На руинах твоего имени

С каждым вынужденным шагом сердце падает на этаж ниже. Оно медленно скатывается по ступеням памяти, ударяясь лицом об отчетливые картины прошлого. Когда седьмая по счету дверь оказывается за плечами, падение становится громким, быстрым, но не замеченным никем. Ты словно снежным комом несешься вниз, буксуешь по крутому айсбергу, стараясь ухватиться за выступ, но неизменно продолжаешь лететь с многометровой высоты. Ты сталкиваешься со стихией лицом к лицу и остаешься наедине с реальностью, нашептывающей на ухо: «Ты не выживешь». Грудь плотно сворачивается в тлеющую папиросу, колени мелко вибрируют, а щиколотки ирреально чувствуют тяжесть железных кандалов: его подкашивающиеся ноги начинают жить отдельной жизнью, намереваясь отделиться от тела и убежать в противоположном направлении. Это вовсе не страх, скорее стойкое нежелание падать в темную пропасть, холодные стены которой Тэхен запомнил на всю жизнь. Он в очередной раз касается подошвой земли и почти оступается, из-за чего приходится сгорбленно ухватиться за стену коридора и, прислонившись лбом к остужающей поверхности, сделать рваный выдох — взять паузу, которая не поможет. Хосок, широко расставив ноги и уперевшись локтями в колени, сидит в кресле, обтянутом драной выцветшей обшивкой, и, не мигая, скользит взглядом по заточенному краю лезвия, что прямо сейчас находится в его руках. Рядом на деревянном столике доверху заполненная окурками пепельница, бутылочка пива, осушенная наполовину, и маленькая фотография, лежащая под крупицами случайно просыпанного пепла. На старом черно-белом изображении мелькают лица всей семьи, состоящей из его друзей, в середине которой на фоне пикапа с широкой улыбкой стоит Мэй, зажав сигарету между зубами. Черт его знает, где Мэйсон тогда откопал этот фотоаппарат, но фото получилось живым. Каждый утрату переживает по-своему. Они не были лучшими друзьями, но от этого клочка бумаги тоскливо свербит в центре сердца. Быть может, из-за того, что там, посреди бесцветных нечетких красок, они все чему-то радостно улыбаются, словно они обычные взбалмошные подростки, не познавшие жестокости. Будто в их жизнях никогда не было столько боли. Несмелые замолкнувшие шаги за пределами его комнаты вызывают на губах бледную понимающую улыбку. Чон не боится предначертанного. Он казнил себя уже давно. Желания жить давно нет. Он искал смерти на поле противника, не уворачивался от пуль, не пригибался, когда звучали взрывы, но… Судьба — та еще злорадная сука: макает в дерьмо до потери сознания, вот только сдохнуть не дает. Хосок застрял в чистилище собственного разума, безостановочно проживая одно и то же событие: восемнадцатое октября. День, когда он, осознанно ступая на темную дорогу, заглушая кричащую совесть и предавая безусловное доверие брата, уверенно думал о том, что однажды добровольно расплатится за свои деяния жизнью. Хосок, впрочем, ни о чем не жалеет. Его лучший друг, брат не по крови, победно взошел на свой законный трон. И пусть кровавая корона далась тому путем бесконечных метаний и тягот, что сердце вынашивало на последнем издыхании, Гук все же справился. Каждый из них приложил руку к становлению нового лидера, и Тэхен стал той самой ключевой фигурой, невольно изменившей ход истории. Ни падение приюта было точкой отсчета, ни захват Двойного Дна, ни подрыв мэрии, а всего лишь одна человеческая жизнь, пожертвованная против воли во имя будущего. Можно ли его поступок назвать предательством? Отчасти да. Хотя предательство, как и справедливость — понятие субъективное. Но если бы его вернули в прошлое и спросили: «Как же ты теперь поступишь?» — он бы, не задумываясь, ответил: «Так же». Чтобы что-то заново обрести, это нужно утратить. Чтобы что-то построить, сперва необходимо разрушить. На что способен раненый человек ради спасения своей любви? Хосок лучше всех знает, на что. Холодные темные зрачки со взмахом ресниц отрываются от ножа и устремляются сквозь эфемерную пустоту, когда чужие длинные пальцы медленно опускают ручку его двери, своим скрипом возвещая о тревожно-предвкушаемой встрече. — Долго же ты шел до меня… Тэхен. Ким слышит спокойный, будто ничем не обремененный голос. От этого равнодушного тембра в груди отчего-то искры злости не раздуваются, лишь обжигающе начинает пощипывать все еще зияющая дыра. Младший завуалированную усмешку читает между строк. В чужих словах ведется речь не о протяженности коридора, а о времени, проведенном в плену. Потому, ступая на слабо освещаемую территорию, он сдержанно отвечает той же монетой: — Извини. Обстоятельства задержали. Хосок, не поворачиваясь к своему гостю, похвально дергает уголком губ и слегка кивает, пряча взгляд в носках своих ботинок. Внешне каждый из присутствующих невозмутим и бесстрастен, но внутри посеревший мир корежится и дребезжит. Они словно встретились в другой жизни, при этом не забыв о прежней. Чон выдыхает и под всеобщее молчание поднимается на ноги. Тэхен опускает взгляд на чужой нож, чью рукоять задумчиво поглаживают пальцами, и лишь поднимает подбородок выше, когда возвысившаяся напротив фигура начинает расслабленно двигаться в его сторону. — Почему все еще не кричишь? — короткий шаг. — Не тычешь в меня пальцем на глазах у всех? — еще шаг. — Почему не побежал и не рассказал Гуку правду о своей нелегкой судьбе? Тэхену бы на свежем воздухе продышаться. Проветрить навязчивые мысли, что прямо сейчас украдкой науськивают на ухо: «Убей. Отомсти. Уничтожь». Он представляет, как с холодным расчетом всаживает этот мелькающий нож в чужую глотку по рукоять, как пальцы окропляются темно-алым. Но на деле награждает приближающегося к нему человека лишь словесной приглушенной оплеухой: — Не придавай себе столько значимости. «Парень сильно изменился», — делает вывод для себя Чон. И дело не во внешности, а в нечто другом. На памяти Хосока Тэхен всегда обладал способностью анализировать ситуации и выбирал наиболее выгодные для себя позиции, но неконтролируемая злость и вспыльчивость периодами давали о себе знать. Юнги далеко не из ревности запрещал вступать Чимину с ним в спарринги. Хо не присутствовал на их тренировках, но слышал из сторонних рассказов, каким бешеным и неуправляемым становился младший, будучи зацикленным исключительно на мыслях о мести. И сейчас, когда вот он, Хосок, одна из фигур, достойных смерти, открыто стоит прямо перед ним, Ким на удивление бездействует. Смотрит своим бездонно-холодным взглядом, играет по изощренным, только ему известным правилам, не выдает ни единой, даже самой хрупкой негативной эмоции, среди которых определенно точно нет страха. Чон уверен. — Хочешь сказать, не мечтаешь порвать меня на куски? — старший издает недоверчивый смешок. — Твои вспоротые кишки для меня уже ничего не изменят, — Ким ответно шагает навстречу, оставляя между их телами не больше полуметра. — Только причинят боль человеку, который любит тебя, как брата. Хосок некоторое время смотрит в глаза напротив, не отмечая для себя в слабых бликах ни ненависти по отношению к себе, ни жажды крови, ни даже презрения и, склоняясь к лицу парня, почти касаясь губами его щеки, убедительно шепчет: — Но тебя он любит гораздо сильнее. Вокруг не искрится воздух и не грохочет пульс в висках. Дыхание старшего, в котором чувствуются ноты алкоголя, непозволительно близко к шее Тэхена, но тот не предпринимает попыток отстраниться, смотрит поверх чужого плеча и слушает голос, оставляющий хмельные отпечатки на смуглой коже. — Посмотри, кем он стал ради тебя, — в унисон своим словам Хосок касается кончиком носа чужой скулы и медленно движется вдоль щеки. Между их сердцами красной нити нет, и удовольствия от подобных действий ни один из них не испытывает. Но и прерывать весьма странный момент не торопятся. Чон не знает, для чего позволяет себе такую вольность: возможно, хочет понять, чем именно этот парень так крепко привязал к себе душу лидера. А быть может, это просто алкоголь над ним решил подшутить. — Он ради тебя систему, которая существовала еще до нашего рождения, одним махом разрубил пополам, — продолжает шептать старший и, приподнимая руку с холодным оружием, под неизменно внимательный взгляд напротив плоской стороной прикладывает лезвие к другой щеке ровно дышащего Кима, слегка надавливая, но не раня. — Чуть собственного наставника в приюте не порешал, а для Гуки это весьма-а смелый шаг. Считай, наступил себе на горло, — нож широкой гранью неспешно скользит вдоль кожи и уходит вниз под челюсть, с оттяжкой спускаясь ниже, к еле дернувшемуся кадыку младшего. Их губы вот-вот соприкоснутся. Тэхен предупредительно сжимает зубы, чувствуя прохладу ласкающего его кожу металла, держится стойко без зажатости в теле, мол: «Ну давай… дай мне еще один весомый повод». Чон призрачно дотрагивается дыханием до его рта, мажет взглядом по нижней губе, выжидает несколько мгновений, а затем просто бесшумно усмехается. — Он очень тебя любит, — старший, отстраняясь, освобождает младшего от своего давления, и Тэхен вздрагивает, в беглом удивлении бросая мимолетный нахмуренный взгляд вниз, когда в его ладонь неожиданно вкладывают нож. Принуждают сжать пальцами теплую рукоять и под резкий выдох через нос призывно дергают на себя, заставляя кончиком лезвия коснуться чужого горла. Его просят. Просят о чем-то важном, значимом и… желанном. — Любит настолько, что простит тебе смерть своего брата. Они смотрят друг другу в глаза. У одного в радужках тихая надсадная мольба: «Убей», у второго — громкое, уничтожающее: «Ни в этой жизни». — Давай же, Тэ-э, исполни свое желание. Никто тебя за это не осудит. — Думаешь, мне нужна твоя смерть? — издает пресный смешок Ким, замечая, как на коже под чужим кадыком выступает еле заметная капелька крови. — Прозябая посреди темноты, в которую ты меня отправил, я кое-что понял, Хо. Смерть для многих является суровым наказанием, но точно не для тебя, — в такт своим словам, текущим подобно нежному маслу, Тэхен смещает острый заточенный кончик с шеи на чужие губы, вынуждая их слегка приоткрыться под давлением томно флиртующего с ними металла. И продолжает говорить так же мягко, так же тягуче, будто красивую сказку на ночь читает, в то время, как у старшего от этой сказки внутри разом все опускается. — Я знаю, что ты больше ни-ко-го не предашь. Ведь все было тобой сделано лишь во благо становления нового лидера и ради спасения Хёнджина, не так ли? Я понимаю: свою любовь необходимо защищать, власть завоевывать, а слабые звенья отсеивать. Законы природы. И кто я такой, чтобы переть против них? — фальшивит Тэхен, чуть улыбаясь и склоняя голову к плечу. — Именно поэтому, Хосок, ты… будешь… жить, — по слогам, как жестким ударом произносит младший, не пытаясь вырвать свое запястье из пальцев, что от последней фразы сжались еще крепче. — Будешь жить с этим грузом вины до конца. Будешь смотреть в глаза своим друзьям и молча давиться правдой, в которой никогда им не сможешь признаться. Не посмеешь. Потому что задолжал в первую очередь мне, а я твоей смерти видеть не желаю. Напротив, хочу посмотреть, как будешь натягивать на себя мою шкуру, в которой я четыре месяца задыхался. Хочу, чтобы испытал, каково это — желать избавления, но неизменно каждый день открывать глаза и понимать, что все ещё дышишь. Надеюсь, Хо, ты не подохнешь в этой войне и проживешь до-олгую жизнь. «Жизнь, полную стенаний и самоуничижения». Тэхен, не отрывая внимания от дрогнувшего взгляда, показательно разжимает ладонь, и нож с глухим стуком падает к их ногам. Он знает, что именно видит напротив: горькое осознание под толщей беспросветного отчаяния. И этих глаз, в неверии застывших на его лице, Киму более чем достаточно.

ЖИВИ.

Разлагайся заживо. Захлебывайся самообвинениями. Мучайся. Тони каждый день. Дыши с удавкой на горле.

ЖИВИ.

Стони, рыдай от бесконечной боли, режущей тебя на куски. Бей себя розгами, раскраивай кожу до рваных уродливых ран. Подыхай на мгновение и воскресай вновь. Хосоку, мечтающему покинуть этот мир, безжалостно шепчут: «Живи».

***

Пространство вокруг то сужается, запрещая дышать, то расширяется, пугая своими необъятными стенами. Тектонические плиты под ногами дрожат. Лампочки на потолке шатаются, и, кажется, даже воздух слегка вибрирует. Смерти нет, жизни тоже. Что у него осталось? Бомонт смотрит на свою руку, сжимающую алкоголь, и сквозь довольный опьяненный смех на ходу заливает в себя новую порцию. Да… Бутылочка крепкого — это все, что у него теперь есть. Пока бывший лидер блуждающей неровной походкой прогуливается посреди стен своего утраченного царства, бутылка, как самая любимая женщина, прижимается к груди и греет изношенное сердце. Его слабое тело напоминает скелет, обтянутый кожей. Лицо посеревшее, с зеленоватыми оттенками. Под глазами глубокие вмятины, делающие его внешний вид еще более жалким и отталкивающим. Наркотическая зависимость все еще продолжает жрать его изнутри, и никакой ремиссии ждать не стоит. — Шел бы ты к себе, детей только пугаешь, — говорит ему какая-то женщина, проходящая мимо. — Позорище, — она отталкивает Бомонта в сторону, чтобы не мешался на пути, и тот послушно, с еле заметной улыбкой сталкивается плечом со стеной. — Как коротка человеческая память, — бурчит себе под нос парень, пытаясь рассмотреть собственную обувь, что расплывается перед замутненным взглядом. — Забыли… — он икает на полуфразе и прикладывается к горлышку. — Забыли, кому в ноги падали, суки. Алкоголь не облегчает мучений, наоборот, только усиливает состояние, в котором ты пребываешь. И сейчас обида, держась за руку с безнадежностью, дерут глотку. Бомонт проиграл свою битву за власть, даже не начав. Покорно снял со своей головы тиару и передал ее в руки человека, которого всю жизнь любил и уважал. В надежде предстать перед законом Двойного Дна и путем общего голосования быть казненным, бывший предводитель никак не ожидал, что к нему проявят снисхождение и позволят жить среди своих. Нет, даже не так… Позволят существовать призраком, блуждать побитой собакой, которую все презирают и шпыняют, бросая в морду унизительные насмешки. Почему его не забили камнями? Почему не переломили хребет крепкой петлей? Потому что новый лидер так захотел: из уважения к давней дружбе, что канула в лету. Гук-и… Ах-х, Гук-и. Всегда справедливый, дающий последний шанс любому, даже самой последней мрази. Пусть подавится своей справедливостью. Ценить жизнь нужно было раньше, сейчас же Бомонту на нее плевать. Он отталкивается от стены и, стараясь выровнять свое тело, пошатывающееся из стороны в сторону, намечает расплывающийся курс в сторону кабинета, в котором сейчас активно обсуждаются дальнейшие планы относительно противника. Если смерть не идет к бывшему лидеру, он сам с ухмылкой пойдет к ней. — Бункер расположен под фундаментом южной стены. Его площадь охватывает часть территории на окраине города и уходит на глубину в тридцать семь метров. Но большая часть все-таки выходит за пределы Веатона, — объясняет Чонгук, периодически смотря в глаза своим людям, чтобы убедиться, все ли понимают его слова. — Лагерь заклейменных находится вот здесь, — указывает карандашом на участок карты и обводит его в жирный кружок. — Прямо над бункером, — издает довольный смешок Намджун, осознавая, к чему клонит Чон. — Верно. Пойти в прямую атаку на заклейменных — значит потерять все. Для этого противостояния у нас недостаточно людей и боеприпасов. Но есть то, что может сыграть нам на руку. Агулар — приверженец честного боя и всегда сталкивается лицом к лицу с противником, — рассуждает Чонгук, время от времени отпивая из стакана воду. — Но для нас важна не честность, а результат. Попробуем сделать красиво и без потерь. — Сложно, — мотает головой Джин, испытывая сомнения. — Задуманное тобой сложно реализовать. — Сложно, но возможно, — красноречиво улыбается Чон. — Поэтому для начала необходимо… — Катись отсюда! — громкие ругательства по ту сторону двери прерывают парня на полуслове. — Я сказал, катись! — Мне надо поговорить с ним! Отойди в сторону, шавка! Я должен сказать! Должен сказать! — В чем дело? — лидер хмурится и устремляет взгляд в сторону шума, распрямляясь в спине. Хосок с Тэхеном одновременно оборачиваются на звуки. Нож продолжает валяться на полу. Он никому в этой комнате больше не нужен. Парни больше не говорят между собой, оставляют разговор в сумрачной комнате и поспешно выходят в коридор. — Пусти меня, собака! — Бомонт, вцепившись тощей рукой в грудки стоящего напротив мужчины, хрустит зубами и силится прорваться через непробиваемую стену в виде горы мышц. Но его тут же отшвыривают назад, отчего парень, обезумевший от своей навязчивой идеи, роняет бутылку и грубо сталкивается позвоночником со стеной. Тэхен стоит, опустив руки, и не может узнать человека, прямо сейчас встающего на четвереньки и смаргивающего яркие звезды. В его ногах — убогая, физически истощенная копия того монстра, что когда-то обещал его закопать. А Бомонт узнает сразу. Несмотря на пьяную дымку, застилающую обзор, лицо возвышающегося над ним парня режет по мозгам больнее, чем наркотическая ломка. «В моих руках сейчас вся твоя жизнь, Бомонт. И если я случайно уроню ее, она не прервется в одно мгновение, как бы сильно ты этого ни хотел. Ты просто медленно, в муках будешь здесь подыхать в одиночестве, и ни одна из твоих гиен не кинется спасать тебя». Бывший лидер с поволокой в глазах смотрит на Кима и в неверии начинает ползти к нему по-собачьи. Тянется пыльной ладонью к его коленям в намерении прикоснуться к своему видению, но Тэхен делает шаг назад, не позволяя до себя дотронуться. «Я возьму тебя на глазах у всех, птичка. И здесь же заживо похороню». Громкие слова из прошлого стали для Кима пылью, приобрели бледные, почти невидимые очертания, равноценно их увядшему хозяину. Тэхену хочется посмеяться над непредсказуемостью судьбы, над человеческим разумом, прибегающим к столь изощренным методам физического самоуничтожения, но Ким только делает еще один шаг назад, когда со стороны открывающейся двери слышится раздраженное: — Что здесь происходит? — голос нынешнего лидера мрачен. В нем читаются недовольство из-за прерванного собрания, неотлагаемый призыв к ответу и тяжесть, придавливающая каждого из присутствующих. Его острый, выжидающий взгляд, блуждающий сейчас по растерянным лицам, спрессовывает разом семьдесят два ребра. Тэхен сам не знает, от чего, но уподобляется троим парням, опустившим глаза в пол. Хосок стоит позади него, чуть поодаль, и после случившегося разговора в комнате не может посмотреть другу в глаза. Гора мышц, сложив ладони в кулак возле паха, тревожно сглатывает, не зная, последует ли наказание за то, что посмел без приказа применить грубую силу по отношению к бывшему лидеру. Один Бомонт не испытывает ни страха, ни нервозности: его веки прикрыты просто потому, что мир вокруг медленно переворачивается вверх дном. — Я говорил ему, что ты занят, но он не слушал, — наконец неуверенно слетает с губ караульного. — Он хотел тебе что-то сказать. — Что-то настолько срочное, что не может подождать до вечера? — хмуря брови, задает вопрос Чонгук, фиксируя внимание на Бомонте, безрезультатно пытающемся подняться на тощие ноги. Но в ответ лишь тишина да шарканье подошвы, упорно скользящей по земле. Лидер, поигрывая скулами, подходит к пьянице и опускается перед ним на корточки. На Тэхена сейчас даже не смотрит. — Ну говори. Я жду, — Чон сужает взгляд. — Это я. — Что «я»? — Гук склоняется ближе к сгорбившейся фигуре, не понимая смысла тихо произнесенной фразы. Тэхен бегло перебрасывается взглядом с нахмуренными братьями Ким, появившимися в дверном проеме, и не знает, что ему сейчас делать. Ноги будто приросли к земле. Внутри поселяется нехорошее зудящее предчувствие. — Говори внятнее. Бомонт хмыкает. Шмыгает носом и валится на пятую точку, облокачиваясь на ладони. Вот и настал его долгожданный конец. Чуть пошатываясь в корпусе, поднимает полуприкрытые насмешливые глаза на лидера, тянет губы в довольной улыбке, сморщивая шрамы на своих щеках, и, выдержав еще несколько секунд молчания, произносит с глубоким каменным равнодушием: — Это я вас сдал. Я! Понял? Тэхен успевает лишь вздрогнуть в плечах, когда под дикий рык «Тварь!» Намджун срывается с места и бросается в полымя. Хосок, выругавшись, поспешно отталкивает плечом Тэхена в сторону и перехватывает рассвирепевшего Нама за пояс, пресекая назревающую потасовку: — Джун, не надо! — Убью, суку! Из-за тебя, гнида! Мэй из-за тебя!.. Нам надрывает связки и вырывается из крепкой хватки, желая размазать улыбающуюся мразь по стене. А Чонгук ни слова не произносит, продолжая безэмоционально смотреть в насмешливые глаза. Не сжимает кулаки, не тянется за оружием, чтобы продырявить череп напротив, не делает ничего, что сулило бы бывшему лидеру смерть. Джин медленно опускается на корточки, касается лбом своих колен и, постыло прикрыв голову руками, начинает раскачиваться, понимая, что Мэйсон погиб из-за крысы, которой Чонгук позволил жить. И Гук это тоже осознает. Прямо сейчас, когда за его спиной вот-вот разорвется чужое горло от матерного крика, он ошарашено понимает, что обменял жизнь друга на эту тварь, не достойную даже ненависти. Не важно, кто совершил предательство, виновным всегда будет предводитель, потому что несет ответственность, потому что позволил этому произойти. Насколько громким чувство вины может быть в чужой груди? Я вам отвечу. Даже если вырвать вину из сердца каждого человека на земле и склеить в один единый сгусток, он будет казаться жалким и ничтожным по сравнению с тем обжигающим комом, что разрастается внутри лидера. Никакие крики, угрозы и избиения уже не изменят случившегося. Не изменят его ошибки. Тэхен сглатывает, заносит ногу, чтобы сделать шаг к Чонгуку, но тот жестким взмахом ладони пригвождает младшего к месту, не отводя взгляда от предателя. Постепенно улыбка с лица Бомонта сползает, он упирается языком в щеку и взглядом будто спрашивает: «Чего же ты ждешь?» А Гук не ждет. Он уже все решил. — В камеру его, — обыденным тоном приказывает Чон стоящему позади караульному и поднимается на ноги. Поворачивается к помещению, куда затащили орущего Намджуна, и, игнорируя возглас Бомонта: «И это все? Просто запрешь меня?!» — кладет ладонь на плечо Джина. — Проводи Тэхена к Чимину, а затем возвращайся. Собрание не окончено. — Какое собрание? Ты Нама видел? — произносит Сокджин, удивляясь невозмутимому спокойствию друга. — Ты вообще понял, что произошло?! — Дважды повторять не буду, — холодно отрезает Чонгук и, не оборачиваясь на Тэхена, скрывается за дверью. «И это все? Просто запрешь меня?!»

Костлявая улыбается.

***

— Кормят реально вкусно. И все бы ничего, но к духоте не могу привыкнуть, воздуха не хватает. Пока Чимин, вероятно, разговаривающий с самим собой, ведет Тэхена в общую столовую, тот, задумчиво щуря глаза, вспоминает каменную холодность Чонгука. Мэй — имя очень знакомое, но Ким так и не смог вспомнить, как выглядел этот парень: хотя бы потому, что виделись всего раз. Он не испытывает скорби или печали относительно погибшего, так как попросту его не знал. Но эта непередаваемая пустота в эмоциях лидера, промелькнувшая в момент чужого признания, неприятно отозвалась внизу живота. Говорят, что война меняет людей, и Тэхен готов с этим утверждением согласиться, потому как того Чонгука, которого он все это время помнил, и правда больше не существует. Борьба за освобождение города сделала Чона еще более черствым, немногословным и пугающе сдержанным. Смотря в его неизменно яркие, выделяющиеся глаза, отныне невозможно понять, о чем он на самом деле думает. И Ким задается вопросом: есть ли теперь хоть какая-то разница между ними? Вероятно, нет. Каждый из них сгинул по-своему. Тэхен следует вперед, не обращая внимания на молодых девушек, любопытно оглядывающих его с ног до головы. Несмотря на простуду и весьма потрепанный видок, он все еще привлекателен в глазах окружающих. Девчонки перешептываются и кокетливо посмеиваются между собой, уже начиная дележку, кому из них он достанется, а Пак, в свою очередь, мысленно посмеивается над ними. Бедолаги. Ким, пребывая в задумчивости, ощущает, как трется о поясницу оружие, что ему сразу же выдал Юнги со словами «только задницу не отстрели себе». Это была, конечно же, шутка. Шуга прекрасно знает, насколько метко стреляет младший — сам его этому когда-то научил. — Ты вроде когда-то рисованием занимался, у нас есть плакаты и даже краски, если что. Ну, это на случай, если захочешь себя чем-то занять, — продолжает непринужденный монолог Пак, но его внезапно прерывают неожиданным вопросом: — Что с Гардом? — А? — Раймонд, — Тэхен наконец одаривает парня зрительным вниманием. — Что с ним стало? — О-оу, с ним? — Пак закусывает губу и слегка замедляет шаг, подбирая в голове слова. — Он жив, но сидит взаперти. Гард скоро предстанет перед судом. — Его будут судить по законам Дна? — Ага, —согласно качает головой Чимин. — Снисхождений не будет, я уверен. Его приговорят к смерти. — И кто должен будет исполнить приговор? — задает вопрос Тэхен и отчего-то передергивается, когда слышит в ответ слово «лидер». — Могу я увидеться с Гардом? — огорошивают Пака новым вопросом, прозвучавшим несколько встревоженным тоном. — Мне нужно поговорить с ним. — К нему никого не пускают, кроме Гука. Да и зачем тебе? — пожимает плечами светловолосый. — Думаю, он уже лишился разума. Знаешь… Он ведь теперь калека, лишенный живого общения. Киму бы усмехнуться на эти слова. Пак, сам того не зная, частично описал ту самую жизнь, из лап которой Тэхена недавно вырвали. — Чимин, — Ким красноречиво останавливается и вцепляется ладонью в плечо нахмурившегося парня. — Помоги попасть в его камеру. — С у-ума сошел?! — у Пака от удивления чуть глаза не вывалились наружу. — Наша с тобой последняя совместная проделка закончилась хреново, если ты помнишь. Мы угодили в лапы к Бомонту! А эта закончится еще хуже! Тебе-то, может, и ничего не будет, а меня принудят к вечным трудовым работам в виде чистки сортира! Друзья не друзья, а правила здесь одни для всех. Иначе порядка никакого не будет. Нет, нет, нет и еще раз нет! — тараторит Чимин. — Даже не проси! — возобновляет шаг с гордо поднятым подбородком. — Но мне правда надо, — ускоряется Тэхен вслед за чужим, торопливым шагом. — Ты только охрану отвлеки. Мне буквально на десять минут, не больше, — дотошно хватает Пака за руку, но тот ожидаемо ее выдергивает: — Отвянь, Тэ! Я, по-твоему, идиот, чтобы соглашаться на подобную авантюру?!

***

— А у тебя харя, случаем, не треснет?! — чуть ли не срываясь на фальцет, возмущается Пак, уже стоя напротив охранника, который за свою услугу «на время стать слепым» запросил двадцать пачек сигарет. — Можно и по-другому оплатить, — мерзко лыбится мордоворот и, склоняясь над Чимином, в намекающем жесте подхватывает его за подбородок. — Ты же знаешь, я всегда готов к «открытому» общению. — Лапы убрал! — хлопают по чужим пальцам, сдирая насмешливую ухмылку с лица. — Будет тебе двадцать пачек. Гони ключи. — Чимин-и, ты все такая же вредная гадюка, — бурчит часовой и с наделано-раздосадованным выдохом вкладывает в вытянутую ладонь связку ключей. — Десять минут. Не дольше. А об общении подумай. — Ай-й, идентифицируй себя воздухом и съебись уже. — Чего? — хмурится тупоголовый. — Исчезни, говорю! Тэхен, скрывающийся за углом, вслушивается в чужой разговор и, откинувшись затылком на стену, впервые за долгие месяцы незаметно для самого себя улыбается. Возможно, мужчина прав, и Чимин остался тем единственным человеком, которого тяжелое время не поменяло.

***

Темная камера не пугает, лишь слегка придавливает мирно бьющееся сердце. Тэхен не боится, что она захлопнется, и он вновь окажется посреди мрака, потому вытаскивает из-за пояса оружие и смело тянет тяжелую железную дверь на себя, следом заходя внутрь. В заложенное обоняние сразу же вгрызаются знакомые запахи, насыщенные мерзостью: такие же, как в той зловонной клетке, куда его, как кусок мяса, швырнули на растерзание. Мурашки пробегаются по рукам, но Ким старается о прошлом не думать. Только не сейчас. Он неспешно осматривает безмолвное пространство, отмечая для себя все такие же низкие потолки и землю под ногами. А затем оборачивается в сторону проскрипевшей кровати, расположенной по левую руку от него. — Гук, ты? — охрипший от длительного молчания голос звучит радостно, словно все это время ждал чужого прихода. Раймонд щурится, пытаясь разглядеть в темноте знакомый силуэт. И только когда мужчина принимает сидячее положение, поворачиваясь лицом к своему посетителю, Тэхен понимает, о чем говорил Чимин. Перед ним человек, постаревший на несколько лет. Лицо обросло густой бородой, под глазами заметные синяки, а вместо правой ноги — обрубок, заканчивающийся коленом. «Видимо, был ранен, но подхватил гангрену», — мысленно предполагает Ким. — Чего в тени-то стоишь? — продолжает Гард, не понимая, почему ему не отвечают. Но когда силуэт начинает медленно приближаться к его кровати, а луч света из коридора подсвечивает чужое равнодушное лицо, впалые глаза мужчины в удивлении дрогнут. — Паршиво выглядишь, — делает комплимент Ким, демонстративно оглядывая глубокие кривые шрамы на лице Гарда. — Знаю, не ожидал меня увидеть, — он берет стул, разворачивает его к себе сиденьем и присаживается, укладывая руки с огнестрельным оружием на металлическую спинку. «Лицо повзрослело не по годам», — делает неожиданный вывод для себя старший. Взгляд вроде бы тот же, но несколько уставший, с сошедшей на ноль агрессией. Черты лица стали более выразительными, более схожими с чертами отца. Перед ним словно Ким Джиху в молодом возрасте сидит. Поразительно, насколько плен повлиял на внешность парнишки. Хотя… Удивляться нечему. — Пришел убить меня? — спрашивает в лоб Раймонд, глядя на дуло, смотрящее поверх его головы. — Не марай о меня руки, парень. Меня на тот свет и без твоего участия совсем скоро отправят. — Когда-то я действительно этого хотел, — Ким, пришедший сюда с иной целью, говорит спокойно, его голос льется тихой повествующей гладью. — Мечтал пустить в твое тело десять пуль. По одной за каждый шрам на спине Гука, оставленный плетью. Но ты абсолютно прав: твоя жизнь прервется и без меня. — Это был его выбор встать к столбу, — снисходительно улыбается мужчина и тянется к жестяной кружке, стоящей на полу возле кровати. Берет ее в руки, но понимает, что она пуста. Тэхен, заметив, как досадно дернулся уголок чужих губ, привстает и, забрав такой же жестяной кувшин с маленького столика, взглядом указывает Гарду на кружку в трясущейся руке. Раймонд удивляется столь подозрительной заботе, но ничего не говорит, лишь благодарно кивает и подставляет кружку под струю воды, ожидая, когда ее заполнят до краев. — Да. Это был его выбор, — кувшин опускается рядом с кроватью. — Но твоим выбором было позволить этому случиться. — Я ни о чем не жалею, парень, — произносит старший, освежая горло прохладной жидкостью. — Я сделал из него превосходного бойца. Человека, который точно выживет. А остальное… уже не важно, — ставит пустую кружку рядом с собой на постель. — Видишь ли, Тэхен, тебе повезло чуть больше, чем ему. У тебя была семья, и изначально рос ты в комфорте, а у него… — У него тоже была семья, — прерывают Раймонда на полуслове. — У него был ты. Но вместо того, чтобы подарить ему хоть каплю любви, ты разрушил его. — И где бы он сейчас был? Где бы сейчас были вы все, если бы я нянькался с ним и совал в рот конфету? Ну, давай, ответь мне? — резко повышает голос мужчина, почувствовав, как неприятно от чужого заявления триггернуло внутри. — Я дал ему возможность пережить бурю, в которой сгинуло уже сотни жизней! Я, — ударяет по своему сердцу Раймонд, — сделал все, чтобы он жил. И ни тебе меня попрекать! Потому что именно благодаря тому, кем он стал, ты сейчас дышишь и сидишь прямо передо мной. Думаешь, я не знал, что однажды он вытащит тебя оттуда? — ухмыляется Гард и склоняется ближе к низменно безэмоциональному взгляду. — Знал. Это было делом времени. Гуку нужен был весомый повод начать войну, и я ему его дал. — Мне руку тебе за это пожать? — приподнимает бровь младший. — Или ждёшь благодарности и признания от всего народа? — Не прикидывайся несчастной жертвой, Тэхен. Я тебя туда для чего отправил, а? Ни сбагрил заклейменным, ни продал в какой-нибудь убогий бордель, хотя возможностей было предостаточно. А отправил. Именно. Туда, — по слогам цедит Гард, пока напряжение в них обоих нарастает с каждой буквой. — Думаешь, испугался за свою шкуру перед лицом чужого приказа? — хмыкает под сосредоточенный взгляд напротив. — Я эту идеально выстроенную схему в голове тысячи раз проигрывал. Рассчитывал на твою рассудительность. Расписал для тебя и Гука заранее беспроигрышные ходы. Но ты ничерта не понял! Ты же ответов хотел, мести жаждал, — сердце Тэхена на этих словах делает невольный переворот. — Так почему Браун все еще жив? Я же буквально под нос тебе сунул человека, убившего твою семью. Сказал, чтобы ответы искал, чтобы мозгами работал! — распыляется старший, несдержанно постукивая пальцем по своему виску. — Приблизил тебя к твоей цели вплотную, и ради чего?! — Гард жестикулирует, уже рычит до вылетающих изо рта слюней, а Ким только пистолет крепче сжимает, пальцем к курку тянется, слыша, как громко бахает у него под ребрами. — Чонгук не смог бы так быстро захватить штаб. Но у него был ты! Тот, кто мог запустить цепную реакцию изнутри! И я искренне верил, что ты со своими умными мозгами дойдешь до истины. — Который из них? — шипит Тэхен, не сводя цепкого взгляда с перекошенного злостью лица. А руки то дрожат, словно мышцы в запястьях кто-то выкручивает. — Который из Браунов? «Алрой не мог. Точно не мог. Он в день трагедии был дома», — думает про себя Ким, пока чужое молчание раскраивает наживую. А затем вспышка — яркая, ослепляющая, закладывающая уши. Когда с губ напротив срывается доходчивое: — Младший. Безумие. Невозможно. Изощренная ложь. — Исполнитель — твой давний друг. Это он подложил в машину взрывчатку буквально за день до случившегося. По заказу мэра. Остановите эти слова, прервите голос хоть на мгновение. — Ты собственными руками открыл перед ним двери своего дома.

Собственными руками.

— Доверчиво позволил ему прогуливаться по гаражу.

Позволил.

— Ты был в одном шаге от того, кого столько времени искал. Ты мог всадить ему в сердце нож, выстрелить или задушить во сне. У тебя было множество возможностей покончить с ним. Другой вопрос: почему ты предпочел гнить в камере? Не мог ему подыграть? А-а, ну да-а, — усмехаются, беспощадно крошат череп, — ты же ничего не знал. Остановите… Пожалуйста, остановите это чувство. Время посещения подходит к концу, о чем уведомляет тяжело сглатывающий Чимин, слышавший каждое чужое слово и прямо сейчас постукивающий по решетке, чтобы Ким поторапливался. Пак тревожно оглядывается по сторонам, проверяя обстановку на наличие лишних глаз и, решив осмотреть коридор за углом, отбегает от камеры. Тэхен с расфокусированным взглядом поднимается со стула, придерживаясь за спинку. Ноги совсем не держат. Хочется провалиться, исчезнуть, выпотрошить самого себя. Сам впустил убийцу в свой дом. Сам позволил ему лишить себя всего. Так близко… Он был так близко к правде, но в итоге остался ни с чем. Дурак. Слепец. Ким, опустив руки, заторможенно разворачивается к выходу и слышит за спиной такое тихое и как будто бы сожалеющее: — Ты должен был сам во всем разобраться. Потому что в этой жизни побеждают лишь умные. — Ты говорил, убийца — это система, — еле-еле выдавливает из себя Тэхен, замирая у двери. — И ты был в самом ее сердце. Ким прикрывает глаза и делает глубокий вдох, потирая большим пальцем оружие. Он в растерянности. Все пережитые за последнее время эмоции переплелись в настолько крепкий узел, что и года не хватит на то, чтобы успешно разделить их на отдельные ниточки и разложить по приоритету. Там, в огненном ядре всего этого спутанного клубка: осознание, что убийца всегда находился рядом, что посмел говорить о своих ложных грязных чувствах и дотрагиваться до него, Тэхена, своими безжалостными губами, руками, вымазанными в крови его родителей. Там горькая, саднящая досада из-за упущенного шанса снести башку выродку, едкая, воющая в голос обида от несправедливости. Хочется прислонить дуло к собственному виску и нажать на курок, чтобы заглушить рой жалящих мыслей. Но Ким лишь оборачивается на заключенного и, решая сделать то, ради чего сюда изначально шел, опустошенно произносит: — Ты сказал, что сделал для Чонгука все. Тогда сделай для него еще кое-что. — К основанию кровати падает пистолет. — Сними с него ответственность за свою смерть. Решетка тихо захлопывается. Раймонд бесцветно приподнимает уголок губ. Он остался наедине с выбором. С выбором, который на самом деле давно для себя уже сделал.