Глава 31. Любовь?
22 апреля 2024 г., 08:41
Суровый темный взгляд устремлен на высокую кирпичную стену, за пределами которой царит непрестанная тишина. С поверхности разрушенного штаба все еще тянутся остатки дыма, покрывающего тонкой пеленой разбитые улицы вечернего города. Зола мелкими крупицами оседает на крыши брошенных домов и выстилается грязным инеем на раскуроченных дорогах. На покрытое шрамами тело, скрывающееся под антрацитовой тканью, подобно листьям, приземляются кусочки пепла. Агулар поддевает рассыпающуюся золу и задумчиво измельчает ее подушечками пальцев, размышляя о своей жизни, похожей на эту серую тающую субстанцию. Он не помнит, каким был город во времена его детства, не помнит своего настоящего имени и своей семьи. Прошло почти двадцать лет с момента, как его насильно отправили в услужение в Трард и под бесконечными пытками заставили забыть о своей прежней жизни. Время текло мучительно медленно. Он держался изо всех сил, сплевывая кровь на песок, но важные воспоминания предательски начинали терять краски, а позже и вовсе превратились в одно черное бессмысленное пятно, в котором сперва исчезла улыбка матери, а после и голос отца. Мужчине, имевшему в прошлом собственный дом на одной из улиц Веатона, сейчас сорок два года, но он не помнит своего возраста, как и внешности.
За пять долгих лет мучений и дрессировки он стал одним из лучших бойцов, отличающихся острым умом, позже, со смертью предводителя, по праву занявшим его место, продолжая дело, вселяющее ужас обреченному народу. С чего все началось, никто не знает. А быть может, изначальной точки и вовсе никогда не было. Возможно, они, заклейменные, существовали во все времена и выступали в роли некой поэтической метафоры, олицетворяющей всю суть мировой жестокости, суеверия, человеческого рабства и безжалостной войны. Зло не имеет облика, оно вселяет страх своим бездушным взглядом, царапающим твою спину. Ты идешь вперед, но за тобой словно движется невидимый преследователь, вызывающий мурашки от шеи до поясницы. Заклейменные — это та самая призрачная тень, неустанно следующая по твоим стопам. Это морок, которому ты не решаешься заглянуть в лукавые глаза и узнать, что на самом деле он в себе таит. На земле нет никого страшнее человека, но разве мы, заблуждающиеся люди, способны уверенно признать, что Трард, в действительности, живет внутри каждого из нас?
Агулар, сцепив руки в замок за спиной, смотрит еще несколько мгновений на мрачный пейзаж, а после, отворачиваясь, берет валяющуюся на земле палочку, присаживается на бревно возле палатки и подзывает к себе ладонью одного из своих птенцов:
— Что слышно от Черной Мальвы?
— Ничего, лидер. Ушли в тишину, как и весь город, — отчеканивает боец, держа пальцы на рукояти своей катаны. — Они потерпели поражение на основной базе. Бунтовщики подорвали самое безопасное и защищенное место системы. Пожар все еще продолжается, поэтому могу предположить, что занимать позиции на территории штаба подпольщики не планируют. Мэр совместно со своими людьми сейчас находится в бункере, прямо под нами. Господин… — боец опускает в размышлениях мимолетный взгляд на свою обувь, и тут же вновь поднимает подбородок. — Мы будем оказывать содействие Черной Мальве?
— Нет, — будничным тоном произносит предводитель, бездумно выцарапывая палкой корявые алфавитные иероглифы под своими ногами. — Пусть сами разгребают свои ошибки. А мы посмотрим, кто по итогу займет первенство. И только после финала наши ряды выйдут на арену и предъявят свои условия, от которых у прежней или же новой власти не будет шанса отказаться. Кроме того, какая мне выгода в том, чтобы посылать своих людей воевать за тех, кто, возможно, останется в числе проигравших?
— Вы правы, мой лидер. Я не подумал об этом.
— А должен был. Ведь ты моя правая рука, — нравоучительно отчитывает мужчина, бросая на птенца мимолетный взгляд исподлобья. — Какие боеприпасы содержатся в бункере?
— Основные запасы взрывчатки, каждая тротиловая шашка по двести грамм, а также ручные гранаты оглушающего действия и стрелковое оружие с бронебойными и обыкновенными пулями.
— Лидер подпольщиков загнал их в тупик. Пока удача на его стороне. И какой смысл в этом оружии, если Мальва не способна им воспользоваться? Они даже носа сейчас не могут высунуть из бункера, — хмыкает Агулар, испытывая искреннее уважение по отношению к парню, чей серый взгляд, как наваждение, въелся в голову. — Им проще самих себя перестрелять, чем пустить в ход огнестрельное против бунтовщиков.
Заклейменный молча кивает, соглашаясь с комментариями своего предводителя, и опускает взгляд на буквы, неспешно вырисовывающиеся на земле. Он склоняет голову к плечу, в непонимании хмурится, прочитывая дописывающиеся слова, и, не удержавшись от любопытства, все же задает несмелый вопрос:
— Могу я поинтересоваться? Кому принадлежит это имя?
Палочка останавливается в основании последнего иероглифа и откидывается в сторону. Агулар смотрит на получившуюся надпись и испытывает то чувство, когда потерял значимую мысль и всеми силами пытаешься ее вспомнить. Ответ навязчиво крутится на языке, но утраченная память не позволяет его произнести.
— Я не знаю, — приглушенно молвит мужчина, стараясь разглядеть в строчке хоть одно бледное воспоминание. — Просто оно кажется мне таким… «близким».
Агулар не заканчивает свою фразу вслух. Заклейменный понимающе поджимает губы и, склонившись в спине, покидает лидера, оставляя его наедине со своими мыслями. Внутри по-прежнему пустая бездна, абсолютное «ничего». Но каждый раз, блуждая сосредоточенным взглядом вдоль неровных линий букв, в груди зарождается нечто странное, ноющее и запретное для каждого, кто однажды вступил в проклятые ряды. Тоскливая иголка неприятно царапает по куску бьющейся мышцы и вынуждает, опустив голову, сделать рваный выдох. Сердце — всего лишь орган. Но почему в такие моменты оно ощущается тяжелым мешающимся камнем?
Агулар выжидает несколько секунд, опирается ладонями на широко расставленные колени и, хлопнув по ним один раз, с протяжным сиплым выдохом поднимается на ноги в намерении пойти в свою палатку. Шаги медленно отдаляются от надписи, в которой живет его утраченная душа. Живет то самое красивое лицо, что забылось под окровавленными розгами, под раскаленным металлом и выжигающим солнцем пустыни.
Порывы ветра усиливаются и заметают за спиной лидера имя когда-то любимой женщины Ким Санун.
***
Сидя на полу, прислонившись спиной к стене, Алрой отчужденным взглядом смотрит на противоположную стену и лишь изредка заторможенно моргает, осознавая, что именно сотворил с Тэхеном. Здесь, взаперти, посреди гробовой тишины, оставшись наедине со своими мыслями, Браун только сейчас по-настоящему прочувствовал фатальность своего решения, принятого им на эмоциях. Пелена гнева ожидаемо спала, но на место ревности и неконтролируемой обиды встало непомерное чувство сожаления, спрессовывающее внутри каждый орган. Это как выпустить на свободу ярость, отыграться на ком-то слабом, беззащитном, а затем, приходя в себя, увидеть результат своего собственного безумия, клацающего зубами возле глотки и обещающего совсем скоро сожрать заживо. Дыхание перехватывает. Угрызения совести не дают толком вздохнуть. Будучи уверенным, что тело Тэхена погребено отныне под руинами штаба, Алрой подтягивает широко расставленные колени ближе к себе и, опираясь на них локтями, опускает голову, грубо зарываясь пальцами обеих рук в волосы. Хочется выдрать их с корнем, снять скальп с собственного черепа. Пальцы крепче сжимают пряди, руки трясутся, немигающие поблескивающие глаза смотрят куда-то сквозь пыльный бетонный пол. Сам себя лишил человека, без которого не способен жить. Что он натворил?Что… натворил?
Грудь рвано подергивается, словно в предрвотном состоянии. Не убиться. Не изменить сделанного. Белки глаз алеют, заплывают влагой, срывающейся с нижних век. Глаза не прикрываются, они в оцепенении смотрят в глубину все еще живых воспоминаний: как в заточении парня держал, как топил в ванной, как бросил его теплое, нетронутое никем тело к ногам животных. Опорочил чужими руками. Убил. Себе ни кусочка не оставил. Алрой сокрушается, покачиваясь вперед-назад. Ему мерещится, как он на стену лезет, как царапает и крошит ногтями жесткую поверхность. Как заливается диким смехом. Как носится по тесному одинокому пространству, надрывая связки в оглушительном хриплом крике. Ему бы это лицо снова увидеть, услышать голос Тэхена хотя бы еще один раз. Браун валится на пол и сворачивается клубком, собирая одеждой пыль. Телу холодно. Внутри поселяется ужас от понимания, что ничего не исправить. Парень прикрывает глаза, содрогаясь от мороза, оседающего фантомным колючим инеем на смуглую кожу. Его любовь уродлива. Как и он сам. Алрой не умеет любить по-другому, никто его этому не научил. С самого детства из него пытались сделать не человека, а выгодную партию, способную продолжить дело семьи. Отец, пропадающий сутками на работе, избивающий собственную жену на глазах у ребенка, а позже накручивающий ремень на кулак перед испуганным мальчиком, вжимающимся в угол комнаты, не считал нужным заполнять пробелы в душе своего сына заботой и теплом. Забота проявлялась в деньгах, которыми он откупался за каждый свой эмоциональный срыв. Но разве дорогие игрушки и одежда способны затмить в памяти моменты родительской жестокости? Никто не рождается чудовищем. Никто не жаждет крови, пока ею насильно не пропитают каждую вену. Став игрушкой в руках собственного отца, столкнувшись с безразличием матери, занятой только своими страданиями, парень утратил доброту в сердце, ведь та оказалась никому не нужна. И лишь повстречав на своем пути мальчишку с квадратной улыбкой, впервые в его груди стало на долю теплее. Дружба с Тэхеном позволяла ненадолго забыть о домашних скандалах, от которых дрожали окна его дома. Она внушала мнимую уверенность, что он, Алрой, хоть для кого-то представляет значение. В сердце начал проклевываться росток веры в то, что он не одинок. Но и эту веру в нем уничтожили. Они оба были детьми и на тот момент росли в полноценных обеспеченных семьях. Вот только если Тэхен успел испытать родительскую любовь, Алрою ее познать так и не удалось. «Закрой рот, щенок!»НЕ ХОЧУ ТЕБЯ СЛЫШАТЬ.
ТЫ — НИКЧЁМНОСТЬ.
НЕ ЖИВИ. НЕ СУЩЕСТВУЙ.
***
На город опускается холодная тьма. Уличные фонари больше не освещают дороги, на которых ночью не увидеть ни одной человеческой души. Стая собак роется в мусорных баках, находящихся рядом с воротами кладбища. Вожак стаи стоит позади всех и следит за пустой безмолвной территорией, готовый в любой момент окликнуть своих сородичей и встать на защиту найденного ими места. Он, прихрамывая, ходит из стороны в сторону, осматривая исподлобья темную округу. Его шерсть потеряла блеск, а на бедре сияет обширная рана от вырванного клочка шерсти. Его тело истощено усталостью и бесконечным бегством, но, невзирая на физическую немощь, приближающуюся к его душе, он продолжает вести свою стаю, давая каждому из «своих» возможность выжить в городе, где даже людям это удается не всегда. Вожак замирает, навостряет слух, слегка опускает морду и цепким взглядом встречает вдалеке небольшую группу людей, в конце которой движется черная фигура, будто бы своей мрачной аурой возвышающаяся над всеми. — Долго еще? — безынтересно произносит человек с мешком на голове, но его в ответ лишь грубо толкают в спину со словами «Шагай, давай!», заставляя следом споткнуться о собственные ноги и упасть ничком, прочесав коленями и носом землю. — Прекратить! Вожак собачьей стаи прислушивается к голосу последнего. Не понимает человеческого языка, но считывает в интонации силу, которой может обладать только тот, кто стоит на ранг выше остальных. — Может, пальнуть в них? — прищурившись, говорит высокий детина с выбритой головой и уже наводит прицел с ночным видением на животных, смело стоящих непоколебимой стеной. — А то, как бы не кинулись. — Убрать оружие. Хромой дворовый пес в унисон чужому приказу делает предупреждающие шаги, выходя вперед из общей линии, и сталкивается своим диким взглядом с глазами человека, чьи зрачки становятся только ярче из-за отражающейся в них луны, освещающей Веатон. — Собаки гораздо лучше людей, — произносит Чонгук и, оставляя своих подчиненных за плечами, смело присаживается на корточки в нескольких метрах от рычащего вожака стаи. Не боится, что вцепятся в шею и загрызут, лишь голову склоняет к плечу и заканчивает фразу: — И умнее. Пес рычит и скалится еще несколько мгновений, закрывая собой всю стаю. Смотрит на лицо человека, присевшего перед ним, и, делая медленный настороженный шаг назад, все же поворачивается к нему хвостом и уходит, уводя за собой сородичей. Пропускает. Дает позволение ступить на их территорию, потому что похожи. Они, лидер и вожак, похожи духом. Здесь, посреди кладбища, погруженного в свою привычную мертвую тишину, всегда пахнет присутствием смерти, блуждающей меж неухоженных забытых могил. Она дышит своим холодом в спины мужчин, копающих землю, и терпеливо ждет свою будущую жертву. Чонгук знает: он костлявой больше ничего не должен. Ведь утолил ее жажду уже давно. Благодаря его рукам, прямо сейчас сжимающимся в карманах в кулаки, она, сама гибель, получила в услужение уродливые души, которые вечно будут гореть на ее адском костре. Однажды она заберет и его. Но только тогда, когда лидер сам ее об этом попросит. Возле его ног на коленях стоит человек, достойный худшей казни из всех, которые случались в этом городе. Ни четвертование, ни даже сдираемая заживо плоть не сравнятся с пыткой, уготовленной Бомонту, что все еще не видя происходящего, с улыбкой ждет легкой смерти. Он думает, что сейчас ему пустят пулю в затылок и закопают в безлюдном месте, не оставив от него ни единого воспоминания. Но не знает, что сидит прямо возле братской могилы, частью которой вовсе не станет. Сидит в основании гроба, в котором лежит человек, погибший по его вине. Он не отправится на тот свет в одно мгновение. Бывший лидер будет умирать медленно, в муках, точь-в-точь, как когда-то пророчил ему Тэхен. В эту ночь Чонгука не сопровождают его друзья. Они мирно спят в своих комнатах, ни о чем не подозревая, и, возможно, даже видят добрые светлые сны, пока он, став частью замогильной тишины, погружает себя с каждым глубоким дыханием все глубже во мрак. Его ошибка. Его ответственность. Его решение. — А помнишь, как играли с тобой в нашу игру? — неожиданно доносится до слуха Чона хрипловатый смешок, печальный, уже предчувствующий дыхание смерти. — Я ни разу так и не выиграл. — Кто-то должен оставаться в числе проигравших, — холодно парирует Чонгук, замечая отбрасывающиеся в сторону лопаты. Встает за спину Бомонта, смотрит поверх вырытой темной ямы и снимает с его головы мешок, позволяя тому увидеть свое будущее воочию. Осужденный не дрожит и не просит пощады. Он своего конца слишком долго ждал, чтобы от него отказываться. — Я дал тебе возможность выиграть хотя бы раз. И пусть не у меня, но у собственной жизни точно. Ты мог начать все заново, мог переписать свой ничтожный сценарий и стать обычным человеком, имеющим право на тихое счастье. Но видимо… привычка быть павшим у тебя в крови. Бомонт в предвкушении ожидает выстрела. Ждет, когда же в тишине, воцарившейся после чужих слов, прозвучит звук его избавления. Но, вопреки своим ожиданиям, чувствует лишь тяжесть подошвы между лопаток, а после — пугающую невесомость, рассказывающую ему о том, что он падает. Летит на дно собственной могилы. Его руки и ноги перевязаны крепкой веревкой. Лицо встречается с жесткой поверхностью, и земля тут же забивается в нос. Бывший лидер в непонимании распахивает глаза и, подобно червяку, начинает извиваться посреди холодных влажных стен, что скоро станут его вечной гробницей. В дрогнувших глазах Бомонта зарождается осознание, а после все тело сковывает ужасом, когда доносится тихий равнодушный шёпот: — Закапывайте.Прямо здесь — у ног Мэя.
Бомонт хочет что-то сказать, но не успевает, сразу давясь землей, со всех сторон начинающей падать на его перекошенное в испуге лицо. — Чонг… Чо… А Чонгук молчит. Сидит на корточках возле края ямы и наблюдает за тем, как чужое дергающееся тело постепенно начинает скрываться под слоем тяжелой земли. Она попадает в уши, в глаза, в надрывающееся от кашля горло. Сырая почва хрустит на зубах, отзывается плесенью и гнилью на языке. Иссохшее от наркотиков тело зажимают в беспощадные тиски со всех сторон, не позволяя пошелохнуться. Паника от неизбежной участи прессует грудь, запрещая сделать глубокий, желанный вдох. Для наркомана боль — не самая страшная пытка. Куда страшнее быть заживо похороненным. И Бомонт барахтается, мычит, пытается закричать, вот только плита земли уже придавила плотно, один кончик носа остался на поверхности. Ему мерещится, как черви проникают ему под кожу, как движутся по венам, устремляясь к сердцу, что все еще предательски не останавливается. Холодно. Сыро. Темно. Сознание от нехватки кислорода искажается, подбрасывая несуществующие картины из прошлого. Бывшему лидеру чудится насмешливый голос, прямо над самым ухом — размытые слова, которые он когда-то уже слышал: «Посмотри на меня, лидер. Эй! Взгляни на меня! Хочешь, чтобы полегчало?» Только этого сейчас он и жаждет. Время идет, для одного задыхающегося мучительно и неумолимо долго. Чон каменным взглядом смотрит на уже еле двигающийся холмик, приподнимающийся вверх-вниз, из-под которого доносится глухое мычание, и понимает, что не чувствует ничего. Сегодня это первая смерть от его рук, о которой он ни капли не сожалеет.***
Последующие двадцать дней проходили в относительном спокойствии. О смерти бывшего лидера узнали сразу же, на следующий день, но каким образом и в каком месте было захоронено его тело, для каждого навсегда осталось неизвестным. Осведомленными были лишь те, кто присутствовал на казни, но, получив строгий запрет на разглашение, застегнули свои рты и сделали вид, будто ни о чем не знают. От Бомонта не осталось ни вещей, ни надгробья. Отныне он лежит там, в одинокой безымянной могиле и, подобно сторожевому псу, охраняет душу лишь одного человека. Он не был свободен при жизни, не будет свободен и после. Чимин, ставший невольным свидетелем чужого разговора, так и не решился заговорить с Тэхеном о столь щепетильной теме, которая его, действительно, не касается. Лишь ночью, пока Шуга спал, на цыпочках подкрался к ящику в столе и вытащил два блока сигарет, чуть позже отдав их мордовороту, выполняя свое обещанное условие. Однажды ему обязательно влетит от Юнги по первое число за пропажу табачной святыни, но случится это еще не скоро. Как минимум, пока не заживут сломанные ребра. Тэхен, переваривающий новую информацию, неспешно блуждал по длинным душным тоннелям, изучая территорию. Посещал стрелковый зал с намерением повторить когда-то изученный материал по стрельбе и каждый день благодарно улыбался матери братьев Ким, всякий раз от души наливающей ему тарелку сытного супа. Тетушка Санун и правда повар от Бога. Периодами внутри вновь зарождалось чувство обжигающей злости, навязчиво нашептывающей ему: «Ты проиграл!». И Тэхен, сжав кулаки, целенаправленно устремлялся в спортивный зал, по виду больше напоминающий грязный сырой подвал заброшенного дома, где из инвентаря была только тяжеловесная груша: такая же, как в опустевшем приюте. Цепи подвижного крепления гремели от каждого несдержанного удара, костяшки горели, но легче отнюдь не становилось. Досада порой настолько застилала глаза, что внутри зарождалось поистине безумное желание вновь вернуться на несколько месяцев назад, оказаться посреди темного Ада и в нужный момент навсегда покончить с Алроем. Но сколько бы Тэхен ни вынашивал тяжелые мысли внутри себя, проясняющимся рассудком он понимал: чужая быстрая смерть ничего для него не изменила бы — родителей не вернешь. Месть приносит лишь временное удовлетворение, но не избавляет от тоски. Саднящие глубокие раны способно залечить только время. Здоровье постепенно выравнивалось. Остаточный кашель все еще присутствовал, но уже не мучил так сильно. Мышцы набирали силу, цвет лица приобретал здоровый естественный оттенок. Иногда Тэхен позволял себе задержаться в общей комнате Чимина и Юнги, помогая нахмуренному бухтящему Паку чистить оружие, чтобы после скоротать время за игрой в шахматы с Шугой, в которых тот был на удивление хорош. С Чонгуком проводить время не удавалось: старший вставал рано утром и, незаметно поцеловав в уголок приоткрытых губ, пропадал на бесконечных собраниях и вылазках, возвращаясь за полночь, когда Тэхен уже спал. Сквозь поверхностный тревожный сон младший чувствовал, как скрипит кровать во втором часу ночи, как забираются под одеяло, как его осторожно обнимают со спины, зарываются носом в участок кожи под ухом и, прижимая к своей влажной после душа груди, шепчут на ухо: «Я с тобой». По утрам, примерно в шестом часу, когда другая сторона постели уже была остывшей, приходила восемнадцатилетняя низкая девушка и, не обращая внимания на Кима, еле-еле размыкающего тяжелые веки, начинала, будто назло, противно греметь ведрами и махать половой тряпкой, разбрызгивая капли, попадающие ему на лицо. Тогда это ведро Тэхену хотелось искренне натянуть на чужую голову. — Можно мне хотя бы одеться? — сквозь зубы процедил Тэ, хмуро натягивая одеяло на свой голый торс и наблюдая за низкой змеюкой, стреляющей в него своим злобным взглядом исподлобья и продолжающей намывать полы, шпыняя шваброй его тапки в разные стороны, которые, к слову, он отжал у самого лидера. Чем он успел насолить уборщице, Ким не знал. Но эта выдра, демонстративно полощущая грязную тряпку в воде, буквально вытягивала каждый его нерв в тонкую рвущуюся струну. — Вы слышите меня? — Меньше спать надо и вставать со всеми! — гаркнула ондатра, от чего рот парня слегка приоткрылся. Невоспитанная мерзавка. Однажды он точно натянет на ее череп оцинкованную емкость, постучит кулаком по ведру, как по барабану, и с пинком под зад вышвырнет эту заразу в коридор вместе с ее новым головным убором. И чего она на него взъелась?.. В столовой, что стала уже как родная, неизменно стоял шум: толпа народа разных возрастов стучала ложками по тарелкам, над чем-то заливисто гоготала, а по узким дорожкам между лавочками носились маленькие визжащие дети, играющие в догонялки. С приходом нового лидера жизнь Двойного Дна постепенно менялась, становилась на ступень лучше: ребятишки больше не ходили в драных одеждах, не держали в своих руках оружие, не смотрели волком. Они перестали быть пленниками системы и стали в глазах окружающих просто обычными детьми, нуждающимися в психологической помощи и в той заботе, которой были долгие годы лишены. Ким задумчиво смотрел на всех этих простых людей, смеющихся за едой, и думал о том, сколько непоколебимого духа скрывается в каждом из них. Невзирая на утраты, болезненные физические раны и плачущую душу, они продолжали жить. Похрамывая, двигались вперед и не оглядывались. «Война — это тоже своеобразная жизнь», — понимал Тэхен. И все три недели она текла подобно тихой медленной реке, где не было ни жертв, ни громких устрашающих волн, ни разрушительного хаоса. Мэр сидел подозрительно тихо и не высовывался. Бункер находился под постоянным надзором, на случай если противник решит показать свой поганый нос. Каждый день менялись дневная и ночная смены, продолжая держать на прицеле своего затаившегося, но все еще не поверженного врага. И все бы ничего… Но предательская тоска по Чонгуку, растущая с каждым новым утром по изгибу гиперболы, уже до раздражения скрипела на зубах. В одну из ночей Ким намеренно не смыкал глаз, лежал на боку, подложив ладони под щеку, и сверлил взглядом стену в ожидании чужого прихода. Почувствовать живые теплые объятия, не пребывая в состоянии сна, было для него жизненно необходимым. Вот только засопел уже спустя полчаса, так и не услышав, как Чон, вернувшись, максимально тихо прикрыл за собой дверь. Снял с себя грязную одежду, вяло отбросив ту в угол, и, устало приблизившись к кровати, издал сдержанный смешок, когда заметил чужую слюну, неспешно стекающую на подушку. Обнаженное бедро каждую ночь призывно сверкало из-под одеяла, но Чонгук лишь губы поджимал, не позволяя себе никаких вольностей. Хотя хотелось до сжатых челюстей. Оставалось только сморгнуть навязчивые, слишком откровенные мысли, сходить в душ, чтобы в тихую спустить напряжение, и после с более-менее остывшим разумом втиснуться в пространство на постели, которое занимали широко раскиданные ноги. Эта часть для Чона была самой сложной, ибо приходилось изгибаться ящерицей, чтобы не разбудить. Старший помнил, что произошло с Тэхеном, и не хотел торопить события. Не знал, как подступиться, чтобы не показаться слишком навязчивым. А запах кожи будоражил: предательски начинал по новой стягивать узел в паху. «Нет, не сейчас», — мысленно твердил себе Чон и, концентрируясь на чем-то менее приятном, закрывал глаза, тут же отключаясь. Невыносимая усталость брала свое. Как-то раз, чтобы разбавить скучные будни, Чимин предложил Киму попробовать себя в роли преподавателя по художественному искусству для одной талантливой девочки. Но парень тут же протестующе замотал головой, считая эту мысль весьма неразумной. Он не умеет общаться с детьми. Абсолютно! Они не поладят: он был уверен. И в этом Тэхен окончательно и бесповоротно убедился сам чуть позже, когда какая-то светловолосая девчонка неожиданно подбежала к его столу и с писклявым возгласом «Мое!» схватила его амулет, лежащий возле стакана с компотом, и быстрее ветра понеслась на выход из столовой. Тэхен не ребенок: он знает. Но в тот день, ударившись коленом о столешницу, пулей вылетев из-за стола, чуть не перевернув лавочку вместе со всеми на ней сидящими, почему-то подобно разозленному дитю, рванул вдогонку за маленькой воровкой с криком «Верни!». «Они точно подружатся», — довольно сделал для себя вывод тогда Пак и продолжил спокойно доедать свою овсянку. К слову, теперь этот светловолосый шпендик без стука, Тэхен обязательно преувеличил бы и сказал: «С ноги!» — входит в комнату лидера и, забираясь на кровать, раскладывает перед вздыхающим Кимом белые листы и карандаши. — Нарисуй зайчика, — не терпя возражений, говорит она и впихивает в его пальцы желтый карандаш. — Зайчик обычно серый, — приподнимает бровь Тэхен и тянется за нужным цветом, следом получая дерзкий хлопок по рукам. — Это твой серый, а мой желтый! Насколько глубоко умеют закатываться чужие глаза, видимо, знает только она — хулиганка с бунтарским, непослушным характером, каждый день испытывающая парня на прочность, который ей на самом деле, только между нами, очень даже понравился. Старший, склонив голову к плечу, не рисовал, а будто плыл стержнем по бумаге, выводя четкий реалистичный образ пушистого животного, пока Хлоя, подперев подбородок ладонями, лежа на животе, мотала ногами и завороженно хлопала своими длинными ресницами, тайно любуясь красивыми чертами нахмуренного лица. «Гук-и тоже красивый. И Чим-а, и Джун-и, и Джин, но… не настолько, как Тэ-Тэ», — думал ребенок, поджимая губы, чтобы не засмеяться. Ах-х… первая любовь. Такая невинная, мечтательная и… не причиняющая никому боли. — Ты чего на меня так смотришь? — прищурившись, спросил Тэхен, заметив особое внимание на своей персоне, а затем взметнул удивленными бровями чуть ли не до потолка, когда девочка с тихим «Тш-ш» приложила свой указательный пальчик к его губам и, с важным видом помотав головой: «Ты не отвлекайся. Рисуй», доходчивым взглядом указала на бумагу. Продолжив свое тайное занятие. Терпения ему. Чугунного! Время шло. Откровенное безделье Киму осточертело, и он, физически почувствовав себя гораздо лучше, решил не просиживать больше штаны и отправиться в город на запланированную вылазку вместе с небольшой группой под руководством Чона. Уже довольно надел форму, застегнул ремешки на бронежилете, повесил на плечо автомат и, не успев выйти за порог склада, получил от лидера ожидаемое бескомпромиссное «Нет». К слову, активные громкие споры за закрытой дверью и бойкое жестикулирование так ни к чему и не привели. Чон лишь коротко рявкнул «Ты меня услышал!» и хлопнул дверью так, что каменный потолок чуть на голову всем не обрушился. Тэхен же, поигрывая скулами, пилил взглядом структуру двери еще несколько секунд, чтобы после с раздосадованным рыком запустить в нее снятый бронежилет, ярко представляя перед собой лицо старшего. В тот день кулаки так и чесались, чтобы прописать лидеру в бубен или… наконец, уже грубо вжать его в одну из стен и вгрызться в губы, к которым никак не удавалось полноценно прикоснуться. — О чем задумался? — Тэхен, услышав улыбающийся шепот над ухом, смаргивает затянувшиеся мысли, все еще держа вытянутую руку на весу с пистолетом, направленным дулом на искусственную мишень, и поворачивает голову в бок, скашивая взгляд на торчащий кончик носа над его плечом. — Что ты здесь делаешь? — хмуро произносит Ким и тут же отворачивается к доске с нарисованными на ней кругами. Слегка дергает плечами, своего рода разминается, намеренно заставляя усмехнувшегося Чонгука убрать подбородок. — Разве ты не должен быть где-то там? — «Там» это где? — а Чон улыбается, широко так, довольно и дышит в самый затылок, чуть касаясь губами волос, заделанных в хвостик. Пряди пахнут его шампунем, чем-то отдаленно напоминающим по аромату сочный прохладный грейпфрут. Ким прищуривается, целится, но чужое присутствие позади разбивает в щепки всю сосредоточенность. Выстрел. В семерку. Еще выстрел. В пятерку. — Помочь? — слышится за спиной. Тэхен уверен: сказанное с насмешливой, подстегивающей издевкой. — Не надо. Я сам. — Прямо-таки, сам? — Чон, уперев язык в щеку, прижимается в плотную к, вероятно, обиженному на что-то парню. Кладет ладонь на чужой, резко втянувшийся торс и, не давая сделать ни шага в сторону, дергает сглотнувшего Тэхена на себя, прижимаясь грудью к его лопаткам. — В чем дело, м? — Ни в чем. — Врешь, — тихим голосом произносит старший на ухо, доводя мурашки Кима до немого писка. — Ты можешь высказать мне всё. Я не против. А что высказывать? В чем попрекать? В том, что он лидер и обязан в первую очередь думать о людях и решать вопросы идущей войны? Нет. Это глупость. Бабское нытье. Но как же Киму хочется прямо сейчас развернуться к этому улыбающемуся лицу и с пылающими щеками проорать о наболевшем: что правду узнал, о которой не может рассказать, иначе точно подставит Чимина и сам получит по шее за проникновение в чужую камеру, из которой все еще не прозвучало ни одного выстрела. Что чрезмерно опекают, не давая возможности участвовать в вылазках, что слабым его воспринимают, беспомощным, хотя это отнюдь не так. Что он, Тэхен, тоскует, что скучает до остервенения, что хочет его видеть рядом, черт подери, хотя бы иногда! Он, верно, с ума уже сходит, вспоминая, как во снах видит непозволительно откровенные картины с участием этого «лукавого» — по-другому не скажешь; как просыпается по утрам, ошеломленно смаргивая фантазии, о которых никогда в своей жизни не думал. Конечно, если под носом не маячит половая выдра. Там уже не до мечтаний, а только до ведра, жаждущего побывать на чьей-то башке. — Тэ, я не умею читать мысли, — говорит Чон, получив на свое раннее высказывание показное молчание. — Просто объясни мне. Я не понимаю. — Не понимаешь?.. — младший медленно разворачивается в крепких руках. Прищуривается и тычет пальцем в центр чужой грудной клетки, вынуждая лидера сделать небольшой шаг назад. — Со дня, как ты вытащил меня из штаба, я вижу тебя не чаще, чем когда гнил в плену. Слава Богу, есть Чимин и Юнги, иначе бы голос уже потерял от молчания. Каждый занят каким-то делом, и один я не вписываюсь в общую картину. Я здесь новый, никого не знаю. Спрашиваю у людей: «чем помочь?», а они только улыбками отбрасываются, мол: «не надо». И что мне делать, а? У меня скоро мозг от безделья завянет, — Тэхен говорит спокойно, но на самом деле еле сдерживается. А Чонгук не дурак, видит, как поигрывают вены на чужой руке, сжимающей пистолет. Замечает каждую скрытую эмоцию, рассказывающую о внутреннем напряжении и едкой обиде, которую не получается подавить. — Ты тихо приходишь и уходишь. В коридорах, если мы случайно раз в сто лет пересекаемся, ты киваешь и проносишься мимо, тут же испаряясь. Обо всех новостях я узнаю из разговоров чужих людей или непосредственно от Чимина, а от тебя не слышу ни слова, потому что тебя никогда нет. Ты с кем угодно, но только не со мной! — на последнем слове с губ младшего все же срывается не проконтролированная эмоция злости. В Тэхене напыщенной гордости больше не осталось. Это дерьмо, никому из них не помогающее, давно ушло. На место пришло нечто посильнее, например… Любовь? Пусть ревностная. Пусть не озвученная. Пусть не до конца им осмысленная. Пусть не желающая ни с кем делиться, но все-таки… любовь? Чон слушает молча и ждет, когда же эту дамбу напротив прорвет окончательно. Пока парня не трогает, не касается. Пусть сперва выскажется, а после настанет очередь Чонгука. У него тоже, знаете ли, уже начинает медленно подкипать. Между ними определенно возник момент дикой недосказанности, которую ни один из них до сегодняшнего дня не потрудился озвучить. — По утрам я вижу только пустое место рядом с собой и эту девку, что меня скоро доконает! Она будто специально меня провоцирует. Уборка начинается с восьми. С восьми! А эта глиста притаскивает свои ведра в шесть грёбаных утра! И только почему-то именно ко мне в такую рань приходит! Смотрит на меня, как на первого врага в своем списке, словно!.. И тут… ту-дун. Тэхен осекается, подвисает. Его брови медленно становятся перевернутым домиком. Острый лучик озарения впивается в висок и проходит насквозь через активно соображающие мозги. Если вы не знаете, как закипает кровь, спросите у Тэхена: он вам расскажет. — А ну говори… — Ким понижает голос. — Что… говорить? — отрывисто выдавливает Чон, уже предчувствуя, что его одним махом сейчас вобьют в пол, как маленький ни в чем не повинный гвоздик. Он незаметно сглатывает. Кажется, слюна не в то горло пошла. Делает растерянный шаг назад, когда Ким, на чьих щеках пламя ярко-красным воссияло, шипящей коброй приближается к нему. — Спал с ней? Старшему то ли издать нервный смешок, то ли всхлипнуть. Левый глаз почему-то судорожно дернулся, а ноги топ-топ куда-то назад, подальше от этого черного взгляда, что прямо сейчас молча обещает подвесить за самое святое место. Разум говорит: «Молчи», но Чон, предавая самого себя, неосознанно выдает фразу, сдающую его со всеми сжавшимися потрохами: — Пушечку на предохранитель поставь, пожалуйста, — старший осторожным взглядом указывает на оружие в чужой руке и выставляет ладони в предзащитном жесте. — А то — опасно, знаешь? Тэхен несколько секунд смотрит камнем в бегающие глаза. Поигрывает скулами. «Не убий, —вспоминает слова из святого писания. С глубоким вздохом прикрывает веки и опускает голову, начиная как-то быстро постукивать по курку подушечкой указательного пальца. — Придушить Чона сейчас или дождаться ночи?» — Сколько раз? — голос младшего звучит сдержанно, точь-в-точь как растянутая пружинка. Глаз не открывает, стоит по-прежнему с опущенной головой. Дышит глубоко, почти спокойно. По крайней мере, Чонгуку, нервно покусывающему свою нижнюю губу, хочется в это верить. — Сколько раз у вас было? Лидер умный, это неоспоримо, но сейчас перед Тэхеном стоит не предводитель Двойного Дна, а просто обычный честный парень, мечтающий по щелчку пальцев телепортироваться в пространстве. — Не помню. И да… Это фаталити.***
— У них снова махач, — кивает Юнги в такт четенькому удару, прилетевшему Чону в скулу. — Как в старые добрые, — и снова кивок под грохот падающего на пол лидера. — Ничего интересного. Давай, Чим-а. Кати меня обратно. Шуга, сидящий в коляске, хотел размять косточки рук и пострелять по мишени. Но, видимо, не судьба. Два светловолосых парня застряли на входе и, как два скучающих зрителя, смотрят Санта-Барбару без выпивки и попкорна. — Если трахаешь кого-то, потрудись избавить меня от последствий женской ненависти и выдели мне отдельную комнату! Гад! — Я чувствую нотки ревности в твоем сухарике, — Чон улыбается Киму в ответ, взглядом указывая на его зашкаливающее в бите сердце. — Может их разнять? — приподнимает бровь Пак и синхронно с Мином сплевывает в сторону кожурку от семечки, равнодушно наблюдая за картиной, где Тэхен, уже оседлав старшего, пыжится снова прописать тому по довольной на удивление морде, но не может вырвать свои запястья, окольцованные чужими пальцами. — Приятно было в нее своим стручком тыкать, да?! — орет Тэхен. — У меня не стручок, сладкий. А вполне уже зрелая фасолинка, — открыто забавляется Чонгук. — Не-е. В этих ролевых играх я участвовать не хочу, — решительно качает головой Мин под громкие возгласы на фоне. — Говорю, кати меня! — дергается корпусом вперед-назад, слегка потрясывая кресло. — Под тобой скоро колеса треснут, не рыпайся! — шипит Чимин, и сам с натуженным мычанием разворачивает этого, вечно ворчащего деда к коридору. — Куда дальше? — В столовку. Заправиться надо. — Твой бак скоро лопнет! — Не считай количество потребляемого мною топлива. Кати! Тэхен скоро собственные зубы сотрет в крошку. Дрыгается в захвате, ненамеренно проезжаясь бедрами по чужому органу, что медленно просыпается от спячки. Хочется отгрызть этому проходимцу ухо, сделать кусь, хороший такой, ощутимый. Вполне себе неплохая идея, когда руки прочно скованы. Он, не думая, склоняется к чужому плечу и, вгрызаясь зубами в чужую мочку, слышит ожидаемое шипение, которое ничем хорошим для него явно не закончится. Слишком запрещенный прием. — Это ты зря, — болезненно мычит Чонгук. Мочка горит, будто плавится, покрываясь острыми иголочками. Он на мгновение отпускает запястья и под чужое громкое «Не смей!» одним движением меняет их позиции местами, заставляя Кима столкнуться позвоночником с полом. Затылок бьется о жесткую поверхность, перед глазами кратковременные звезды, а между колен уже нахально вклинивающееся тело. — Бестия, — порыкивает старший, вновь сковывая одной рукой чужие запястья над головой. Тэхен чертыхается, промаргиваясь, а чужие пальцы уже капканом смыкаются на его челюсти. — Моя бестия, — шипит Чонгук в приоткрытый рот парня и кончиком языка проводит по его верхней губе. В активной потасовке их футболки задираются, позволяя прочувствовать кожей жар друг друга. Бляшка от чужого ремня прохладой впивается в учащенно вздымающийся живот Кима, запуская орду мурашек вдоль всего его тела. Спина Чона от шеи до поясницы покрывается потом. У Кима капля срывается с растрепавшихся волос и катится по виску. В дверях тренировочного зала появляется неизвестный парень и на мгновение в растерянности застывает, сталкиваясь взглядом с черными глазами брыкающегося парня. — О, нет-нет, — лидер крепче сжимает вырывающиеся запястья и настойчиво возвращает лицо дернувшегося Тэхена в изначальную позицию. — Я здесь. На меня смотри, — Чонгук в глаза его бешеные смотрит, мазохистично погружаясь в эту кипящую злобой дьявольщину. — Только на меня. Неизвестный, осознавая происходящее, дергается в плечах и, на пару секунд потерявшись в пространственных ориентирах, все же поспешно скрывается в глубине коридора. — Что за истерики ты мне устраиваешь, м? — тихо басит Чон и прикусывает нижнюю губу Тэхена, чуть оттягивая ее на себя. — Бесит, что я с кем-то спал? Или претит мысль, что спал с девушкой? Бесит, что он вообще смеет дышать после всего этого, вместе взятого. — Ты же понимаешь, что это была всего лишь прихоть физики, абсолютно ничего для меня не значащая. Я не скромен, Тэ. И давно не целомудренен, в отличие от тебя, — старший красноречивым насмешливым взглядом кивает вниз, на чужое скрытое под штанами достоинство. — Но я совсем не против стать тем, кто тебе обо всем расскажет. И покажет, — в подтверждение своих сладких протяжных слов прикусывает дрогнувший подбородок Тэхена, что прямо сейчас от услышанного покрылся алой, хотя нет: подгоревшей корочкой. — Уберись! — цедит Ким сквозь сжатые зубы. А сам, вопреки своим словам, зрачками носится по губам старшего, растягивающимся в ухмылке. Тайно жаждет, чтобы они его насмерть загрызли. — Иди свою выдру лапай! — Если кого и лапать, то только тебя, — искренне произносит Чонгук и, исполняя немое желание своей бестии, жадно присасывается к напряженным губам, от которых внизу все придавливает тяжелой раскаленной плитой. Чон, поддавшись искушению, делает инстинктивные движения пахом, лижет, кусает каждую трещинку на чужих губах, от чего у Кима в предательской приятной неге немеют не только ноги, но и внутренности. Провалиться бы под землю. Хотя они и так под ней. Куда еще глубже? Ушные раковины краснеют. Он проглатывает постыдный стон, чтобы этот подлец особо не возгордился, а у самого член в жалобном призыве дергается. Лишь бы не заметил. Но кого Тэхен собрался одурачить? Чон, почувствовав под собой явное возбуждение, внутренне победно ликует. Позволяет себе ещё несколько мгновений будоражащей пытки и все же завершает на губах свой влажный развратный поцелуй, обдавая их воздухом: — Но этим мы займемся не здесь. «Этим?..» — вторит мысленно Тэ и в четком понимании распахивает глаза. А внутри сжалось. Приятно как-то сжалось. Нет-нет. Не думать! Не думать об этом! — Отвяжись! — Тэхену хочется старшего разорвать на кусочки, тщательно пережевать и выплюнуть его остатки в лицо той стерве, что покоя не давала все это время. По крайне мере, он себя в этом активно убеждает. — Слезь с меня! — дергается корпусом из стороны в сторону, получая на свои действия только насмешливое: — Как скажете, господин. Чонгук с подозрительной ухмылкой неспешно отстраняется от парня и, не отпуская чужие запястья, поднимается на ноги, неожиданно резко дергая Тэхена на себя, впечатывая в свою грудь. Кажется, шея младшего чуть фатально не хрустнула от того, с какой силой его тело отодрали от пола. — Че делаешь?! — визжит Ким, когда мир меняет свои полюса. Его, как воздушное облачко, поднимают над землей и взваливают на свое плечо. — Пусти, болван! Я тебя задушу ночью! Опусти меня обратно, придурок! Твои кости давят мне на живот! Поставь меня на место! — Обязательно поставлю. Сегодня же, — с пошлым намеком искажает смысл чужой фразы Чон и, доходчиво укусив дернувшегося парня за бедро через ткань штанов, с предвкушающей улыбкой направляется к выходу. Под дозу десятиэтажных оскорблений, которыми награждают его всеми уважаемую персону.
