На руинах твоего имени

Тэхен, лежа на животе, лениво моргает ресницами и смотрит куда-то в стену. По его уставшей, слегка ноющей пояснице движутся мягкие губы, оставляющие невесомые поцелуи. Спускаются к выпяченным половинкам, выцеловывая каждую. Тело ощущается ватным, словно его поместили в горячую расслабляющую ванну после тяжелой длительной тренировки. Между ягодиц все еще влажно, несколько липко, отчего хочется сходить в душ. Но, вспоминая, что его вполне объяснимое желание требует энергозатратных телодвижений, благополучно отмахивается от своей идеи. Тащите его на руках, ибо своими ногами он идти не готов. С припухших губ Тэхена срывается полу-шипение, когда старший крепко сминает в пальцах его напрягшиеся половинки и, скользнув по ягодице языком, прикусывает кожу до видимых следов. Позвольте Чонгуку этого парня, прямо сейчас зарывшегося лицом в подушку, сожрать целиком. — Болит? — Чон, сидя на бедрах младшего, облизывая губы, осторожно отводит одну ягодицу в сторону и дотрагивается подушечкой указательного пальца до слегка покрасневшего, полу-сжавшегося отверстия. Тэхен зарумянившихся щек от подушки не отрывает, отрицательно мотает головой и с еле-еле слышимым мычанием поджимает пальцы на ногах, когда чувствует медленное проникновение. Чонгук, довольно улыбнувшись уголком губ, сжимает кожу крепче, до розовых следов под пальцами. Облизывающим взглядом смотрит на пульсирующую дырку, что так качественно была разработана его членом, и продолжает максимально медленно вводить палец, что проходит без всякого затруднения. Ощущает под собой, как тело младшего дрогнуло от проникновения, стоило глубине достигнуть средней фаланги. Слышит исчезающее в подушке: «Не сейчас. Я устал», и, в понимании ухмыльнувшись, позволив себе еще несколько секунд на то, чтобы огладить внутренние гладкие стеночки, с влажным чпоком резко выходит, следом обжигающе шлепнув по ягодице. — Даже и не думал. Чон присасывается губами к пылающему отпечатку в форме его ладони, оставляет влажный след на мурашках и, сползая с Кима, бодрячком поднимается на ноги. — В душ вместе, или отдельно пойдешь? — между делом задает вопрос старший, пока подбирает с пола завязанный презерватив и лишние валяющиеся вещи. — Иди. Я после тебя, — бурчит Ким, почесывая горящее место после удара. Боль бывает разной: приступообразной, режущей, ноющей или жгучей, как сейчас. И младший не будет отрицать тот факт, что последняя ему очень даже понравилась. — Хорошо. Отдыхай, — старший целует Тэхена в макушку и через мгновения скрывается за дверью в душевой, оставляя парня наедине с его заторможенно просыпающимися мыслями. Сперва Ким лежит все тем же трупиком, вяло смотрит на свои пальцы, на тумбочку, на стену. Но смеющаяся реальность неожиданно шарахает по мозгам с такой силой, что тело молниеносно подлетает на постели, принимая сидячее положение. И поясницу уже даже не ломит. Ту-дун. Ту-дун. Ту-дун: в висках, в груди, в оцепеневшем сознании. Картины их с Чонгуком сегодняшней интимной близости быстрыми кадрами проносятся перед глазами, заставляя алеть в щеках еще сильнее, превращая лицо в сочный наливающийся помидор. Глаза не мигают, так и застыли в такт приоткрывшемуся рту. Ким вспоминает, как его со смаком брали сзади, со шлепками ударяясь о его бедра. Как давили ладонью на поясницу, заставляя сильнее прогибаться и подставляться под интенсивные толчки. Как вжимали телом в постель, чуть придушивая за горло. Как рвано шептали на ухо: «Мой», наращивая амплитуду проникновения, выбивая весь воздух из легких. Идея стать тумбочкой все еще актуальна. — Тэхе-ен! — громкий стук в дверь, от которого парень подкидывается на постели второй раз. — Тэ-э! Пошли на улицу! За дверью его погибель. Его будущая заноза в заднице, что, если прознает о произошедшем, со своими острыми насмешливыми подколами никогда с него не слезет. Ким бегло бросает взгляд на дверь, из-за которой доносится шипение воды, затем снова в сторону стука. Как телепортироваться из комнаты? Никак. — Мы с Юнги ждем вас! Заканчивайте со своими терками и выходите! — недовольно выкрикивает Пак, будучи уверенным в чужой продолжающейся ссоре. Какие терки? Здесь катастрофа мирового масштаба! — С-сейчас! — как-то резко, несколько истерично слетает с языка Тэхена, что, кажется, заговорил фальцетом. Он подскакивает с кровати, начиная в панике искать трусы, что фантастическим образом куда-то исчезли. Чонгук стоит под теплым душем с закрытыми глазами. Расслабленно намыливает голову, напевая случайную мелодию, не подозревая, что его комната, находящаяся в относительном порядке, вот-вот будет перевернута вверх дном. — Да где ж они!.. — шипит Ким, залезая носом под кровать. — Че-то они долго, — произносит Мин, прислонившись спиной к стене рядом с дверью. — Может, Тэхен из ревности нашего лидера уже… Того? — старший не удерживается от смешка и образно проводит большим пальцем поперек своего горла, за что получает шлепок по плечу: — Не каркай! — Да я ж пошутил. — Тэ-э? У вас там все нормально? — Пак прислоняется ухом к двери и скребет по ней ногтями. — Тэ-эша. — Тэша? — Мин чуть не хрюкнул. — Это что за новое имя такое? — Захлопнись! Ким выползает из-под кровати и ударяется затылком о ее нижний каркас, тут же морщась и хватаясь за место удара: «Проклятье!» ВД-О-ОХ. ВЫ-Ы-ЫДОХ. ВДОХ… — Мы скоро подтянемся. Идите без нас, Гук в душе! — В душе? Сейчас? — сам с собой разговаривает Чимин, в непонимании приподняв бровь. — Ой-й, пошли уже! Не маленькие, придут, — хватают Пака за локоть и силком оттаскивают от двери. — Но… — Пошли! — настойчиво цедит Юнги, уже осознавший, по какой причине Чонгук сейчас моется. — Топай-топай. — Как мне помыться в середине дня, так «воду экономь!» а как… — Чим-а, двигай ластами и не бухти. — А ты не пихайся! — Пак взмахивает руками. — Что за несправедливость? Может, я тоже хочу лишний раз постоять под душем! — Когда в этом возникает особенная нужда, никто тебе и слова не говорит, — парирует Юнги, давно привыкший к истерикам младшего. — По-твоему… — Чимин в осознании распахивает глаза, останавливается перед самым носом идущего позади Мина и резко к нему оборачивается. — Серьезно?! Чонгук и Тэхен… — ШАГАЙ! Дверь из душевой открывается. Чонгук, полностью обнаженный, с остатками капель на теле, держа полотенце в руках, застывает в проходе. Заинтересованно склоняет голову к плечу и озадаченно смотрит на скинутое на пол одеяло, на скомканный полосатый половичок, что ранее лежал идеально ровно, и на весьма привлекательную голую задницу, виляющую из стороны в сторону. — Тэ, что ты делаешь? — Трусы ищу. — Под шкафом?.. Старший неспешно проходит в центр комнаты, заторможенно вытирает волосы, слегка завившиеся от влаги, и не понимает, о каких трусах идет речь. — Они были возле двери вместе со штанами. А теперь их там нет. Может, улетели куда? — цедит Ким, продолжая прищуренным, сосредоточенным взглядом заглядывать в темное пыльное пространство под мебелью. — Конечно, улетели, — издает смешок Чон, присаживаясь на постель и ногой расправляя до навязчивости неровный половик. — В корзину с грязным бельем, например. — В корзину?.. — Ким разгибается и хмуро поворачивается к старшему, на чьем лице открыто читается добрая насмешка. — Я унес их вместе со своими. Сразу же, как пошел в душ. Длительный, терпеливый выдох. — Мог бы сразу об этом сказать! — сквозь зубы произносит Тэ и поднимается с коленей, что порозовели от трения. Под приподнятую бровь старшего раздраженно проходит мимо него, решая пойти в душ, но тут же оказывается перехвачен за талию и подмят под тяжелое, все еще влажное тело. — Дай помыться! Слезь! — Ты решил поругаться из-за трусов? — Чонгук, оседлавший парня сверху, сковывает его трепыхающиеся руки, зажимает ноги собственными и улыбается в сердитые губы. — Другой причины придумать не мог? — Я не ссорюсь. Я недоволен. Это как переложить носки с одного места в другое, чтобы человек потом потратил на их поиски всю жизнь! — Ким выпаливает на одном дыхании и дергает бедрами вверх. — И оденься уже! — Ты меня стесняешься? — в удивлении хмыкает Чон, щекоча мокрыми волосами чужой лоб. — А когда мы прямо на этой постели… — Молчи! — и снова этот предательский фальцет. — Это другое! — Вообще разницы не вижу, — шепчут на ухо Тэхену, молниеносно покрывшемуся мурашками от дыхания, обдавшего теплом его ушную раковину. Тело старшего прохладное, от кожи и волос пахнет одинаковым ароматом свежего цитруса. — Только попробуй меня цапнуть, как в прошлый раз, — усмехается Чон, нутром чувствуя, как чужие зубы уже метят на его мочку. — И я за сохранность твоей задницы не отвечаю. Все ясно? — Садюга, — шипят в ответ. — Как-как? — Как слышал! Пусти! Нас Чимин с Шугой ждут! — Ким под приглушенный смех Чонгука натужно извивается под ним, подобно гусенице, и спустя несколько секунд, почувствовав, как его снисходительно отпускают, бойко отталкивает улыбающегося старшего в сторону. Подрывается на ноги, неловко спотыкается и, как ни в чем не бывало, быстрым шагом устремляется в душ. — Одевайся! На снег пойдем смотреть! — кидает он, прежде чем хлопнуть дверью. Чонгук вольготно разваливается на кровати. Подкладывает одну руку себе под голову и, подняв глаза к потолку, широко улыбается. Когда-нибудь они загрызут друг друга. Но точно не сегодня.

***

Перистый снег радовал восторженные сердца детей. Они гурьбой выбегали на поверхность из подземного тоннеля, уходящего в глубину безлиственного леса, и с визгом неслись врассыпную, петляя между деревьями. Позади шли болтающие друзья, молодые пары, держащиеся за руки, за ними — более старшее, похрамывающее поколение, а в самом конце — лидер, замыкающий оживленный длинный ряд. Тэхен, шедший плечом к плечу с Чонгуком, вслушивался в приятный хруст под ногами, жадно вдыхал свежий воздух и смотрел на низко парящих ласточек, рассекающих небо. Возможно, сегодня первый и последний день, когда город видит снег. Потому никто не обращает внимания на неизменную пасмурность и тоскливую серость. Они радуются простоте: белому полотну, оседающему на землю тонким слоем. И пусть он тает, пусть под подошвами остается хлюпающая грязь — это ничуть не портит праздничного настроения. У людей, живущих в условиях войны, и у людей, живущих в условиях мира, разные представления о счастье. — Знакомое место, правда? — кивает Тэхен на высокое широкое дерево и задумчиво припоминает Чону его же слова. — Тебе здесь не место. Для этих мест ты чужой. Чонгук поворачивает голову к парню и смотрит на его профиль: молчит. Не знает, о чем именно тот сейчас думает. Вспоминает ли их первую встречу в детстве, или испорченный желтый мяч, или встревоженное лицо отца, прикрывающего его тогда своей спиной. — Ты был прав, — Ким дергает уголком губ и делает шаг вперед, касаясь ладонью холодного шершавого ствола. — Я здесь чужой. Неважно, сколько трудностей было за моими плечами, я не смогу принять этот город. А город никогда не сможет принять меня. — Все еще хочешь его покинуть? — убрав руки в карманы, задает вопрос старший и подходит со спины, приближаясь почти вплотную. — Хочешь увидеть мир? — Хочу, — Ким оборачивается к Чонгуку. Смотрит на его абсолютно спокойное лицо, на его ровные эмоции и сравнивает с тем давним замешательством, что открыто читалось в его глазах в тот злополучный день, когда младший попал в плен. — Но я не буду тебя просить уйти со мной. Ты лидер. И должен будешь помочь своим людям поднять город. Я понимаю. — Тэ-э, — а Чон улыбается снисходительно, ласково. Укладывает прохладные ладони на щеки парня и, касаясь своим лбом его лба, с тихой уверенностью произносит: — Я лидер Двойного Дна, а не всего города. Не станет Дна, не станет и лидера. Понимаешь меня? Тэхен сглатывает и заторможенно поднимает глаза на загадочно улыбающегося старшего: — Что ты задумал? — Ничего, — обыденно пожимает плечами Чонгук и отходит назад. Под непонимающим взглядом расправляет плечи, поднимает глаза к небу и глубоко втягивает в легкие прохладу воздуха. — Люди не должны жить под землей. Однажды Двойное Дно прекратит свое существование. — Хочешь сказать?.. — Ким делает еще один короткий шаг и отслеживает внутри себя еле-еле вспыхнувшую искорку надежды, идущую рука об руку с неверием. — Если мы выиграем эту войну, — многозначительно улыбается Чон, — у меня больше не будет причин оставаться в этом городе. «Не будет причин отпускать тебя одного». Два парня, чрезмерно взрослых не по годам, стоят с опущенными руками в метре друг от друга. Стоят посреди знакомого леса так, как одиннадцать лет назад. Время словно оборачивается вспять: деревья видят маленьких мальчишек, никогда бы не подумавших о том, что их дороги однажды переплетутся в одну. Это было вовсе не решением судьбы, это их личный сознательный выбор. На их макушки, плечи, ресницы опускаются воздушные снежинки. Глаза с полным осознанием и пониманием смотрят друг на друга. На заднем фоне звонко визжат играющие дети. Где-то бурчит Юнги, жалуясь вздыхающему Паку, что ранее идеально сидящие на нем джинсы начали предательски давить в поясе. Джин ведет под руку отчаянно стонущего Намджуна, которого насильно вытащили из комнаты совместно с его недовольным похмельем. Сегодняшний день для каждого прекрасен по-своему. Для кого-то он — необходимое затишье перед грядущей бурей. А для кого-то — возможность обрести вечный покой. Поговаривают: человек умирает в одиночестве. Быть может, именно поэтому в это волшебное снежное воскресенье, под свист парящих ласточек, под смех людей, устремляющих взгляды в небо, в одной из темных одиноких камер под землей кто-то с улыбкой… спускает курок. «То, что ты так отчаянно хранишь в своем сердце, является твоей слабостью, мой друг. Слабостью, которая однажды тебя уничтожит», — проводив взглядом уходящую широкую спину Раймонда, Джон Браун с глубокими мыслями вдохнул пахучие пары никарагуанского табака и прикрыл глаза.

***

— Работать пойду. Может, на стройку или в электрики. Я человек, предпочитающий работать руками. Снимем с тобой уютную квартирку или домик. А дальше, как пойдет, — непринужденно говорит Чон, улыбаясь глазами. — А у тебя что в планах? — Если все закончится хорошо, хочу пойти учиться, — уверенно утверждает Хван, смотря на дорогу и задумчиво перебирая пальцами бисер на запястье. — Сперва пройду школьную программу, образования ведь никакого нет. А потом, если повезет, поступлю в университет. Наверное… — он издает глупый смешок, — я буду выглядеть нелепо среди первокурсников. — Почему нелепо? — Хосок бегло скашивает недоуменный, нахмурившийся взгляд на профиль парня. — Из-за возраста. Я буду старше всех. — Так это же круто! — белозубо издает смешок старший, выкручивая руль влево и заворачивая на улицу, ведущую к нужному месту. — Будешь там всех строить. — Тебе знакомо понятие «цивилизованное общество»? — Хёнджин вздергивает бровь и смотрит на Чона, как на плешивого медведя, пробывшего в спячке где-то с полвека. — В других городах все устроено по-другому. Если бы у нас были образовательные заведения, я бы даже не задумывался над этим. А так придется подстраиваться под новый ритм жизни. — Города может и другие, — цыкает старший, слегка прищуривая взгляд и сосредоточенно осматривая местность. — А вот люди те же. В любом, даже самом цивилизованном обществе есть слабые и сильные. Если ты позволишь унижать себя, ущемлять в каких-то вопросах, тебя загрызут. Это не означает, что на тебя накинутся стаей. Порой для того, чтобы придавить к земле, достаточно одного человека. — Хочешь, чтобы я им всем морды бил в ответ? — Нет. Бить не обязательно, — качает головой Хосок. — Не позволять унижать себя, значит: не допускать чужую грязь до своего разума. Жертву всегда сперва прощупывают, пытаются понять, есть ли у нее клыки. А если есть, то проверяют: способна ли она пустить их в ход. Ущемленность, обида всегда проявляются в нашей мимике, движениях и даже в дыхании, — в такт словам старший жестикулирует указательным пальцем, не отрывая ладони от руля. — Наше разрушение начинается не с нападок. Оно начинается с нас. Если льву сказать, что он ничтожество, он не перестанет быть царем зверей, ни пригнет уши и не заскулит от обиды. Хотя бы потому, что не поймет человеческого языка, — Чон укладывает правую ладонь поверх чужой и подбадривающе ее сжимает. — Стань львом, что глух к людским оскорбительным речам. И тогда внутри тебя ничто не пошатнется. — Я? Львом? Мне проще стать газелью! — Хёнджин срывается на громкий смех, запрокидывая голову, сотрясаясь в плечах и прикрывая рот костяшками свободной руки. Его защитная реакция на слова старшего бьет ключом из горла, пульсирующего в смехе. Сознание отказывается принимать новые постулаты, протестует, не желает верить в существование своей более сильной стороны. Хосок, бледно тянущий уголки губ, позволяет чужой широкой улыбке литься трелью, заполоняющей салон. Но где-то там, внутри, ему становится нестерпимо обидно за Хёнджина. Ведь парень по-своему прав: он никогда не сможет стать тем самым львом. Лишь бесконечно убегающей газелью. Спустя десять минут пятиэтажные дома и разбитые халупы остаются за спиной. Перед глазами пустая равнинная местность, напоминающая огромное застылое поле, где лишь местами мелькают горные оскомины, похожие на заброшенные руины. Впереди угнетающей серой тенью возвышается стена, готовая нырнуть в самое небо. Под колесами холодная испепеленная земля, мерно застилающаяся снегом. Машина движется медленно, тарахтит из-за старости. Хенджин опускает стекло и расслабленно высовывает руку в окно, ловя оседающие на его пальцы снежинки, пока Чон в неприятном подозрении, покусывая щеку, прибегает к зрительной памяти, чтобы вспомнить, где именно сейчас находится пост текущей смены. Ни одним мускулом не показывает своей внутренней ноющей встревоженности. В конце концов, это может быть просто рефлексом: искать опасность там, где ее на самом деле нет. На первый взгляд округа все такая же тихая и беззвучная, но пейзаж будто бы поменялся. Словно в большой, логически завершенной картине кто-то незаметно поменял между собой два пазла, очень близких по оттенку. Облизав губы, Хосок все же тормозит под непонимающее: «Ты чего?». Не отвечая, тянется к свертку карты, лежащему на бардачке напротив Хвана, и поспешно его разворачивает. Сосредоточенные глаза опускаются на чертежи и пометки, затем устремляются на округу. После вновь на карту и снова на лобовое стекло. Пальцы крепко сжимают бумагу, а сердце начинает биться чаще. — Хо, в чем дело? — Камня нет, — как-то глухо и неуверенно отвечает старший. — Дай бинокль. В бардачке, — не отрываясь от карты, просит двумя пальцами, через несколько мгновений получая необходимую вещь. — Посиди в машине. Я сейчас. — Куда?! — восклицает Хван, тут же отстегивая ремень безопасности. — Я с тобой. — Нет. — Хосок! — Я сказал, остаться в машине! Что из моих слов ты не понял?! — неожиданно громким рыком пригвождают младшего к сидению. Чон играет скулами, закипает. Ему сейчас не до шуток и пререканий. Бескомпромиссно смотрит в оцепеневший взгляд и, по слогам процедив напоследок: «Сиди. Тут!» — поспешно вылезает из машины. От несдержанного хлопка двери Хёнджин дергается в плечах. Их утро было таким прекрасным, таким… безоблачным. Казалось, ничто сегодня не посмеет вклиниться в столь редкие просветления в их отношениях. Но реальность всегда отличалась от снов. Над их головами все то же тучное небо, разруха, а под ногами безжизненная земля. Хосок, застегнув полностью экипировочную куртку, отходит от машины на несколько метров. Прикладывает бинокль к глазам и, щурясь, пристально всматривается в мертвую пустоту. Вдалеке виднеется холм, обтянутый металлом. Возле бункера нет никакого подозрительного движения, нет дыма или черных точек, прячущихся с оружием. Ворота города закрыты и никем не охраняются. Он движется вниманием по небольшим скальным породам, надеясь, что просто перепутал местоположение ребят. Но куда бы ни упал взгляд, его встречает лишь тишина. Абсолютная «тишина». На зубах скрипит недоброе громкое предчувствие, грудная клетка стягивается в жгут. Хёнджин смотрит на идеально прямую напряженную спину старшего и проглатывает бесформенный тугой ком. Порой самым сложным оказывается просто сидеть в бездействии, когда виски пульсируют от нервов, когда ноги сами отбивают быстрый нетерпеливый ритм, а зубы вот-вот откусят кусок губы. — Где же вы, ребята?.. — глухо шепчет Чон, крепче сжимая бинокль пальцами обеих рук. Но по-прежнему не видит ни камня, ни даже выглядывающих макушек. На месте поста лишь вогнутая неровность. Не глубокая яма, уже припорошенная снегом, и чуть поодаль — пустой броневик. — Блядство!.. — он в такт резкому выдоху опускает бинокль, проводит кончиком языка по нижней губе, следом ее прикусывая, и погружается в раздумья. Что ему в данной ситуации следует сделать? Доложить о сомнительной обстановке по рации? Пойти и проверить самому? Отвезти Хёнджина домой ради его безопасности и вернуться уже с группой? Что ему делать? Помедлив некоторое время, Чон, выругнувшись, импульсивно взбудоражив волосы, возвращается в машину. На притихшего парня не смотрит: за словесный срыв извинится позже, сейчас не до этого. Он тянется за рацией, подносит ее ко рту и пытается выйти на нужную частоту. Хёнджин смотрит на то, как играют скулы на чужом лице, на жилистые напряженные пальцы, которыми сжимают пластиковый корпус. Вслушивается в долгие сигнальные помехи. Тяжелая плита, повисшая в воздухе, давит на голову, на плечи, на грудь. — Прием. Пост, доложите об обстановке. Что у вас там происходит? Прием. В ответ тишина. — Повторяю: доложите об обстановке. Как слышите? На той стороне ни звука. Мертвое молчание. Хосок не хочет думать о худшем. Вновь жмет на кнопку, вновь говорит: — Ребята. Доло… — голос дрогнет из-за кома, вставшего поперек глотки. — Доложите об обстановке. Прием. «Ответьте… Хоть кто-нибудь». В рации тихо. Из глубин шипящих сигналов веет замогильным холодом. Чон прикрывает глаза и прислоняет рацию ко лбу, начиная ей себя слегка постукивать. Почему они молчат?.. Палец вновь вдавливает кнопку в корпус, разнося по салону обрывочные помехи. — Прием. Прием. Парни, ответьте. Прием. Он выдыхает. Безнадежно ждет ответа с той стороны, куда живым путь закрыт. И не дождавшись, решает выйти на частоту Двойного Дна. — Прием. Подозрительная ситуация на объекте. Прием. Твердый голос старшего будто приводит в движение каждое ребро Хёнджина. Кости вибрируют. Дыхание становится заикающимся. От холода изо рта идет еле заметный пар. У младшего мерзнут руки. — Прием. Повторяю: подозрительная ситуация на объекте. Ответьте. Прием! Вы уснули, что ли, там все?! — Чон орет в микрофон, забрызгивая корпус капельками слюней, отчего Хван вновь вздрагивает всем телом, ощущая колючие мурашки, осыпавшие спину. — Прием! Ответьте! Повторяю: ответьте! — А если с ребятами на посту что-то случилось? — сам себе шепчет Хван, не отрывая взгляда от воздушных снежинок, приземляющихся на капот. — Прием. Подозрительная ситуация на объекте. Ответьте! Прием! — Никто не ответит, — Хёнджин переводит внимание на профиль старшего, чеканящего повторяющийся текст. — Сегодня у всех выходной. Может, отлучились, или еще что-то. Позади на пол тихо валится пакет с продуктами, так и не дошедший до своего назначения. И именно этот ничего не значащий звук становится для Хосока последней каплей. — Отлучились?.. — Чон издает надменный осуждающий смешок, предвещающий словесную катастрофу. — Отлучились… Люди гибнут, а они отлучились?! — рация под испуганный вдох Хёнджина с размаху врезается в лобовое стекло и отлетает куда-то ему в дрогнувшие ноги. Он сжимается в маленький комок и, зажмурившись, закрывает ладонями уши от продолжающегося крика, вызывающего острый испуг от чрезмерной громкости и надорванности. — На смене должен быть порядок! Не важно: захотел ты поспать, посрать или проблеваться, ты должен уведомить о своих нуждах и поставить кого-то заместо себя! Если все будут так беспечно относиться к своим обязанностям, мы никогда эту войну не выиграем! Никогда! — младший понимает, что агрессия направлена вовсе не на него, но сделать вдох не получается. — А если они тоже пытались выйти на связь?! Столько усилий, чтобы загнать мразей в угол, и проебаться лишь из-за того, что кому-то приспичило похрапеть на посту?! Ты знаешь, что будет с этим человеком? Какое наказание он понесет? А самое важное: кому придется это наказание исполнять? Чонгук, по-вашему, вообще без сердца? Думаете, у него душа не болит за каждую потерянную жизнь?! Особенно, когда эту жизнь отбирает он! Ч-черт! Черт! — парень ребром ладони бьет по рулю, не справляясь с бесконтрольными, коробящими эмоциями. Хёнджину кажется, что корпус автомобиля сейчас скукожится, зажмет их обоих в тесном безвоздушном пространстве и оставит от них лишь алое пятно. Их утро было таким безоблачным… Чон не может себя остановить. Вылетает из салона, делает несколько шагов, упирается ладонями в колени и, опустив тяжелую голову, в полусогнутом состоянии пытается продышаться. У него горит лицо, руки, затылок. Дамбу прорвало так неожиданно, что Хосок сам не был к этому готов. Где-то на подкорке он понимает: парней больше нет. Они погибли в чужой борьбе за власть, которой никогда не хотели обладать. Еще две потери, две будущие могилы на городском кладбище. Однажды война закончится, но не для всех. Она продолжит жить в памяти тех, кто познал горечь невосполнимой утраты. У этих парней, разорванных на куски, лежащих сейчас в яме под слоем засыпавшей их земли, есть люди, которые все еще ждут их возвращения. Эти девушки, вышедшие сегодня на поверхность Двойного Дна и ни о чем не подозревающие, восторженно смотрящие сейчас на снег и думающие: «А не слишком ли холодно их мужчинам на заснеженном посту?» — не знают, что тем уже больше не холодно. Им тепло и спокойно. Хосоку хочется в это верить. Он присаживается на корточки, не поднимая головы. Не знает, сколько находится в таком положении. Ему бы сесть за руль и рвануть домой: доложить о случившемся. Но руки с ногами так дрожат, что сам себе вождение сейчас не доверяет, боится найти их с Хёнджином общий столб. Сидит долго, пытается успокоиться. Дышит глубоко. Его сердце не камень. Оно живое. — Хосок! На фоне долбящего пульса встревоженный вскрик. — Хосок! Уезжаем! Скорее! — Хёнджин, спотыкаясь, с ошарашенными глазами подбегает к старшему и тянет его за куртку на плече. — Хо, они там! Вставай! Вставай же! Нас заметили! Вставай! «Заметили…» Любая угроза неизбежно создает бешеный эмоциональный скачок. У кого-то это невменяемая заторможенность, а кто-то способен к молниеносной адаптации. Для парней все происходит быстро, неосознанно, на рефлексах. Они оба бросаются к машине, пока из открывающегося бункера выбегают силуэты с оружием в руках. Передние двери автомобиля синхронно хлопают с такой силой, что дрогнет зеркало заднего вида. Активно работает коробка передач, сцепление. Нога вдавливает педаль газа в пол, шины буксуют на месте, вспарывая землю. Руль круто выкручивается вправо, заставляя Хёнджина по инерции упасть на плечо старшего, что, крепко сомкнув зубы, силится на скорости развернуть машину. — Держи-и-ись! У младшего оглушающий шум в голове. В отдалении небольшая группа из четырех человек стреляет в воздух и взбирается в автомобиль своих жертв, похороненных под осколками мины. Они жмут по газам и с безумным диким смехом устремляются вслед за ускользающей машиной парней. Для гиен погоня — это игра, изощренная сладкозвучная песня. Возможность отыграться по полной за то, что их, как скот, загнали в бункер на столько недель. Этим падальщикам терять нечего. Они не испытывают жалости ни к себе, ни к окружающим людям. — Слишком далеко! Слишком далеко ехать! — почти заикаясь произносит Хван, то и дело оглядываясь на заднее стекло. — До дома слишком далеко! Хосок согласен. Они не смогут убегать от погони столько времени. Не смогут оторваться на своей развалюхе. — Попробуй еще раз! Рация! Попробуй! — выстроить предложение логичным образом не получается, в голове у Чона полный хаос. Они несутся по равнине, устремляясь обратно к разрушенному городу, в надежде затеряться на одной из улиц. На спидометре сто двадцать — тот предательский максимум, на который способно это корыто. — Дно, прием! Погоня! Повторяю, за нами погоня! Ответьте! В коридоре возле закрытой двери, ведущей в комнату с радиосвязью, двое парней, убрав руки в карманы, ведут между собой непринужденную беседу. — Жрать охота. — Так иди. Сегодня все спокойно. — Гону, заменишь меня? — улыбается парень, подбивая хитроумные клинья к своему другу. — Да. Без проблем, — по-дружески хлопают напарника по плечу. — Иди. — Спасибо, дружище! — первый довольно улыбается во все зубы и, приободрившись, направляется в столовую, сверкая пятками. На бегу разворачивается и, продолжая торопливо двигаться спиной, выкрикивает другу последнее: — С меня пачка сиг! — Вали уже! — издают смешок, покачивая головой. — ДНО, ПРИЕМ! ПОГОНЯ! ПОВТОРЯЮ, ЗА НАМИ ПОГОНЯ! ОТВЕТЬТЕ! Гону тянется к ручке двери, за которой приглушенно шипящий голос заполняет помещение, но останавливается, когда слышит сбоку: — Гону! Я искала тебя! — молодая девчонка подбегает к парню и обвивает его торс руками. — Пойдем на снег смотреть, а? — Я не могу. Должен друга заменить. — ДНО, ПРИЕМ! ОТВЕТЬТЕ! — Ну, пожа-алуйста, — она смотрит своими большущими, хлопающими глазами и жалобно тянет нижнюю губу. — Попроси кого-нибудь другого. — Я же сказал, что не могу, — твердо отвечает парень и вновь порывается открыть дверь, чтобы зайти в помещение, но эта глупая девчонка вцепилась в его торс намертво и срывается на повышенные тона: — Мы и так проводим мало времени вместе. Тебе друзья всегда дороже, чем я! Друг, друг, друг! Сколько можно?! — своими словами заставляет глаза парня закатиться в раздражении. — Не делай мне мозги, пожалуйста! — ПРИЕМ! ОТВЕТЬТЕ! ДНО, ОТВЕТЬТЕ! — Ах, ну да-а. Я всегда мозги тебе делаю! О чем тебя не попроси: ты то занят, то устал, то не в настроении! Зачем я вообще тебя выбрала?! — Этот вопрос ты не мне задавай, а себе! — ПРИЕМ! ДНО, ПРИ… Хёнджин слышит: «Пригнись!» Испуганно роняет рацию и сгибается пополам. Звучит хруст заднего и лобового стекла. Уткнувшись лицом между разведенных коленей, прикрыв голову руками, младший, боясь моргнуть, смотрит на носки своих ботинок. Чувствует чужую ладонь, давящую на его затылок, приказывающую пригибаться сильнее. А со слипшихся ресниц: кап, кап, кап. На пыльный резиновый коврик. Под подошвой бешеная жесткая вибрация от неглубоких ям, в которые попадают вращающиеся шины. Они оба понимают: их машина — ловушка на колесах, сплавленное железо, не обладающее характеристиками бронезащиты. Корпус автомобиля вместе с ними, сидящими в салоне, может превратиться в мелкое решето. Выстрел. Второй. Третий. В ушах обоих свист. Пули рикошетят от земли. Пробивают багажник, превращают задние фары в хлам. Хёнджин не видит, где они сейчас находятся, но в салоне резко становится темнее. Они въезжают в черту города. — Мы у них на хвосте, господин! — передает по рации водитель броневика. — Доставить живыми! — орет в динамик старший Браун. Кидает средство связи на стол, смотрит сквозь воздух и растягивает губы в широкой улыбке. В груди дикое ликование. — Посмотрим, на что ты готов ради своих людей, лидер, — с оскалом шепчет мужчина сам себе, прикрывает глаза и вдыхает полной грудью, наслаждаясь ароматами своей приближающейся победы. За окнами разрушенные дома, сливающиеся в одну неразличимую полосу. Хосок хотел бы набрать больше скорости, но впереди раскуроченный асфальт. Их машина — бумажный гроб. Они не могут остановиться. Не могут выпрыгнуть и затаиться в одном из зданий: их держат на четком видимом прицеле, намеренно пока не стреляют по уязвимым местам, дают ложную фору в несколько минут, играют с парнями, как с загнанной добычей. Хёнджин, все еще пребывая в согнутом положении, старается делать глубокие вдохи и выдохи. Горло пульсирует в спазмах, желудок крутит с такой силой, что переваренная пища вот-вот пойдет через нос и пересохший рот. — Дыши, Джин-и. Дыши, — слышится ему сквозь толщу ультразвука, застрявшего в ушах. У младшего под сощуренными веками белые пятна, кожа на шее и спине покрывается холодным липким потом. Чон видит впереди перекресток и, доезжая до его центра, делает резкий поворот влево, отчего машину слегка заносит. Новый выстрел. Пуля дырявит насквозь боковую заднюю дверь. Из-под капота тянется пар. Двигатель перегревается. — Держи прямее! — бросают водителю броневика и целятся по колесам. — Вот и попались, цыплятки, — щерится мужчина с оружием в руках и, закусив губу, с улыбкой спускает курок. Пуля пробивает левое заднее колесо. Шины дрейфуют по асфальту. Подержанную машину инерционно разворачивает по часовой стрелке. Хосок, ударившийся грудью о руль, рычит: «Мрази!» и сбавляет скорость, в попытке выровнять движение. — Добавь еще огоньку! — выкрикивают напарнику, держащему на мушке петляющий по дороге автомобиль. — Пусть рикошетом пройдет! Снова улыбка. Последний выстрел. Давление в рвано пробитой покрышке падает. Пустая резина слипается. Колесо садится на металлический обод. Перед глазами Хосока проносится вся жизнь. Руки, вцепившиеся в руль, напрягаются до жил. Нога под хриплое натуженное: «Че-ерт!» — выжимает педаль тормоза. Воздух застревает в центре горла, а затем лишь…

УДАР.

Машина влетает в бордюр.