На руинах твоего имени

«И теперь я ношу свои шрамы как татуировки, ведь я чертовски горд тем, через что прошел. Я не сомневаюсь, что усвоил: каждая отметина, которая уничтожает тебя, может поставить тебе цель — каждый порез тому доказательство, еще одна глава, написанная в истории. Все, что не смогло убить меня, сделало меня смелым»

— Citizen Soldier "Tattoos"

Такая теплая… Медленно стекающая по виску. Колени не чувствуют самих себя. Запястья ноют, почти кричат от стягивающей их веревки, но Хёнджин, содрогающийся всем телом, не придает этой давящей, пульсирующей боли никакого значения. Он безвольно упирается лбом в шершавый столб, подпирающий тяжелый потолок. Сквозь футболку ощущает животом колючий холод поверхности. Ноги подкашиваются, удерживать вес собственного тела становится трудноосуществимым. Сила притяжения тянет Хёнджина вниз, заставляет обессиленно сползать вдоль столба, почти касаясь коленями пола. Его руки, туго привязанные к подпорке, остаются над головой, принимая на себя тяжесть своего хозяина. Веревка не скользит по поверхности вслед за телом, лишь нещаднее впивается в израненную кожу, грозясь хрупкие кости перемолоть в пыль. — Поднялся! Я сказал, поднялся! — слышится свирепый голос позади. Пинок по голым стопам, испачкавшимся в пыли, по сгорбленной, дрогнувшей спине. — Ты оглох?! — чужие безжалостные пальцы тащат тихо простонавшего парня наверх за слипшиеся от крови волосы, не позволяя облегчить скованное положение. Ему, ранее ударившемуся о стекло в машине, со спущенными до щиколоток штанами, приказывают стоять на ватных трясущихся ногах, когда каждый короткий вдох — это боль. Лицо, покрывшееся восковой бледностью от слабости и страха, искажается в гримасе омерзения и отчаяния, когда его, насильно поднявшегося на ноги, больно и унизительно шлепают по ягодице под всеобщий смех гиен. За спиной раздается надрывное, задавленное мычание. Трепыхания связанного тела, дергающегося на стуле, становятся только яростнее, стоит незнакомцу подойти к обездвиженному Хвану вплотную, своевольно пристроиться сзади и с оскалом крепко впиться пальцами в сжавшиеся ягодицы сквозь боксеры, бросив в сторону зверей насмешливый вывод: «Упругие!» Хосок, привязанный ногами и руками к деревянному предмету мебели, с заклеенным ртом беспомощно смотрит на то, как над его сердцем издеваются, как бесчестно ломают по крупице. Ломают душу, что, казалось бы, только-только начала срастаться заново. Гиена, игнорируя бешеный натуженный крик Чона, доносящийся из-под плотной клейкой ленты, довольно утыкается носом в мокрый затылок глухо всхлипнувшего парня и давит телом, намертво впечатывая Хёнджина щекой в столб, продолжая круговыми движениями по-собственнически сминать в ладонях его бедра. — Смотри не кончи! — сквозь громогласный смех кричат наемнику, отпивая пиво. — Чуть позже, — хмыкает тот и прикусывает сморщившегося Хёнджина за шестой позвонок. «Порой для того, чтобы придавить к земле, достаточно одного человека». Хосоку хочется ослепнуть, чтобы не видеть всего этого. Хочется оглохнуть, чтобы не слышать рваное, безнадежное: «Н-не надо…» Разлагайся заживо. Захлебывайся самообвинениями. Мучайся. Тони каждый день. Дыши с удавкой на горле.

ЖИВИ.

Стони. Рыдай от бесконечной боли, режущей тебя на куски. Бей себя розгами, раскраивай кожу до рваных уродливых ран. Подыхай на мгновение и воскресай вновь.

ЖИВИ.

Смотри на свой единственный смысл, на свою любовь и наблюдай, как она угасает.

ЖИВИ.

— По-моему, ему жарко! — издевательски бросают в сторону мужчины, потирающегося ширинкой о бедра парня, изрекающего из влажного хриплого горла что-то не разборчивое, заикающееся. — Многовато одежды! — Думаешь?.. — выпятив губу, наделано приподнимает бровь наемник и делает шаг назад. С фальшивой серьезностью медленно осматривает Хёнджина с пяток до поясницы и, качнув головой, вновь приближается. — Согласен. Ткань боксеров в несколько грубых движений трещит по волокнам, рвется на части, падая под ноги. Хван не может произнести ни слова, его дрогнувшие связки сжались в узел, а глаза в оцепенении застыли на воздухе, которого его легкие больше не ощущают. Стул невменяемо бьется ножками об пол. В глазах Хосока лопаются капилляры. С ресниц срываются первые соленые капли, падающие на щеки. Из носа течет та же влага, стекающая по учащенно вздымающемуся скотчу. Он напрягает руки за спинкой стула, истерично пытается выпутаться из веревки, остервенело крича неразличимое: «Не трогайте! Не трогайте его!». Под ребрами каша, бессилие, понимание неизбежности, от которой хочется разлететься на кровавые куски. Стать безжизненным, заслуженно оскверненным куском мяса, потому что не смог. Не смог защитить, уберечь от происходящего. — Сколько у тебя их было, м? — шепчут на ухо съежившемуся Хёнджину, кончиком языка касаясь его мочки. Терзают грубыми пальцами ягодицы, в унисон вопросу широко раздвигая их в стороны, до жгучей боли растягивая кожу между ними. — Ты немой? Говорить разучился? — хмыкают на ответное молчание. Издеваются, играют в свою хищную игру. В природе животные куда разумнее и благороднее, но эти падальщики предпочитают свою добычу мучить, оттягивать ее страдания, чтобы сполна удовлетворить свой нездоровый голод. — Я думаю… — поднимается с драного дивана второй наемник с бутылкой в руках, — у него просто в горле пересохло, — он облизывает губы в улыбке и вразвалочку идет к столбу, стреляя своим красноречивым взглядом на Хвана, в испуге дернувшегося в сторону, но тут же получившего удар по бедру под шипящее в затылок: «Не рыпайся!» Второй мужчина, от которого за версту несет алкоголем, закусив губу, приближается к Хёнджину сбоку. С фальшивой нежностью зарывается ладонью в его волосы, делает массажные движения, ощущая влажность прядей и, склоняясь к искаженному в диком страхе лицу, обыденно произносит: — Пить хочешь? — размахивают полуосушенной бутылкой перед слезящимся взглядом. Хван быстро-быстро в отрицании мотает головой, стараясь увернуться от неприятного запаха, но ладонь в волосах сжимается крепче, удерживая его голову на месте. — Не скро-омничай. Знаю, что хочешь. Давай! — прикладывают горлышко к его плотно сомкнувшимся губам. — Пей. Хёнджин мычит и, невзирая на удерживающую его руку, на тело, вжимающее его в столб, продолжает трепыхаться и вырываться. Двое мужчин, окруживших его своими унизительными усмешками, весело улюлюкают, больно тянут за волосы, заставляя запрокинуть голову назад. Впиваются пальцами в челюсть, с давлением вынуждая разжимать зубы. Шипят над ухом: «Открой рот шире!» Держат в четыре руки, насильно вливая в глотку жидкость, заставляя заглатываться, давиться до рвотных позывов, до слез, стекающих с уголков глаз. Пиво растекается по лицу, подбородку, по футболке, тут же прилипая к рвано пульсирующей груди. Хосок на фоне громкого дикого смеха, на фоне булькающего, хриплого кашля, с заплывшим кровью взглядом продолжает протяжно выть и импульсивно дергаться, пока с глухим стуком не валится на пол вместе со стулом, ударяясь скулой о жесткий пол. Но даже тогда его бесконечные, бессмысленные попытки выбраться из оков не прекращаются. Возьмите его. Мучайте его. Только Хёнджина не трогайте. Не трогайте его сердце. Оно у них одно на двоих — слишком хрупкое, слишком уязвимое, все еще кровоточащее. У Хвана, никогда не пробовавшего алкоголь на вкус, перед расфокусированными глазами пространство начинает в мгновение расплываться. Животные оскалы размываются, голоса, режущие слух, теряют свой логический смысл. Его ноги вновь обессиленно подкашиваются, но стоящее позади зверье удерживает от падения. — Хиленьким оказался, — хмыкает тот, что вливал алкоголь. Оттягивает парня за волосы грубее и прикладывается губами к его горлу, надрывающемуся в кашле. Широким языком скользит от ямки ключиц до подбородка, жадно слизывая остатки пива. — Зато будет податливее теперь. Так ведь? — впиваясь пальцами в челюсть, произносят Хвану в сморщившееся лицо, пока вторая мразь бьет по стопам, расставляя ботинками его ноги шире. Сжимая кожу на бедрах до красных пятен, под дрожь тела сплевывает на ложбинку меж раздвинутых ягодиц и в предвкушении наблюдает, как слюна скользит вниз, меж половинок, увлажняя нужное место. «Нет ничего плохого в том, чтобы желать своей смерти», — Хван хватается за эту мысль и старается сконцентрироваться именно на ней, в то время как за спиной, покрывающейся мурашками, кому-то несдержанно рычат: «Смотри! Смотри, не отрываясь, сука! Получай удовольствие вместе со всеми! Смотри!» Хосока, валяющегося на полу, все еще привязанного к стулу, крепко держат за волосы на макушке. Сжимают щеки, приказывая умирать вместе с Хёнджином. Их обоих пытают с одинаково убийственной изощренностью. Втаптывают в грязь, чьей частью, вероятно, они скоро станут. Когда помещение разрывает первый надсадный полувскрик, когда Хван дергается и сквозь плач заикается: «Н-не н-надо, не надо!» — у Чона внутри все осыпается этаж за этажом. «Хочу посмотреть, как будешь натягивать на себя мою шкуру, в которой я четыре месяца задыхался. Хочу, чтобы испытал, каково это — желать избавления, но неизменно каждый день открывать глаза и понимать, что все еще дышишь». Хосок глаза сжимает до всполохов, чтобы не видеть. Протяжно, беспомощно мычит, переходя на всхлипы. Вырывает лицо из хватки, бьется в дикой агонии, но ему насильно раскрывают веки, насильно заставляют смотреть. Он все еще дышит, когда дышать не хочется. Все еще продолжает жить, когда на это больше не осталось сил. — Не визжи! Заткнись! — ладонью затыкают воющему Хёнджину рот, продолжая двумя пальцами проникать внутрь между бедер. Скользят по собственной слюне, интенсивно вгоняя фаланги глубже. Сколько раз он уже проживал это, сколько раз умирал? Разве человек не смертное существо? Разве не имеет всего одну жизнь? Сколько жизней ему еще нужно перетерпеть, чтобы наконец почувствовать ту самую финальную конечность? — Нравится? — довольно шепчут судорожно всхлипывающему Чону. — Ты смотри-смотри. Не отвлекайся. — Пожалуйста, не… — Захлопнись! — затыкают взвизгнувшего Хёнджина, награждая колючей пощечиной. — Рот! — больно сжимают пальцами его скулы. — Рот шире! Вот та-ак, вот та-ак. Молодец, — прохладное горлышко пустой бутылки поступательно начинает проталкиваться в надрывное горло вдоль языка, пока чьи-то пальцы со зверским хлюпаньем долбятся в задний проход. Из жалобных глаз реками льются слезы. Парень давится, задыхается. Догорает на глазах Хосока, как хрупкая спичка. «Когда ты окажешься на самом дне, там тебя обязательно встречу я». Они истлевают вместе. Вместе опускаются на дно. С ними ни о чем не разговаривают, не ставят никаких условий. Они просто добыча, на которой жаждут отыграться. Всего лишь ничего незначащие игрушки, что будут выброшены на свалку. — Ты можешь глубже! — рычат хныкающему Хёнджину, пытающемуся слезть со стекла, упирающегося в пульсирующее в спазмах горло. — Глубже, я сказал! — ему давят на затылок, крепко вцепившись в волосы. Беспощадно, в нарастающем темпе насаживают ртом на бутылку до соленой густой влаги, вытекающей из носа. — Без прикуса. Побереги зубки, малыш. Вот та-ак. Да… Вот та-ак. — А он хорош, — хмыкает тот, что орудует пальцами, блаженно вслушиваясь в звуки предрвотных позывов. — Хорош, как спереди, так и сзади, — скалятся в смехе, вытаскивая пальцы из прохода. Присаживаются перед ягодицами на корточки, раскрывают их в стороны и смотрят на сжимающееся, покрасневшее отверстие, следом с довольным мычанием присасываясь губами и проникая в дырку языком. Хван сжимается в бедрах, виляет ими, силясь уйти от мерзких поползновений, за что получает огненный шлепок по обеим ягодицам. — Не делай вид, что тебя это не вставляет, — издевательский голос утопает дыханием между бедер. — Тебе же нравится, не отрицай. — Его вялый член считает иначе, — хмыкает второй, больно сжимая орган младшего в ладони. — Заглатывай лучше, шлюха! Сделай моей бутылке приятно! Ну! Иначе без зубов останешься! Глотай, глотай, глотай! — в унисон словам вталкивают в горло глубже. Хван дергает стертыми запястьями, сжимает пальцы в кулаки, болезненно мычит, желая провалиться под землю. Он Хосока ни в чем не винит — они оба оказались в этом капкане. Ему постыло лишь от того, что Чон видит. Видит всё. — Дай-ка мне ее сюда, — двумя пальцами кивают тому, что продолжает мучить рот парня. Бутылка мгновенно выскальзывает из горла, позволяя сделать столь желанный вдох, исчезает из поля видимости. А дальше все, что слышит замерший Хёнджин — это равнодушное, ввергающее в яму ужаса: «Держите его!», когда с дивана бодро подскакивает третий, когда зажимают плотно рот, когда вдавливают в столб в четыре руки, удерживая за пояс, в то время как нечто знакомое и жесткое касается его прохода и по дюйму начинает проникать внутрь, создавая безбожно пылающее трение. — Нет-нет, не вырывайся! Смотри, тварь, смотри же! — Хосока, шокированного от происходящего, готового захлебнуться собственной рвотой от стресса, сожалений и неверия, вместе со стулом тащат по полу ближе к разворачивающемуся безумию. На фоне душераздирающего визга, исчезающего в чьей-то ладони, его заставляют смотреть на ад, созданный только для них двоих. — Видишь, как ему приятно? Уверен: ты не способен доставить ему даже долю того удовольствия, что он сейчас испытает, — крепко сжимают пальцами пряди Хосока, направляя лицо туда, где горлышко бутылки поэтапно, круговыми движениями исчезает меж судорожно дрожащих бедер. — Смотри, как ему хорошо. Смотри, как содрогается его тело от этого сладкого наслаждения. Не отводи взгляд! Я сказал тебе: смотреть, сука! Смотри! Эти учащенные всхлипы, в такт каждому неторопливому толчку; эти болезненные стоны, в унисон укусам на шее и плечах; это пронзительное мычание, от проскальзывающей прохладной твердости в сжимающуюся глубину — их общая смерть… Имеющая близнеца в человеческом обличии. — Господа! — громкий хлопок двери, заставляющий всех зверей подкинуться и обернуться на вход. — Как вы смеете столь не уважительно относиться к нашим гостям? Вопреки серьезному осуждающему голосу, на лице старшего Брауна сияет лучезарная улыбка. За его спиной стоит Алрой с руками в карманах. В его взгляде читается равнодушие и некая отчужденность, что говорит о его полном безразличии к происходящему. Наемник резко, с влажным звуком вытаскивает бутылку, срывая с губ Хвана болезненный полувскрик, и, подорвавшись на ноги, отходит назад. Вытягивается в струнку, опустив голову. Мужчины, окружившие Хёнджина, без промедления расступаются, открывая семье Браунов вид на еле-еле дышащего парня, что молниеносно, грузом сползает вниз, повисая на связанных запястьях. — Какой стыд, — Джон делает расслабленный шаг в сторону своих людей. — Какая неучтивость. Какая… — он слегка задумывается, а затем с довольной улыбкой договаривает, — несправедливая жестокость. Наемники, уловившие приподнятое настроение мужчины, переглядываются и неуверенно дергают уголками губ. Алрой, приближающийся к подпорному столбу, бесцветно смотрит на Хвана, обессиленно моргающего ресницами. Вслушивается в его остаточные, приступные всхлипы, больше напоминающие икоту. Переводит внимание на наемника, стоящего к Хёнджину ближе всех. Опускает взгляд на бутылку, которую сейчас стыдливо сжимают в пальцах, и, задержавшись на несколько секунд на ее горлышке, вновь поднимает глаза на гиену. — Сам придумал или кто подсказал? — кивает младший Браун на стеклянное орудие пытки и, в ожидании ответа, приподнимает бровь. — Сам, — прокашлявшись, дрогнувшим голосом отвечает наемник. — И как? — Алрой сгибается в спине и, не вынимая рук из карманов, заглядывает под опущенную голову. — Понравилось? Хёнджин, по-прежнему ощущающий привкус алкоголя на языке, чувствующий пульсирующее жжение между ягодиц и следы от зубов на коже, невольно дотрагивается слухом до чужого спокойного голоса и читает в его тихих нотах нечто странное, больше похожее не на любопытство, а на… угрозу? — Сыно-ок, дай папе поболтать с одним из наших гостей, — кладут ладонь на плечо Алроя и пару раз по нему хлопают, немо приказывая «остыть» и шагать к дивану. Что парень спустя мгновения и делает. — Чон Хосок! А я думал, что ты уже сдох, — старший Браун присаживается на корточки перед Чоном. Тот, валяясь на полу молчаливой выпотрошенной дичью, заторможенно смотрит на колени Хёнджина, не решаясь посмотреть своему сердцу в глаза. Хосоку не нужно видеть этот продолжающийся крик в родных зрачках, чтобы понять его силу и мощь, потому как в его собственных глазах то же самое. — Ты либо живучая тварь, либо везунчик. Удивительно, как Чонгук тебя не грохнул. Или… — в удивлении спохватывается мужчина, — он не знает. Браун грубо впивается в волосы Чона и вместе со стулом, по пыли резко разворачивает его к себе: — Не знает, кому ты принадлежишь, — мужчина смотрит на заклеенный рот. Смотрит в эти заплывшие слезами глаза, в которых кипят ненависть, отчаянье, боль и открыто читаемое обещание «убить». — Разве на твоей груди нет клейма принадлежности? Забыл, кому должен прислуживать? Хотя, знаешь… — старший задумчиво проводит языком по нижней губе, — это уже не имеет никакого значения. Ты пешка, и как подобает фигуре, сделаешь свой последний ход в этой финальной партии, — сжимая волосы крепче, нравоучительно произносит Браун и тычет пальцем в искажающееся в бешенстве лицо. — Именно от твоего хода будет зависеть дальнейшее будущее твоего мальчика. Думаю, я наглядно тебе сегодня показал, чем ты рискуешь. Ты своими глазами видел, на что способны мои люди, и теперь знаешь, что случится с парнишкой в случае твоего неповиновения, — голос старшего звучит ровно, повседневно, без какого-либо давления. Он словно объясняет правила карточной игры. Мужчина склоняется над ухом Хосока, слушает его глубокое остервенелое дыхание и четко, доходчиво произносит: — Приведи ко мне лидера, Чон Хосок. Ни завтра, ни послезавтра. Сегодня, до полуночи. Приведи одного, без хвоста. Иначе эта ночь… — Джон бросает красноречивый насмешливый взгляд в сторону сжавшегося Хвана, — станет для твоей пассии незабываемой, и предполагаю: последней. Лицо Хосока покрывается алым пламенем. Он напрягается каждой мышцей, пронзает испепеляющим взглядом усмехающиеся глаза, а затем помещение заполняет натужный, хриплый низкий крик, бросаемый в лицо мрази. Браун уверен, если бы на губах парня не было скотча, все подпорные столбы вместе с потолком обрушились бы на их головы от той уничтожающей ненависти, что раздирает сейчас чужие связки. Алрой устало откидывается затылком на диван, не мигая, смотрит в потолок и слушает эти яростные звуки, от которых у каждого из присутствующих кровь стынет в жилах. Но только не у него. Он для себя уже все решил. — Пока парень посидит у нас, — мужчина снисходительно хлопает рычащего Хосока по щеке и следом поднимается на ноги, расправляя брюки. — До полуночи его больше не тронут. Обещаю, — Джон поднимает ладонь вверх, словно дает клятву. — А ты ножками топ-топ к своему дружочку. И без глупостей. У тебя осталось не так много времени, — Браун начинает ленивое движение к выходу и, прежде чем покинуть помещение, отдает приказ своим людям, безразлично махнув рукой через плечо: — Отправьте мразь восвояси. — Их машина больше не на ходу, господин. Ему дать броневик? — вслед задает вопрос один из наемников. — А может, еще вертолет ему дашь?! — серьезным тоном чеканит старший. — Пусть на своих двоих добирается! И мне насрать, как он это сделает. Помни, Чон Хосок, — кидают последнее, — у тебя мало времени. Очень мало. Поэтому советую бежать, если хочешь успеть. Дверь остается приоткрытой. Наемники приближаются к Хосоку, ножом разрезают веревки на ногах и руках. Нещадно ударяют несколько раз в живот, чтобы не трепыхался, и под руки, протаскивая коленями по полу, выволакивают из помещения, оставляя Алроя и тихо рыдающего Хёнджина наедине. Хван под чужим равнодушным взглядом скукоживается всем телом. Испуганно буксует стопами по пыли. Вжимается в столб, искренне желая поменяться с ним жизнями: стать неодушевленным, ничего не чувствующим предметом. Шмыгает носом, смотрит на Алроя волком, не понимая, что тому больше нет дела даже до самого себя. Браун, чуть помедлив, неторопливо поднимается на ноги. Делает первый шаг в сторону парня, игнорируя его рваный, загнанный вскрик: «Не подходи! Не приближайся!». На ходу расстегивает на себе бежевую вязаную кофту и стягивает ее с плеч. Присаживается перед всхлипывающим Хваном, что только что дернулся от него, как от огня, и, невзирая на панические просьбы не приближаться, неожиданно для самого Хёнджина бережно обвязывает кофту вокруг его талии, прикрывая оголенные места. Развязывает натертые руки, позволяя тому тут же спасительно отползти в дальний угол и свернуться ежиком, прижав трясущиеся колени к груди. — Я — последний, кого тебе сегодня стоит бояться, — ровно произносит Алрой, замечая загнанный взгляд. А затем просто устало плюхается на пол, прислоняется спиной к столбу и вытягивает ноги. — Ты не знаешь меня, и это радует, — бледно улыбается старший, устремляя взгляд в стену напротив. Он замолкает примерно на минуту. Слушает нервное дыхание из угла за своей спиной и покусывает нижнюю губу с внутренней стороны. Алрой знает, что сходит с ума: уже понял. Тэхена не было в той камере, в которой он просидел по приказу мэра. Не было никакого мальчишки под кроватью. Был лишь он и его безумие. Его галлюцинации настолько логичны и реалистичны, что парень сам не успевает за собой их отследить. Осознание приходит чуть позже. Сперва оно пугает, погружает в холодный ужас, но после наступает тишина, идущая нога в ногу с безразличием. Ему становится все равно на то: кто он, где находится, что будет с городом, с отцом и с системой в целом. Абсолютная пустота. Как сейчас. — Сегодня я впервые взглянул на себя со стороны, — спустя время Браун вновь говорит. — Я увидел себя в этих звериных безжалостных улыбках. Увидел то самое «я», что полностью меня поглотило. Хёнджин, сглатывая сухую слюну, смаргивает с глаз пелену все еще действующего алкоголя и крепче прижимает колени к груди, не сводя взгляда с чужого затылка. Вынужденно слушает этот голос, что невольно вызывает ассоциации с тоскливым одиноким озером, о существовании которого все давно позабыли. — Мне не хватит и сотен перевоплощений, чтобы исправить все то, что я натворил. Алрой, вновь замолчав, стучит по карманам серых джинсов. Вытаскивает пачку с зажигалкой. Подцепляет сигарету зубами, затем сминает пустую коробочку и отбрасывает ее в сторону. В полной тишине Хёнджин слышит щелчок и еле-еле заметное шипение подкуривающегося табака. Слышит, как затягиваются чужие легкие, а затем протяжный медленный выдох, развивающий по воздуху небольшой клуб дыма. — Я разрушил многие жизни, которые для меня ничего не значили. Превратил их в прах, — печально хмыкнув, Браун делает затяжку и, прикрыв глаза, сев поудобнее, на выдохе продолжает говорить: — Я не помню всех имен, но одно все же застряло где-то внутри. Его звали Виен. Хороший парень, но отчаявшийся. Я вспомнил о нем, потому что вы похожи характерами. Разница лишь в том, — он вновь затягивается, — что у тебя есть то, чего никогда не было у него: любовь и свобода. Хёнджину бы посмеяться над последним словом. Ему, сидящему в плену, чье тело было подвержено стольким издевательствам, уверенно говорят о свободе. — Сегодня ты пережил то, что Виен переживал каждый день. И знаешь что? — Алрой стряхивает пепел на пол. — В его глазах, что медленно угасали, пока я душил его, все еще продолжала всеми красками биться жизнь. Он хотел жить, потому что надеялся на лучшее. Да-а, — усмехается Браун, услышав, как парень от его слов плотнее вжался в стену. — Я убил его. Задушил в постели в одном из борделей, что ходили под моим отцом. Я убил его из злости, из-за того, что он так безбожно был похож на человека, который моим так и не стал. Виен был восхитительной копией моего идеала, до которого я никогда бы не смог дотянуться, даже если бы умер ради этого тысячу раз. Вот только истину я осознал слишком поздно, — его голос становится тише, сходит почти до шепота. — Осознал тогда, когда ничего уже не исправить. Хёнджин не знает, о ком ему говорят, не знает, что за имя скрывается под слоем этого совершенства. Но от того, с каким сожалением и тоской о нем повествуют, самому делается не по себе. Люди и их внутренние монстры всегда сражаются друг с другом, но иногда именно последние одерживают верх. — Я рассказываю тебе это не для того, чтобы облегчить свою ношу. Я просто хочу, чтобы ты сделал для себя выбор, которого никогда не было у Виена, — Браун делает последнюю затяжку и тушит сигарету об пол. — Испытав сегодняшнее унижение, сейчас ты погружаешься в самобичевание, ставишь тех ублюдков выше разума, выше своей жизни, выше любви и свободы. Старший поднимается с пола, не отряхиваясь. Под молчаливый недоверчивый взгляд приближается к парню. Присаживается перед ним на корточки. Склоняет голову к плечу, смотрит в глаза, в которых читается: «Не дотрагивайся до меня», и, чуть помедлив, проговаривает: — Ты не можешь за себя отомстить, не можешь обернуть время вспять: я понимаю. Но ты имеешь власть решать за самого себя. Скажи мне: вот ты, переживший, вероятно, далеко не одно надругательство в этой жизни, утопающий в стыде за чужое безумие, жаждущий сейчас покончить с собой, способен сделать здравый выбор? Хван сглатывает и не понимает, о чем его спрашивают. — Если я вложу в одну твою ладонь легкую смерть, а в другую — шанс прожить свободную жизнь и скажу, что прямо сейчас готов для тебя исполнить одно из двух. Что ты выберешь? — Алрой насильно хватает вздрогнувшего парня за ладони, крепко их сжимает и произносит более настойчиво. — В одной — смерть, в другой — жизнь. Что ты выберешь? Помещение погружается в молчание. Их взгляды направлены друг на друга. У одного в глазах серьезное выжидание, у второго — неистовое сражение с самим собой. — Заглатывай лучше, шлюха! Сделай моей бутылке приятно!

«СТАНЬ ЛЬВОМ, ЧТО ГЛУХ К ЛЮДСКИМ ОСКОРБИТЕЛЬНЫМ РЕЧАМ, И ТОГДА ВНУТРИ ТЕБЯ НИЧТО НЕ ПОШАТНЕТСЯ».

— Не делай вид, что тебя это не вставляет. Тебе же нравится, не отрицай.

«СЕЙЧАС ТЫ ПОГРУЖАЕШЬСЯ В САМОБИЧЕВАНИЕ, СТАВИШЬ ТЕХ УБЛЮДКОВ ВЫШЕ РАЗУМА, ВЫШЕ СВОЕЙ ЖИЗНИ, ВЫШЕ ЛЮБВИ И СВОБОДЫ».

— Ты можешь глубже! Без прикуса… Во та-ак. Да. Вот та-ак.

«СЕГОДНЯ ТЫ ПЕРЕЖИЛ ТО, ЧТО ВИЕН ПЕРЕЖИВАЛ КАЖДЫЙ ДЕНЬ. И ЗНАЕШЬ ЧТО?.. В ЕГО ГЛАЗАХ ВСЕ ЕЩЕ ПРОДОЛЖАЛА ВСЕМИ КРАСКАМИ БИТЬСЯ ЖИЗНЬ. ОН ХОТЕЛ ЖИТЬ, ПОТОМУ ЧТО НАДЕЯЛСЯ НА ЛУЧШЕЕ».

«Жизнь» или «Смерть». «Смерть» или «Жизнь». Хёнджин приоткрывает губы. Делает рваный выдох и тихо произносит всего одно слово. Все для себя решив.

***

Чонгук бессильно сидит на корточках в тусклом коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. Слушает звуки копошения в чужой камере. Смотрит, как два парня выносят из тесного помещения матрас, пропитавшийся кровью. Алые разводы, застилающие пожелтевшую мягкую поверхность, застревают в его немигающих зрачках. Чон обонянием ощущает металлический спертый запах — настолько сильно, словно его носом ткнули в это мокрое свежее пятно. Мимо проходят девушки с наполненными ведрами в руках, через мгновения исчезая в камере. Ему бы глубоко вздохнуть, расправить легкие: вот только не получается. Его дыхание рваное, подергивающееся, пульсирующее на выдохе. Горло будто перетянули колючей проволокой. Он не задается вопросом: кто именно вручил Раймонду оружие, потому как в глубине души знает правильный ответ. Могут ли скорбь и облегчение идти плечом к плечу? Чон судорожно выдыхает и, прикрыв глаза, опускает голову. Реальность долбит молотом по голове. Вода в оцинкованных ведрах окрашивается кровью, что течет в его собственных венах. В жизни лидера больше нет ни матери, ни отца, ни того, кто растил его с семи лет. Гард ушел тихо, молча, даже не попрощавшись. Забрал свою жизнь, чтобы маленькому мальчишке, все еще живущему где-то внутри, не пришлось взваливать на себя этот неподъемный груз. Порой объяснения не требуются, поступки оказываются громче всех слов. Любовь бывает разной: пламенной, бескорыстной, несчастной, греховной, смиренной или жертвенной. Любовь Раймонда относилась к последней. Она была уродливой, изувеченной, ровно так же, как и душа. Но все же где-то там, под плотным слоем пепла, его маленькое, еле дышащее сердце все еще оставалось человечным. — Гук?.. — тихо присаживаются рядом с парнем. — Мы все сделали, как ты и сказал, — Юнги на младшего не смотрит, откидывается затылком на стену и наблюдает, как девушки отжимают тряпки. Он все понимает. — Похоронили быстро, без лишних глаз. Рядом с могилой твоей матери, — голос старшего тихий, осторожный. «У твоей могилы даже имени не будет. Это я тебе обещаю». Чонгук свое обещание сдержал. Не позволил положить на земляной холм даже дощечки с надписью. Не из принципа, не из гордости, а чтобы озлобившиеся люди не посмели осквернять место захоронения. — Ладно… — выдыхает Мин, так и не получив ответа. Слегка массирует заднюю часть шеи задумавшегося Чона и поднимается на ноги. — Если что, зови. Я у себя буду. «Никогда не оплакивай тех, чью смерть возложил на свои плечи». Но что делать, если на плечах чужой смерти нет? Чонгук утыкается закрытыми глазами в ребра ладоней, не позволяя слезам выступить из-под ресниц. Ему хочется расплакаться, как мальчишке. Завыть в голос, чтобы выдрать из себя эту разъедающую тоску, которой быть не должно. Раймонд ушел и забрал с собой один маленький кусочек чужой души. Хрупкий, невидимый, но слишком ощутимый, чтобы не придавать ему значения. Они были друг для друга ценной золотой монетой, у которой одна сторона сегодня полностью почернела. Чон знает: он никогда его могилу не посетит, не возложит на нее венок, как и не почтит памятью могилу матери. Потому что верит в то, что однажды, в один из самых счастливых дней Веатона, когда люди будут без страха прогуливаться по паркам, когда город будет освещать яркое солнце, на руинах всех утраченных имен распустятся свои цветы. И могилы семьи Гард станут одними из первых, ведь в них лежат частички сердца самого лидера. Тэхен стоит с опущенными руками чуть поодаль и не решается подойти. Мнется на месте, ощущая, как вспотели собственные ладони. Ему не страшно: он знает, что Чон ему благодарен. Ким не испачкал свои руки в этой крови и не дал Чонгуку запачкать свои. Месть приносит лишь временное удовлетворение, но не обращает время вспять. Она сжигает человека дотла. Лишает вкусов, запахов, друзей и смысла в собственной жизни. Месть становится той конечной точкой, после свершения которой у человека больше ничего не остается: там лишь темнота и одиночество. Тэхену повезло в том, что он вовремя это понял. Чон профилем чувствует знакомое присутствие. Отрывает веки от ладоней и поворачивает голову в сторону парня. Ким ловит молчаливым соболезнующим взглядом чужой, заплывший влагой. Поджимает губы и неуверенно отрывает подошвы от земли. Он идет к тому, кто прямо сейчас в нем нуждается. Для кого он стал той самой рукой помощи, что вытащила со дна, сама того не понимая. Тэхен — его надежда. Его незамутненные глаза, которыми старший смотрит в их общее будущее. — Ты слишком долго здесь сидишь, — Ким присаживается перед чужой открытой уязвимостью и ласково проводит большим пальцем по щеке, не ощущая на ней никакой влаги. — Одна из худших твоих историй сегодня закончилась, Гук. Понимаешь меня? Закончилась, — Тэ, прикрыв глаза, касается своим кончиком носа чужого и шепчет вновь. — Тебе не нужно больше никого терять, — младший знает, как громко сейчас скулит чужое сердце. Знает, каково это — остаться без семьи, пусть даже если та состояла всего из одного жестокого человека. — Пойдем?.. — он тянет старшего за руки и сам поднимается на ноги. Подбородок Чона дрожит, скулы невыносимо сводит. Все невыраженные слезы ушли в глубину. Затаились, чтобы в один из самых обычных дней затопить старшего с головой. Возможно, когда-нибудь они разорвут его связки в крике, заставят вспомнить и полностью осознать весь тот ад, через который ему пришлось стойко пройти, но пока… Пока только бледный кивок, насильно проглоченный ком и тихое: — Пойдем. За Тэхеном он последует куда угодно.

***

— Сколько мне ждать? — расслабленно развалившись в кресле, произносит Агулар, заинтересованно рассматривая кровавую картину за спиной мэра. — Будьте уверены, до полуночи Чон Чонгук сам добровольно придет к вам, — отвечает старший Браун за старика. — Снова пытаетесь вытащить собственные головы из песка чужими руками? — все понимая, презрительно усмехается предводитель заклейменных. — Весьма ожидаемо. — На войне все средства хороши, — цедит сквозь зубы мэр, крепче сжимая скрещенные ладони на своем рабочем столе. — Какая разница, если в конце каждый получит то, что хочет? — А вы так хорошо понимаете, что я хочу получить? — Агулар надменно вздергивает бровью, поражаясь глупости сидящего напротив. — Потемки души, господин мэр, открыты только для ее хозяина. — Я вас не понимаю… — мэр настороженно смотрит исподлобья, не в силах прочесть в черном взгляде ни одной подсказки. — Вы просили доставить вам лидера, чем мы, собственно, и занимаемся. Есть что-то еще, о чем я не знаю? — Господин мэр, — на выдохе протяжно тянет предводитель, склоняя голову к плечу. В его хрипловатом взрослом тоне слышится отчетливое пренебрежение. — Чон Чонгук — единственный человек, которым я искренне восхищаюсь и в чьи глаза я хотел бы заглянуть. Но это вовсе не говорит о том, что он является первопричиной моих действий или решений. Я предвидел конец раньше, чем все началось. В этой войне каждый играет свои роли, и я всего лишь доигрываю свою. Мэр быстро сглатывает, полностью теряясь. Глубина чужой философии слишком тяжела для его понимания. — Тогда… Могу я задать один вопрос? — старик ждет позволительного кивка и, облизав губы, с напряжением в голосе произносит: — На чью сторону вы делаете ставку? Наконец-то с чужих губ начали слетать логически правильные вопросы. — На сторону равновесия, — улыбаясь, двусмысленно отвечает Агулар. Тянет губы в оскале, скрывающемся под угольной тканью, и медленно поднимается из кресла под нахмуренный взгляд мэра, провожающего его темную фигуру. Сцепляет руки за спиной и шагает к двери, кивком указывая наемнику Черной Мальвы открыть дверь, буквально уже возле порога позволяя себе потратить еще несколько мгновений на беседу. — Если бы на земле не существовало добра, злу было бы очень скучно жить, господин мэр. Противостояние белого и черного — это бесконечная азартная игра на выживание, вызывающая зависимость у обеих сторон. Всегда будут те, кто захочет уничтожить мир, и будут те, кто захочет этот мир спасти. Вопрос лишь в том… — делает многозначительную паузу, — кто окажется между ними в самом центре? Дверь за спиной мужчины захлопывается, погружая мэра в глубокие тревожные мысли.

***

Он бежал без куртки. Бежал так, будто позади проваливалась земля. Ветер ударял по алому от перенапряжения лицу. Снег лупил по слезящимся глазам, размывая дорогу. Кислород ледяной волной обжигал пересохшее горло: Хосок задыхался, но не снижал темпа, выжимая из своих уже подкашивающихся ног весь возможный предел. С преодолением каждой новой улицы в голове стучало: «Еще немного, еще немного, осталось совсем чуть-чуть». Его избитое тело, унизительно раздетое гиенами до пояса, не чувствовало ни холода, ни боли. Зрение не замечало удивленных бродяг, выглядывающих из подвальных окон домов. Все в нем требовало остановиться и сделать передышку, но трещащий разум стегал огненной плетью по спине, принуждая лишь увеличивать скорость. Его кровоточащее сердце чувствовалось беспощадным рычащим существом, раздирающим и сжимающим грудную клетку. Парень давно потерял ощущение времени. Он забыл о телах, растерзанных миной на уничтоженном посту, на который все же наткнулся. Забыл, как упал, споткнувшись о кровавую оторванную конечность, как опустошил желудок, не выдержав увиденной картины. Призрачно тикающие часы давили на виски, наливали кровью его глаза, что наблюдали уже вечереющее небо. Неходовые брошенные машины, припорошенные тонким слоем снега, были для него бессмысленным куском металла, лишь мешающимся на пути. Они покинуто стояли на обочинах посреди дорог, будто на земле настал конец света, уничтоживший все человечество. Возникает желание оглянуться назад, чтобы почувствовать хоть какое-то облегчение от понимания, что большая часть пути уже пройдена. Но если позволит себе эту слабость, то непременно упадет и больше не встанет. «Приведи ко мне лидера, Чон Хосок. Иначе эта ночь…» Слезы отчаянья затуманивают взгляд. Он на бегу вытирает их внешней стороной кулаков, замечая, как город словно по секунде затягивается вечерней дымкой. Разбитые фонари давно не светят, проулки становятся плохо различимыми. «Не отводи взгляд! Я сказал тебе смотреть, сука! Смотри!» Никогда не забудет. Хосок никогда не сможет выбросить сегодняшний день из памяти. Он стал для него тем рубежом, который он не сможет преодолеть в одиночку. Сегодня по его вине Хёнджин стал той самой газелью, что не успела убежать. Не успела, потому что оказалась рядом с ним — с парнем, однажды пообещавшим уберегать, но так и не сумевшим сдержать свое обещание. Тэхен был абсолютно прав: порой жизнь — наказание похуже смерти.

***

Палаточный брезент слегка потрепывается на ветру. Внутри укрытия тепло. По блестящему отполированному металлу с идеально заточенным лезвием нежно и неспешно скользит тряпка. Катана, лежащая на его бедрах, не просто оружие. Она — самое ценное, что у него есть. Хранящееся не в ножнах, а где-то глубоко в сердце: быть может, именно поэтому мужчине кажется, что оно у него вовсе не бьется. Агулар не любит звук щелкающего затвора, ему не нравится громкость той мощи, что способна спугнуть всех живых тварей, у которых имеется слух. Тишина, молчание и песня, напоминающая короткий свист ветра — вот то единственное, что он уважает. Катана рассекает воздух одним легким бесшумным ударом, входит в тело и скользит по плоти, подобно маслу. Его лезвие — сама неизбежность, уподобляющаяся смерти: ты думаешь, что от нее убегаешь, но в самом конце пути осознаешь, что все это долгое время бежал ей навстречу. — Лидер, позволите? — слышится голос у входа. Агулар, не отрываясь от своего занятия, не поднимая взгляда на посетителя, машет ладонью, приглашая внутрь. Заклейменный проходит в центр и, придерживая одной рукой свою собственную катану, убранную в ножны, поправив на себе черное одеяние, присаживается напротив своего предводителя. Какое-то время он просто наблюдает за тем, как сухие волокна протирают холодную поверхность до зеркального блеска. Рядом с лидером никто из них не чувствовал себя неуютно, его неизменно мудрое молчание не давило на плечи. Темный глубокий взгляд не вселял ужас, лишь вызывал вопросы, ответы на которые появлялись только в самом конце пути. Слова Агулара всегда несли в себе логическую завершенность, потому заклейменный принимает решение нарушить их общее молчание и спросить о том, что интересует каждого в строю: — Мой лидер, скажите, для чего мы здесь? Если бы вы жаждали этот город, он давно был бы уже повержен. Но вы чего-то ждете. И нам всем очень хотелось бы знать: чего? Предводитель не поднимает взгляд, но улыбается. — Я уже отвечал на этот вопрос. Мне интересно, кто станет первым. — Черная Мальва на пути к победе. Чон Чонгук скоро будет пленен. Мальве остался всего один шаг. Не было бы проще немного ускорить процесс и помочь им сделать этот самый шаг? — Последний шаг, птенец мой, как раз та самая несокрушимая сила, придающая завершенности вечный смысл, — Агулар складывает тряпку вдвое и вновь начинает наглаживать оружие. — Тот, кто способен сделать решающий шаг, достоин уважения, потому что этот человек поистине силен. Нужно обладать огромной силой воли, чтобы решиться на то, на что не могли решиться другие. Возможно, чтобы стать этим человеком, нужно просто увидеть внутри себя ту самую свободу, которой лишен я или кто-либо из вас. Посмотрев на людей, борющихся за свои права, взглянув на город, что когда-то был частью меня, впитав в себя прохладу его воздуха, будучи уже в роли лидера, вдохнув в легкие боль этой земли, я так ничего и не почувствовал. Будто моя жизнь никогда не имела смысла. Будто я — пустота, тень, бесконечно следующая за чьей-то спиной. Безжизненная масса, что где-то очень глубоко внутри устала от своего загробного существования. Смерть, как и жизнь, равны между собой, но у последней всегда есть козырь в рукаве. Гибель конечна, у нее нет вариантов для выбора, в отличие от жизни. И посмотрев на происходящее за этой стеной, я пришел к выводу, который, возможно, когда-то забыл, но сделал для себя еще будучи просто обычным человеком: судьбу вершат не мертвецы, птенец, — Агулар поднимает глаза и смотрит во взгляд напротив, понимающий абсолютно все. — Ее вершат живые люди. А мертвецы… всего лишь наблюдают.

***

Он увидел себя там, в тускло освещенном зеркале, и ощутил те самые два противоположных чувства, с которыми впервые столкнулся лицом к лицу много лет назад: утрата и обретение. В его венах отныне текла кровь, принадлежащая лишь ему, но в груди билось два живых сердца. Он — последний из своего рода, что однажды навсегда прервется. У него не будет продолжения, останутся лишь выгравированные имена, о которых с течением времени все забудут. Но Чонгук не испытывает печали по этому поводу, ведь живет не ради вечной памяти о себе, а ради самой жизни, где он все еще может дышать, здраво думать и любить. — Ты слышишь?.. — Тэхен, окольцевавший чужой торс руками со спины, отрывает щеку от плеча старшего и навостряет слух. — Какое-то активное движение по коридорам. — Чонгук! — дверь в комнату распахивается с такой силой, что ручкой врезается в стену, осыпая ее структуру. — Хосок! Там Хосок, там!.. — запыхавшийся Чимин закашливается, не в силах сформулировать предложение. Его руки дрожат, грудная клетка, готовая прорвать футболку, учащенно вздымается. Два парня, синхронно обернувшихся на звук, поспешно выходят из душевой комнаты и, в полном непонимании, чувствуя, как у обоих в тревоге перехватило дыхание, инстинктивно устремляются за Паком, успевшим только махнуть рукой, призывая следовать за ним, прежде чем ускользнуть обратно в глубины тоннеля. Чонгуку казалось, что больше ничто не способно подкосить его колени, что сегодня была последняя потеря, с которой рано или поздно он примирится, свыкнется и последует дальше без груза на плечах. Но прямо сейчас, содрогающимся взглядом вычленяя среди небольшой толпы людей трясущуюся спину, закутанную в плед, он без объяснений понимает все, когда слышит рваное, заикающееся, сошедшее до хрипящего шепота: «Хёнджин у них. У них. Полночь. Полночь…» — когда с немигающими ресницами заторможенно опускается перед всхлипывающим другом, чье тело окоченело от холода, Чон осознает, что ему придется принять одно из самых тяжелых решений, за которым неизбежно последует чья-то смерть. Его ли? Тэхен, вслушиваясь в судорожный стук зубов, в осипший голос, умоляющий лидера о чем-то между строк, всматриваясь в чужие эмоции, кричащие об отчаянии, ненависти и беспомощности, делает не верящий шаг. Еле-еле в отрицании мотает головой и смотрит на затылок Чонгука, с поигрывающими скулами сжимающего чужие ледяные пальцы и постыло опустившего голову. Остаток фразы: «… привести тебя до полуночи или убьют» — хоронит Кима под плитой ужаса и неизбежности, охвативших все его тело. Большинство абсурдных вещей делается из стойкого побуждения причинить кому-то добро. Тэхен впервые хочет безжалостно раздавить рифленой подошвой такие понятия, как «честь» и «благородство». Ему хочется вцепиться в Чонгука руками и ногами и прокричать в лицо: «Ты никому ничего не должен!» Голый, ощутимый страх, морозящее предчувствие, нежелание мириться с обрушившимися обстоятельствами повергают младшего в оцепенение. Он ощущает мурашки, пробежавшие от поясницы до макушки. Силится вздохнуть, но не получается. Каждый смотрит на олицетворение той самой безвыходности, от которой непроизвольно начинает сводить скулы. Лидер не может сдаться, не может проиграть так легко и отдать город собственноручно, не может пожертвовать ни собой, ни своими людьми ради всего одного человека. Но если одна хрупкая жизнь теряет свою значимость и ценность, если она принудительно кладется на плаху во имя спасения всех, то какой смысл во всей этой борьбе? Лидер поджимает губы. Крепко прижимает обессиленного Хосока к своей груди. Осознанным суровым взглядом смотрит сквозь воздух, будто видит в нем свое давно предопределенное будущее, и прежде чем уверенно сорваться быстрым шагом в помещение с боеприпасами, напоследок ровным тоном шепчет другу: — Ты увидишь Хёнджина живым, брат. «Обещаю». Насколько тяжелым становится решение Чонгука, не знает никто, кроме него самого. Последний шаг — та самая несокрушимая сила, придающая завершенности вечный смысл. Он вовсе не против положить на плаху свою собственную жизнь, не против похоронить себя под ногами врагов. Чтобы после утащить их вслед за собой.

***

Бездна — это нечто неведомое, кажущееся неизмеримым. Когда ты летишь в ее глубины, когда поток воздуха на скорости ударяет тебе в лицо, сам факт падения тебя не пугает. Ужасает понимание, что рано или поздно ты неизбежно встретишься с дном. Чонгук вжимает педаль газа в пол, сжимает руль, напрягает челюсти и несется быстрее ветра по ночным улицам Веатона, игнорируя громкие сигналы клаксона машины, устремляющейся за ним вдогонку. Его салон одинок. На переднем сидении лежат черная сумка и пистолет, что сопровождал его почти всю сознательную жизнь, с момента, как он научился стрелять. В кармане пачка с последней сигаретой, а на теле, под экипировкой — нечто тяжелое, опутанное проводами, что станет для него и системы общей конечной точкой. — Перехвати его уже! — орет Джин, сидя на переднем пассажирском, замечая, как между ними и автомобилем Чона расстояние с каждой минутой только увеличивается. — Шуга, поднажми! — Я пытаюсь! — Не отвлекайте его от дороги, иначе мы сами станем трупами! — несдержанно рычит Намджун, которого три тела зажали к окну на заднем сидении. — Не дай ему это сделать… — чуть слышно произносит Тэхен, вцепившись пальцами в передние кресла. — Шуга, пожалуйста, — он не может говорить громче, потому что горло перетянуто невидимой плотной лентой. Чонгук все решил за них двоих. Буквально приставил дуло ко лбу и приказал не мешать. — Я не знал, что все будет так. Я не знал, — Хосок, сидящий по левую руку от Тэхена, смотрит туда же, куда и все, находящиеся в салоне. — Я не знал. — Юнги, он уходит! — несдержанно выкрикивает Пак, испытывая бешеное напряжение, что синхронизируется с эмоциональным фоном каждого. — Уходит! — Я не слепой! Чонгук бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Интуитивно определяет расстояние между машинами. Прищуренно оглядывает местность, подмечая впереди себя широкое трухлявое дерево, расположившееся возле дороги. Вновь смотрит на фары, бьющие в зеркало где-то в отдалении, затем вновь на дорогу и уверенно, почти не мигая, тянется рукой в небольшую черную сумку, доставая гранату. Он жмет по тормозам. Машина грубо останавливается, заставляя его корпусом слегка податься вперед. Водительская дверь распахивается. Парни в другом автомобиле смотрят на фигуру, вышедшую на дорогу, и не понимают, что тот делает. — Шуга, сбавь скорость, — в оцепенении выдавливает из себя Джин, вцепившись в плечо Мина. — Сбавляй скорость! Сбавляй! Твою мать! Сбавляй! — Шуга, тормози! Тормози! — подхватывает Нам. — Простите, ребята, — все, что шепчет Чон, прежде чем прицельно пустить взрывчатку в ход. «Вы ничего уже не измените». Громкий хлопок заставляет каждого из парней вздрогнуть в плечах, глаза застывают на происходящем. Дерево хрустит и кренится в бок. Темная фигура поспешно забирается в салон. Юнги жмет по тормозам с натужным рыком: «Безуме-ец!». Ствол падает медленно, в унисон сердцу Тэхена. Он постыло прикрывает глаза и опускает голову, готовый пальцами вырвать чехлы сидений. Машина лидера ускользает в темноту, оставляя позади себя рухнувшее дерево, отрезавшее шестерым парням путь.

***

«Основные запасы взрывчатки: каждая тротиловая шашка по двести грамм, а также ручные гранаты оглушающего действия и стрелковое оружие с бронебойными и обыкновенными пулями». Алрой, скрестив руки в замок за спиной, неспешно вышагивает вдоль баков с бензином, деревянных коробов с оружием, вдоль невысоких штабелей коричневых взрывоопасных кирпичей и улыбается сам себе. Все, что находится напротив его заинтересованного взгляда — тайник смерти. Поистине великая мощь, способная уничтожить не только бункер, но и все, что находится над ним. — Решил, наконец-то, поинтересоваться, что находится у системы в руках? — звучит едко насмешливый голос за спиной парня. — Ну и как тебе? — Джон Браун присаживается на металлический стул, положив ногу на ногу, и сверлит сына своим неизменно требовательным взглядом. Завышенные ожидания в большинстве случаев приводят к разочарованию. Алрой знает, кем является в глазах своего родителя: всего лишь ошибкой, иллюзией, крушением надежд. Потому не видит ничего плохого в том, чтобы довести чужое разочарование до абсолютного совершенства. — То, что находится у системы в руках, — парень делает шаг в сторону отца, растягивает губы в загадочной улыбке и договаривает, заставляя мужчину в непонимании нахмурить брови, — станет ее концом. Бросив машину, парни бегут со всех ног с оружием на плечах по темным улицам, молясь о том, чтобы успеть. Каждый из них убежден: либо сегодня погибнут все, либо никто из них. Если и прыгать в эпицентр пекла, то только вместе. Они не «каждый сам за себя», они «друг за друга». Однажды Чонгук поймет эту непреложную истину. И неважно: в этой жизни или уже в следующей. — Мне не нравятся твои речи, сын, — поднимается на ноги старший Браун и окидывает тяжелым взглядом открыто насмехающегося над ним парня. — За такое можно и пулю получить. — Так стреляй, — Алрой призывно распахивает руки в стороны и делает еще один шаг вперед. — Уверен, плакать по мне не будешь. Чимин спотыкается о камень и валится на землю, прочесывая подбородком асфальт. Тэхен, однажды отпустивший его слабую руку в их первый день знакомства, подхватывает Пака под подмышки и с натужным: «Дава-ай же, поднимайся!» — помогает тому встать на ноги. Впереди уже виднеется высокая стена, тянущаяся к звездному ночному небу. В тихом прохладном воздухе эхом разносится отчетливый топот двенадцати подошв, бегущих по разрушенной дороге наравне друг с другом. Учащенное дыхание в унисон. Бешеное сердцебиение в один общий созвучный такт. — Ты, верно, обезумел… — из глаз старшего Брауна постепенно начинают сыпаться искры, а Алрой не поддается. Награждает громким смехом отца, чью личность искренне желает стереть в порошок, и красноречиво тянется к одному из ящиков. — Что ты делаешь?.. — Хочу убедиться в том, что заклейменные — всего лишь смертные. А ты, отец, — Алрой делает многозначительную паузу, — всего лишь пешка, у которой так и не вышло стать ферзем. Чонгук хлопает дверью машины. Сглатывает и, прикрывая глаза, позволяет себе сделать несколько глубоких успокаивающих вдохов и выдохов, прежде чем сделать первый шаг в ту самую бездну, из которой выбраться не удастся. Он спускается с небольшого холма. Бредет в непроглядной ночи, ощущая на себе вес взрывоопасного устройства. Колени не подкашиваются, руки не дрожат. Пока он движется навстречу смерти, перед глазами проносится вся его жизнь: смазанные черты отца, знакомство с друзьями, будто бы все еще живые лица матери и Раймонда, первая встреча с Тэхеном посреди леса, их первый поцелуй в стенах приюта, первая откровенная близость. Невзирая на грядущее, Чон улыбается, вспоминая лучшие картины своей памяти. Он ни о чем не жалеет, ведь прожил пусть и нелегкую, но насыщенную эмоциями жизнь. Лидер успел познать все яркие человеческие чувства, которые многим не открываются даже перед самой смертью. Чонгук по-своему счастливый человек. Он делает еще один шаг. Еще один вдох. И досадно прикрывает глаза, когда слышит в отдалении за спиной: «Остановись!». Эти в унисон кричащие, надрывные голоса за спиной, заставляют врасти ногами в землю и сцепить зубы. Поговаривают: человек умирает в одиночестве. Но его «семья» так не считает. — Ты просто устал… — осторожно вытягивает ладонь Джон, стараясь вразумить безумца, стоящего напротив него. — Ты можешь поделиться со мной всем наболевшим, — мужчина дрогнувшими пальцами хлопает себя по груди и настороженно следит за чужими руками. — Я же твой отец, в конце концов. Никто тебя никогда не поймет лучше, чем я. — Мне не нужно, чтобы ты меня понимал, отец. Я в этом больше не нуждаюсь, — Алрой склоняет голову к плечу, осматривает тяжело дышащего мужчину с ног до головы. Замечает нервную капельку пота, скатывающуюся по его виску, и произносит: — Мне достаточно того, что я сам понял себя. — Не подходите! Не мешайте мне! — во все горло орет Чонгук, вытаскивая пистолет и направляя дуло на ряд парней, одновременно резко остановившихся перед ним в нескольких метрах. — Почему вы такие упертые?! Почему не понимаете, что иначе не выйдет! Ничего не выйдет! — Гук… — Тэхен делает осторожный короткий шаг вперед. — Ты не должен брать все на себя. Ты же сам мне сказал, — он сглатывает и пытается удержать голос в одной ровной тональности, несмотря на связки, желающие вот-вот дрогнуть. — Сам сказал, что ты лидер Двойного Дна, а не всего города. Ты же… — Тэ делает еще один шаг, замечая, как дрожит чужая ладонь, сжимающая оружие. — Ты же… — все слышат, как голос младшего резко садится, исчезает в полувсхлипе, которого никогда с этих губ не слышали. — Ты обещал мне, что мы вместе покинем город. Уже забыл? Отдай пистолет, — Ким протягивает ладонь и шмыгает носом. — Отдай его мне. Мы что-нибудь придумаем. Ты не один. — Не подходи, — сдерживая слезы, сквозь зубы цедит Чон, делая шаг назад. — Я уже все для себя решил. — Отдай пистолет. — Не подходи. — Гук. — Я сказал, не подходи! Предупредительный выстрел. Этот раскатистый гром закладывает уши, заставляет всех вздрогнуть в плечах. Он летит по ночной равнине, долетая до слуха человека, где-то волочащего ноги по земле. А Тэхен стоит, не шевелится. Ему не страшно, пусть хоть пальцы ему отстрелит. А лучше… сразу в сердце. — Знаешь что? Срать я хотел на твое желание стать героем! Неожиданно для всех срываются на крик и с яростью в глазах бросаются на Чонгука, рефлекторно спустившего курок. Алрой делает шаг назад в такт чужому шагу, сделанному в его сторону. Намеренно откупоривает баки с бензином и опрокидывает каждый, удерживая отца на прицеле пистолета. — Не делай…— как-то загнанно шепчет Джон, паникующим взглядом наблюдая за горючей смесью, разливающейся по полу и медленно утекающей под этажи тратила и ящики со взрывчаткой. — Все можно исправить… — Ничего уже не исправить. — Ты этим никому не поможешь! — сипит старший, почувствовав участившийся пульс в собственных висках. — Никого не спасешь! — Ну, — загадочно хмыкает парень, — одну жизнь я сегодня все-таки спас. — Прекратите! — орет Юнги, бросаясь в сторону, где Чон с Тэхеном в драке месят телами сырую землю, скалясь друг другу в глаза и пытаясь занять друг над другом главенство. — Не вмешивайся! — Намджун хватает Мина за плечо. — Они сами разберутся! — Конченый безумец! — рычат Чонгуку в лицо, стараясь разорвать на нем куртку. — Ты так просто от меня не отделаешься! Понял?! Не в этой жизни! Снимай с себя эту гребаную бомбу, ублюдок! Снимай же! — Отпусти меня! — Игра окончена, отец, — спокойный взмах ресниц. Бледная улыбка. Смирение. Принятие. — Я слезаю с американских горок. — Не делай! — танцующее пламя отражается в оцепеневших, дрогнувших глазах Джона. Керосиновая зажигалка одним уверенным движением подбрасывается в воздухе и летит за плечо счастливо улыбающегося Алроя. Город слышит объемный взрыв, озаряющий алым светом все пространство. Темное бездонное небо видит, как стена от фундамента идет трещинами и огромными камнями с грохотом осыпается на содрогающуюся землю. Как почва вместе с бункером проваливается глубоко вниз, погребая под собой всех мертвецов, облаченных в черное. Как парнишка, выбравший жизнь, вслед за всеми прикрывает голову и затыкает уши от разверзающейся огненной мощи за своими плечами. Эта уничтожающая сила, эта поистине великая мощь, сосредоточенная в руках системы, с оскалом утягивает ее саму в глубину бездны, из которой той никогда больше не удастся выбраться. Хосок, заметивший Хёнджина, ощущая бешеную вибрацию под ладонями, с влагой в глазах ползет ему навстречу, молясь, чтобы того ничем не зацепило. Юнги, накрыв своим телом Пака, морщится и скукоживается всеми мышцами, слыша звуки разрушений, тянущихся к небу черным дымом, искрами и ослепляющим пламенем. Тэхен, с плотно закрытыми глазами, спасительно сжав в кулаки ткань чужой куртки, вжимается лицом во вспотевшую шею Чонгука, успокаивающе шепчущего ему в ухо: «Все хорошо, все будет хорошо», крепко обхватившего его напряженное тело руками. И, невзирая на ад, повергающий воздух в огненную бурю над их головами, Ким думает о том же, о чем и каждый из них — все еще живых, способных дышать, верить и любить: «Это конец». Но не для них.

Если бы на земле не существовало зла, добру было бы очень скучно жить. Противостояние белого и черного — это бесконечная азартная игра на выживание, вызывающая зависимость у обеих сторон. Всегда будут те, кто захочет уничтожить мир, и будут те, кто захочет этот мир спасти. Вопрос лишь в том… Кто окажется между ними в самом центре?

Порой равновесием становятся не злодеи и вовсе не герои.

А те, на кого никогда не рассчитывали.

2024