать дикий крик, рвущийся из груди. Он неуверенно тянется пальцами другой руки к нижнему белью Тэхена, что приспущено до колен, чтобы натянуть на ягодицы, но настолько боится до него дотронуться, что сразу же одергивает руку. Что ему делать, Господи? Что… ему теперь делать? Внутри жжет, полосует на куски, лишает точки опоры. Чонгук, сжав глаза до рези, бессильно валится на пятую точку, сгибая ноги в коленях. Упирается лбом в основание окровавленных ладоней и впервые за двенадцать лет издает тихий раздавленный всхлип. Почему в его жизни калечат самых важных для него людей? Почему они — жертва, а он всегда выживший свидетель? Плечи вздрагивают, зубы судорожно стучат в унисон дергающемуся подбородку. Нос, из которого медленно вытекает соленая влага, закладывает и не дает вздохнуть. Он, уткнувшись веками в ладони, утопает в самообвинениях и угнетающей боли. За что его ценят? За что лидером провозгласили, когда эти мрази все еще своими ногами по земле ходят? Алрой. Сучья гнида. Он размажет его морду по асфальту города. На раскаленный железный вертел, как визжащую свинью, насадит. Он голыми руками вытащит кишки и удавкой обернется их вокруг его глотки. Невозможно… Невозможно терпеть. Гнев. Сожаление. Снова ярость. И вновь бессилие.

ВИНОВАТ.

ВИНОВАТ.

Это он во всем виноват. Сгноите его тело. Распните на глазах у всех, только, пожалуйста, заберите… Заберите эту боль, что на двоих сейчас вовсе не делится. Чонгук поднимает голову к потолку и, стараясь успокоиться, с прикрытыми глазами выпускает рваный воздух. Он не знает, что происходило в этой смрадной камере. Не уверен, обесчестили Тэхена или нет. Сам никогда о таком у него не спросит, не заикнется идругим даже дышать в сторону подобной темы не позволит. Чон боится к Тэхену прикоснуться, боится сделать ещё хуже, чем сейчас. Что, если он его ненавидит? Хотя если и так, то заслуженно. Справедливо. Выстрелы в подземелье затихают, и на их головы обрушивается неожиданно придавливающая тишина. Сирены больше не воют, по коридорам никто никуда не бежит, и только алый свет неизменно продолжает освещать стены. В ушах остаточный пищащий звон, но Чон от него мысленно отмахивается. И все же, перебарывая свои сомнения, в полном молчании медленно тянет серое нижнее белье наверх, стараясь голой кожи лишний раз не касаться. Чонгук склоняется над чужой макушкой, бережно, почти невесомо дышит в кромку волос и тихо-тихо шепчет: — Скоро мы все окажемся дома. Совсем скоро. Чон, пошатываясь, встает на одно колено, закидывает худую безвольную руку себе на шею и, аккуратно подхватив за талию поверх куртки, поднимает Кима над землей, как ничего не весящую пушинку. Острые коленки, локти в синяках и ссадинах. Старший старается на них больше не смотреть. Перехватывает поудобнее, прижимает продрогшее тело к себе и, пытаясь внутренне взять самого себя в руки, покидает камеру. Он идет медленно, смотрит только вперед. На предплечье, все это время истекающем кровью, зияет глубокая царапина от пули. Рана пылает, будто ее прижигают металлом, лоб покрывается мелким потом, лицо постепенно бледнеет. Но это все совсем неважно. Его боль не имеет никакого значения. Потому держит крепко. Зубы в мелкую крошку сотрет, но не отпустит, ни за что не уронит. Тэхен устало моргает ресницами. Хочет прошептать «спасибо», но сил не осталось даже на это. Хочет коснуться пальцами лица, по которому так скучал, но вместо этого безмолвно жмется виском к теплой груди, слушает убаюкивающий бит сердца и, прикрывая глаза, обмякает в крепких руках. Теперь он уверен: в не чужих.