Летние каникулы

***

Хлоя: Отец хочет зарегистрировать Кота Нуара и Ледибаг, я только что узнала. Извини, не успела ничего сделать. Хлоя: Черт, включи телевизор… Адриан уже несколько минут глупо смотрит на эти сообщения и пытается понять их суть. До него никак не доходит, что это теперь их реальность, что им просто нужно смириться с тем, что правительство будет пытаться закрутить гайки и заставить их служить их интересам. Он прекрасно все понимает, дело совсем не в волнениях по этому поводу — в масштабе они не такие уж и большие, порой забастовки работников метрополитена превышают эти в несколько раз. Дело в желании Буржуа взять все под контроль, а особенно такую большую силу, как у них. Это политически выгодно, он станет более серьезным противником, и его партия наберет больше очков на французской политической арене. Он станет использовать их лица, как лакмусовые бумажки, будет везде говорить, что взял под контроль героев Парижа, настолько он хороший мэр и так здорово заботится о своих гражданах. Адриан все понимает, вот только это бред, в котором он не хочет участвовать. Он ненавидит эти игры, и мысль о том, что в это втянут и Маринетт, вызывает в нем дурноту. Он откладывает телефон, проводит руками по волосам и смотрит на Маринетт, так и не сдвинувшуюся с места с его колен. Сабина и Том выглядят такими растерянными и напуганными, что у него язык не поворачивается сказать, что влияние Хлои на отца уже, очевидно, совсем не актуально для них. Маринетт одним движением поднимается на ноги и запускает руки в волосы. — Это так глупо… — бормочет наконец Сабина, смотря на Тома, и тот недовольно хмурится и поджимает губы, выключая телевизор. — Милая, главное, помни, что мы всегда тебя поддержим… — Маринетт, все еще можно использовать план Плагга, или надавить на мэра через Габриэля, или взять твоих родителей и, в конце концов, уехать в Китай, — вступается Адриан, начиная говорить все подряд, но она на него даже не смотрит, даже не оборачивается, продолжая крепко сжимать пальцами волосы. — Я могу сказать им пару ласковых в прямом эфире и тогда… — Адриан, подожди, — она внезапно очень раздраженно выдыхает, закрывая глаза, и он послушно замолкает, смотря на нее во все глаза. — Подождите все, мне надо… мне надо подумать. Адриан сжимается, понимая, что впервые, кажется, вывел её из себя. Некоторое время они все молчат, не глядя друг на друга. Он разглядывает стол и пытается успокоить бешено колотящееся в груди сердце. Ему кажется, что оно вот-вот выпрыгнет из груди от паники, от мыслей, бесконечной чередой скользящей под черепной коробкой. Он старается даже не дышать, чтобы не мешать Маринетт, и считает едва видны засечки от ножа на столе. Наконец её рука опускается в волосы Адриана, и он чуть расслабляется. — Я могу зарегистрироваться, — медленно говорит Маринетт, открывая глаза. — Всё равно все знают мою личность. А вот Нуару не стоит, он должен спрятаться пока мы не придумаем, как быть. — Я сказал твоему отцу, что я Нуар, — со вздохом говорит Адриан и трет лоб рукой, поглядывая на Сабину, но она не выглядит слишком удивлённой. — Тебе нельзя регистрироваться, Маринетт, они используют это против тебя. Ты словно подтвердишь, что ты с ними согласна, что ты действительно иначе опасна… — Мне уже нечего скрывать, они итак всё знают, — со вздохом произносит Маринетт, и Адриан тянет её к себе, прижимаясь щекой к её талии. — Не думаю, что станет хуже… Боже, я просто хотела начать новую жизнь вне Парижа, а теперь… — Мы все ещё можем уехать, — поспешно говорит Адриан, закрывая глаза так крепко, что становится больно. — Уехать в другую страну, принять их гражданство и попросить политическое убежище. — Я не хочу бежать из своей страны, из города, который мы столько защищали, — говорит Маринетт и обхватывает его лицо ладонями, поднимая к себе. Он смотрит ей в глаза, быстро-быстро моргая. — Мы должны попробовать здесь прежде, чем последним, что мы сможем сделать, останется побег. — Это все набирает неприятные обороты, и у этих неприятных оборотов будут последствия кошачьего Катаклизма, понимаешь, миледи? — спрашивает Адриан очень серьёзно, и Маринетт, внезапно улыбнувшись, дует ему в нос. — Мы справимся, не переживай. Я напишу Габриэлю, ладно? — Маринетт отстраняется от него, доставая телефон, и Адриан скрипит зубами, потому что даже в такой момент, в такой ситуации, от его отца больше пользы, чем от него самого, но он вздыхает и, перехватив её за запястье, придвигает обратно ближе к себе, заинтересованно заглядывая в телефон. — Поедешь со мной к нему? Он зовёт. — Да, — соглашается Адриан тут же, даже не задумавшись, и прикусывает изнутри щеку. — Надо ещё написать Хлое, Алье и Нино. Думаю, они помогут нам: используем альин Ледиблог, чтобы убедить людей защитить тебя от нападок меньшинства. Должны же быть хоть какие-то акции протеста в твою пользу, раз уж остальные пользуются своей безнаказанностью. — За что их наказывать? — слабо удивляется Маринетт и гладит его по волосам. — Они выражают свою гражданскую позицию. — Но они призывают делать ужасные вещи с тобой… — тихо-тихо говорит Адриан, которые успел начитаться в интернете такое, что ещё век не захочет туда заходить. — В любом случае, нам нужна любая поддержка. — Конечно, — говорит Маринетт, набирая ответ. Адриан все ещё смотрит в телефон, на сообщение Габриэля, заканчивающееся двумя вопросами. В прошлой жизни Адриана всегда это забавляло — то, с какой экспрессией порой отец пишет, словно пытается закричать в трубку, при этом в жизни обладая довольно сдержанным темпераментом. Он знает, Маринетт все прекрасно понимает — о том, что он боится идти к Габриэлю, даже если хочет сделать следующий шаг не назад от него, а навстречу. Боится причинить ему незаслуженную боль. Адриану кажется, что пережитого уже достаточно, чтобы умалить его вину, но он знает себя и свою несдержанность, когда дело касается Маринетт. — Спасибо, — тихо говорит Адриан и поднимает голову, чтобы посмотреть на Сабину и Тома. Он хочет как-то оправдаться перед ними, снова и снова чувствует такую необходимость, жгучую, болезненную, сжимающую его горло тисками, когда он открывает рот, но не может произнести ни звука. Он не может никак оправдать эту всеобщую ненависть, — и не хочет; как не может оправдаться, почему он сам до сих пор ничего не сделал, почему он все ещё сидит здесь вместо того, чтобы броситься помогать Маринетт, девушке всей его жизни. Он мог бы сделать так много, но никак не может придумать, что — и он чувствует себя таким маленьким и слабым в мире, где все его противники сильнее. С Бражником никогда так не было — тогда все было поделено на два, на чёрное и белое, и он точно знал, что может сделать, что в его силах, а что лучше оставить Ледибаг. Теперь есть только неопределённость и не понимание, есть политика и ходы, и люди, которые настолько их ненавидят, что разбивают витрины в чужом магазине. Адриан отчаянно обнимает Маринетт, как единственное доступное ему сейчас средство помощи, и она опускается щекой на его волосы, не меньше него — больше — уставшая от того, что происходит. Внезапно раздавшийся у парадного входа звонок заставляет их всех нервно вздрогнуть. Адриан сильнее сжимает Маринетт, когда Том и Сабина поспешно выходят из кухни — он и сам не понимает, чего боится, вряд ли очередные агрессор стали бы звонить в дверной звонок, — но чуть расслабляется, когда слышит знакомые голоса полицейских. Следующий час сплетается для Адриана в один большой непонятный клубок из показаний, оправданий и попыток защитить свою семью. Он подспудно ждёт, что полиция окажется на стороне мэра, но, как ни странно, это не так, и они немного расслабляются. Про драку они ничего не спрашивают, но Адриан признается сам, понимая, что едва ли это можно будет скрыть в мире, где у каждого есть личная камера. — Как думаешь, он станет заявлять? — спрашивает Маринетт, когда они, крепко держась за руки, выходят из пекарни. Адриан немного нервничает от мысли, что ему сейчас придётся говорить с отцом, но виду не подаёт — у Маринетт и так слишком стрессовый день, чтобы и он ей сверху добавлял ещё. — Это было бы странно, конечно. — Ты у меня такая хорошая, так ловко обходишь слово тупость, — коротко смеётся Адриан и немного неловко целует её в волосы, потому что когда выпрямляется едва не сносит рукой велосипед, плохо прицепленный к стойке. — Нет, не думаю, что он станет, если у него есть хоть крохотная доля серого вещества. Ему же будет лучше договориться с нами на гражданском уровне. Адриан понимает, что поступил не совсем правильно, но не может отделаться от мысли, что по-другому просто не смог бы. По-другому он не хочет. Он не хочет просто стоять и смотреть, как все, что он любит, все, что имеет для него значение и придаёт жизни смысл, разрушают те, кто никогда ничего не строил. Он уже ненавидит их — всех, кто желает Маринетт зла, — и ему не стыдно за это, даже если должно бы. Будь его воля, и он поступил бы так, как советует Плагг, а то и использовал катаклизм. Эта мысль немного пугает его — если бы сейчас он был в костюме, кошачьи ушки непременно бы прижались к голове. Так он себя чувствует: недобрым и уставшим. — Будем надеяться, — Маринетт прижимается к его плечу, когда они останавливаются у светофора. — Не хочу, чтобы у тебя из-за этого были неприятности. — Не будут, моя Леди, обещаю, — говорит Адриан и хотя сам не понимает, откуда, но чувствует уверенность в своих словах в этот миг. Абсолютное убеждение, что он не позволит больше Маринетт переживать о себе. — Кто они такие, эти неприятности, чтобы помешать нам? — В том и дело, что они у нас не спрашивают, — улыбается Маринетт. Адриан чувствует, что улыбка её далеко, мысли её не здесь, и больше не отвлекает её. Ему комфортно с ней молчать, он не переживает о том, что порой она не хочет говорить, наоборот, радуется, что ей не нужно никуда от него бежать, чтобы побыть наедине с собой. Он молча ведёт её, глубоко задумавшуюся, к особняку, и старается унять беспокойно бьющееся внутри сердце. Адриану хочется развернуться назад, но он понимает, что время, когда он мог позволить себе трусость, прошло. Он должен сделать хотя бы один крошечный шаг, он должен позволить Габриэлю объяснить, почему он когда-то сделал такой выбор, даже если в глубине души он и так все понимает, потому что поступил бы так же ради Маринетт. И все же он не знает наверняка, к тому же, у них нет ребёнка, за которого он был бы в ответе. Отказаться от обиды почему-то так сложно, что Адриан начинает злится уже на самого себя. В их отношениях ведь все было не плохо до раскрытия. Может быть, между ними был не тот уровень близости, который Адриан хотел бы, но ему казалось это решаемо, нужно просто сделать ещё один рывок, ещё один шаг. Он уже готов был его совершить, когда все рухнуло в пропасть, когда они узнали, кто Бражник, когда Маринетт умоляла его молчать ради того, чтобы оставить себе свою жизнь — тогда ещё Адриан не знал до конца, даже если догадывался, насколько она права. Вряд ли люди оценили бы, узнав, что его отец Бражник. Ненависть, которая обрушилась бы на них, была в десятки раз страшнее, чем та, что они переживают сейчас. Ледибаг и Кот Нуар хотя бы герои, которые никогда не были против парижан. Адриан знает, теперь наверняка, что люди возненавидели бы его так же просто, как сейчас Ледибаг, лишь по праву рождения, лишь потому что он обычный человек, против которого выступить не страшно. Именно это Адриан никак не может простить отцу, даже если понимает все причины, по которым он так поступал, даже если знает, что тот никогда не дрался в полную силу, будто боялся осуществления своего желания. Именно то потерянное, что они так и не открыли друг для друга. Адриан боится, что больше никогда ничего не будет как прежде, и это горько сжимает его сердце всякий раз, когда он пытается представить свое будущее. Он всегда будет немного скучать по тому, что было «до» и всегда будет желать, чтобы они никогда не побежали Бражника. Но он должен поговорить с отцом. Он больше не может его бросать в одиночестве, он больше не может думать о том, как много страданий и пустоты теперь в его жизни — Адриан, кажется, начинает понимать Маринетт, которая так и не смогла отвернуться от Габриэля. Её сердце удивительной доброты, и она не хотела быть причиной, по которой кто-то, пусть и принесший столько неприятностей, страдает. Маринетт не может быть такой причиной. И не стала. Они останавливаются у особняка и Адриан тут же прижимается к Маринетт, касаясь губами её волос. — Нервничаешь? — понимающе спрашивает Маринетт и гладит его по руке. — Всё хорошо, мы уйдём, как только ты скажешь. — Да это глупо, я же взрослый человек, — бормочет себе под нос Адриан и неосознанно выпрямляется сильнее, когда они поднимаются по каменным ступеням. — Вроде бы. Когда они заходят внутрь, их уже встречают Натали, неизменно идеально собранная — Адриан не помнит, чтобы когда-либо видел её растрепанной или злой, чтобы она расстраивалась, говорила глупости, совершала ошибки. Натали всегда была идеальна. Она обнимает их обоих, крепко стиснув в руках, и это, наверное, впервые, когда Адриан видит её эмоции. Она открывает рот и собирается что-то сказать, но не успевает, потому что в холл к ним выходит растрепанный Габриэль, без пиджака и с выправленной рубашкой. Адриан замирает прямо на пороге, когда слышит, как он ругается — нет, в самом деле, ругается? Адриан не ослышался? Это все настолько нелепо и странно, что первые мгновения ему кажется, будто это какой-то гротескный, дурацкий спектакль. Он никогда не слышал, чтобы отец ругался. Что бы Адриан не делал, Габриэль никогда не повышал голос: даже когда он хоккейной клюшкой отбил руку статуе двенадцатого века, даже когда выяснилось, что он сбегает по вечерам, даже когда отстал от поезда в прованской глуши, потому что слишком далеко убежал за бабочкой — ни разу за все время. Да и таким его Адриан никогда не видел, даже в домашней одежде он был собран и не позволял другим увидеть свою уязвимость. Это все так неправильно… Адриан трёт глаза руками, пока отец довольно экспрессивно, размахивая руками, продолжает говорить. — …я искренне надеюсь, что у него больше никогда не хватит наглости обратиться ко мне хоть за чем-нибудь с учётом того, как он отвечает на услуги! Моё влияние сделало его мэром в третий раз, и если он думает, что сможет без него продержаться или баллотироваться в четвёртый, то он… — взгляд Габриэля, наконец, фокусируется на Адриане, — ошибается… Привет. Адриан неловко улыбается ему и приподнимает руку, но так и не может заставить себя помахать. Как же все это глупо. Он едва может сделать следующий вдох, потому что лёгкие, кажется, наливаются свинцом. — Привет, — отвечает он едва слышно. Адриан буквально чувствует, как всем неловко. — Как дела? — это самое глупое, что он мог спросить после стольких напряжённый месяцев и с учётом того, что происходит сейчас в их жизни, поэтому Адриан поспешно опускает голову и криво усмехается. — Ну да, эм, что там мэр, не пойдёт на уступки? — Он пойдёт только к чертям, — внезапно бросает Габриэль, снова довольно резко разворачиваясь и взмахом руки приглашая их в свой кабинет. Адриан смотрит на Маринетт, и та, пожав плечами, тянет его за локоть вперед, когда Габриэль исчезает за дверью, на ходу вновь поднимая трубку. — И давно он так? — с каким-то пониманием дела спрашивает Маринетт у Натали, и та приподнимает одну бровь. — С утра, — отвечает она спокойным голосом, будто Маринетт посвящена в какую-то особую тайну, а Адриан чувствует себя так, словно ничего не понимает — впрочем, так и есть. — Он пытается надавить на мэра напрямую прежде, чем действовать более радикально. — Более радикально? — усмехается Адриан. — Надеюсь, это не будет никак связано с терроризмом, потому что достаточно и того, что Маринетт считают злодейкой. — Могу вас уверить, что никаких противоправных действий месье Агрест не предполагает совершать, — Натали останавливается у входа в кабинет, поправляет гарнитуру в ухе, которая, ожив, мигает зелёным, и коротко отвечает «конечно» прежде, чем снова посмотреть на них. — Вы можете не беспокоиться об этом. «Больше» звучит в ее голосе так явно, что Адриан перестаёт дышать. — Да… Наверное. — Мне нужно выполнить несколько поручений, но если что-то будет нужно, вы знаете, как меня найти, — говорит Натали, улыбается им, и, развернувшись на каблуках, снова спускается вниз по лестнице. Адриан тяжело вздыхает, проводив её взглядом, и, крепче взяв за руку Маринетт, заходит вместе с ней в кабинет. Габриэль уже не разговаривает по телефону — стоит у своего стола спиной к двери, непривычно сгорбившись, и перебирает какие-то бумаги. Он кажется очень одиноким, потерянным в том, что ему не по силам изменить. Нельзя остановить лавину, которая уже сошла с вершины горы. Нельзя унять ненависть, которая уже вспыхнула в сердцах людей, одним лишь указом мэра. Но Адриан все равно надеется, что отец сделает хоть что-то, потому что сам не может ровным счётом ничего. Габриэль оборачивается к ним и тут же, встретив взгляд Адриана, опускает голову снова. Адриан не знает как реагировать и что ему сказать, потому что все это до сих пор не кажется ему реальным. С самого первого дня, как он проснулся в больнице и узнал, что весь мир теперь в курсе о личности Ледибаг. — Если кратко, Буржуа считает, будто поступает правильно, — тихо говорит Габриэль, поднимая со стола стопку разворошенных бумаг и начиная перебирать их нервными движениями. Адриану становится до нелепого смешно от сосредоточенного выражения на его лице, и он прикусывает губу, чтобы не нарушить глухую тишину, повисшую после его слов. — Он хочет успокоить город и в общем-то готов пойти на все, чтобы остаться на своём месте. Я пытаюсь надавить на него, но пока что не выходит. Возможно, придётся действовать иными способами… — Только, прошу вас, не такими, чтобы он мог решить, что мы все здесь для него опасны, — говорит Маринетт и проходит внутрь, опускаясь на диван у стены. — Может быть… может, мне все-таки пойти и зарегистрировать личность? Габриэль замирает, глядя в бумаги таким отсутствующим взглядом, что Адриан не выдерживает и подходит к нему, осторожно забирая их из его рук. Адриан просто не знает, что ему теперь думать, он словно отвык от образа отца и от того, что он обычный человек — уставший, растерянный, злой, болезненно задетый тем, что кто-то пытается отнять у него последнего человека, который до сих пор от него не отвернулся. — Не нужно, — бормочет Габриэль, неосознанно вылавливая его пальцы, когда Адриан уже хочет отстраниться, и он послушно оставляет свою ладонь в его. — Я выиграю нам время, Маринетт, не спешите так скоро идти у него на поводу, иначе он поймёт, что можно так легко манипулировать вами. Маринетт неопределенно хмыкает, пожимает плечами и достаёт из кармана телефон. Адриан знает, что если она уже приняла решение, то никто и ничто не сможет её переубедить в обратном, но ему все же кажется — и он надеется на это, — что она до сих пор сомневается. Адриан убирает бумаги обратно на стол и сосредотачивается на том, как бережно Габриэль перебирает его пальцы. Он переводит взгляд с Маринетт на отца и сердце его крепко неприятно сжимается. При таком освещении вблизи он кажется таким уставшим и осунувшимся, таким потерянным, что Адриан невольно начинает винить себя в том, что он причина всего, что видит. Меньше всего на свете он хочет видеть его таким. — Ты мог бы зайти сегодня, — говорит Адриан тихо, чтобы никто больше не услышал, снова отворачиваясь. — Я бы не стал тебя выгонять, ты же знаешь. — Не хочу мешать, — отстранённо замечает Габриэль. — Всё в порядке, тебе не обязательно звать меня. Прости… — Я зову тебя не потому, что так надо, а потому что мне хочется, — упорно повторяет Адриан, а в следующее мгновение Габриэль смотрит прямо ему в глаза и, помедлив, наклоняется, устало прижимаясь губами к его лбу, почти наваливается. Адриан закрывает глаза, чувствуя, как внутри застывает наконец что-то болезненно-пульсирующее. Габриэль не отстраняется, и тогда Адриан осторожно обнимает его за плечи, чувствуя, как они напрягаются под пальцами, словно он готовится бороться с самим с собой. Ждёт, что я его оттолкну, понимает с горечью Адриан, пока осторожно заводит руки по его плечам к спине. Он чувствует, как дрожат его пальцы, но не останавливается. — Мне не казалось, что я могу, — едва разборчиво отвечает Габриэль, почти не отнимая губ от его лба. Адриан усмехается. Ну, конечно, лучше всех наказать себя может только Габриэль. Адриан знает, он сам точно такой же. Он гладит его по спине и неловко замирает. — Ну и ладно, — говорит Адриан. — Не важно, теперь я говорю тебе, что ты можешь. — Спасибо… — Хлоя пишет, что уговорила мэра встретиться лично, — говорит внезапно Маринетт, поднимая голову, и Адриан смущённо дёргается, неосознанно отстраняясь от Габриэля, но когда хочет прислониться вновь, тот уже и сам отодвигается, видимо, подумав, что это было для него слишком. Маринетт, осознавшая, что оторвала их от чего-то глубоко личного, смущенно кусает губы и поднимается на ноги. По губам её распознаётся робкая улыбка. — Ой… Знаете, может, мне сделать нам чай? — Мари, мы… — начинает было неловко Адриан, собираясь позорно сбежать вместе с ней, потому что обсуждать чувства и просто обнять отца — немного разные по степени сложности вещи, но Маринетт машет в его сторону рукой и торопливо отходит. — Нет-нет, я по глазам вижу, что нам все нужен успокаиваюший чай, я все сделаю, а вы тут посидите, — она широко улыбается, довольная и даже не пытающаяся это скрыть, и выскальзывает за порог. — Не идите за мной, считайте, что мне нужно подумать! Адриан совсем не чувствует себя готовым к диалогу, не чувствует, что способен сказать хоть что-то правильное — ему кажется, что если он откроет рот снова, он скажет что-то, что окончательно все испортит, а этого он не хочет. Не хочет потерять с отцом связь, но и не хочет всю жизнь винить себя в том, что ничего не сделал, когда мог. Он знает, сейчас не время, чтобы давать волю своей обиде, и хочет пойти навстречу, но не знает, как. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает Габриэль, нарушая неловкое молчание, и Адриан заставляет себя поднять на него непонимающий взгляд. Как он может себя чувствовать, когда его любимой угрожают? Но в глазах Габриэля он видит совсем не это. — Твой бок и рука… Маринетт лишь говорит, что ты в порядке и что она не может говорить о твоём здоровье без твоего ведома. Так что я не перестаю думать о том, что вы можете скрывать. — Ну да… — бормочет Адриан растерянно, а потом неловко взмахивает рукой. — В смысле, все в порядке, на самом деле. Рана немного ноет при резких движениях, но я почти постоянно забываю об этом, а костяшки, ну, это вообще как будто ничего нет, так что… — он ещё более неловко замолкает, поджимая губы и смотря на Габриэля во все глаза, и тот слабо улыбается ему кончиком губ. — А ты как? Выглядишь тоже не очень. — Всё нормально, — довольно кратко отвечает Габриэль, понижая голос до шепота, а потом вдруг рвано выдыхает, усмехаясь, и запускает руку в волосы. — Всё относительно нормально, если говорить по правде. Кому-то ведь хуже, значит, у меня ещё нормально и… Я просто плохо сплю, но это неважно. Адриан очень близко к нему, настолько, что видит каждую морщинку и каждую эмоцию, отражающуюся на его лице. Он думает, что здесь не только плохой сон, здесь страх и отчаяние, многократно усиливающееся ночью. Адриан понимает его, может понять, хотя бы попытаться, потому что сам после разоблачения просыпался от кошмаров несколько недель подряд — в беззвучных слезах кусал губы, чтобы не разбудить Маринетт, пока не засыпал снова, и так по кругу. — Ты не обращался к психологу? — спрашивает Адриан, заставляя себя вернуться в реальность. Он хочет коснуться отца, но не может себя заставить сдвинуться с места — его тело словно превратилось в камень. — Не важно, что кому-то хуже, это не значит, что тебе не может быть плохо. Пап, — зовёт его Адриан, когда Габриэль отворачивается, не выдержав его взгляд, и вздыхает, потому что ощущает, как напряжение от этого короткого обращения становится почти физическим. — Насколько все на самом деле плохо? — Не знаю, я стараюсь не думать об этом, — признается Габриэль неуверенно, и Адриан многозначительно хмурится. — Сейчас есть вещи важнее, поэтому я отложил все эти вопросы. Ему не нравится то, что он слышит. Ему не нравится, как Габриэль это говорит и какой смысл вкладывает в эти слова. Адриан столько времени злился на него лишь бы не переживать, не думать о том, как он — так долго пытался уничтожить в себе все чувства, что теперь едва может дышать от нахлынувших на него тревог и сомнений. — Сейчас — да, но прежде ведь… — Адриан все-таки касается его и сжимает его запястье, но Габриэль никак не реагирует и не смотрит на него. — Ладно. Не хочешь говорить, не надо. Мне жаль, что я тебя бросил, так не должно было быть. Всего этого не должно было случиться с нами. — Да нет, я сам виноват, я понимаю, — Габриэль пытается улыбнуться, но у него дрожат кончики губ, поэтому он снова закрывает глаза. — Прости, прости меня, Адриан… У меня никогда не будет оправданий для всего того, что было, но ты должен знать, что что бы я ни делал, я всегда очень сильно любил тебя… Мне жаль, что тебе больно из-за меня. — И мне, — еле слышно говорит Адриан, сжимает его руку сильнее, но почти сразу отпускает. Она вяло падает, словно Габриэль не может даже удержать её на весу, и это больно ранит Адриана. — Жаль, что любви оказалось недостаточно. Я так долго думал, почему ты совершал это, и мысль, что это из-за меня, как будто… — Адриан неопределённо пожимает плечами. Ему понадобилось довольно много времени, чтобы подавить чувство невыносимой вины за все совершившееся во имя его счастья. — Я не мог не воспользоваться шансом, понимаешь, — шепчет Габриэль. — Я никогда бы себе этого не простил. — А сейчас можешь? — так же еле слышно спрашивает Адриан, понимая, что ударяет его наотмашь, но не может остановить уже произнесенные слова. — Нет. Адриан закрывает глаза, касаясь здоровой рукой лба, и еле слышно выдыхает, не чувствуя в себе сил, чтобы искать внутри себя мысли, которые смогли бы убедить его отца, что они смогут пройти через это вместе. Это слишком сложно, слишком больно, и Адриан все ещё чувствует слишком много обиды, просто переступает через себя ради Габриэля, потому что он все ещё ему дорог. А их отношения все ещё слишком сложные, чтобы Габриэль мог так просто ему поверить. — Когда все закончится… — начинает он наконец, но Габриэль не реагирует. — Когда все закончится, мы можем вместе разобраться с этим. Хорошо? Я не хочу потерять тебя. С мамой выбора не было, а с тобой… — Адриан прикусывает губу, когда Габриэль резко жмурится, но все-таки договаривает: — Я не хочу выбирать потерять тебя. — Не переживай об этом, — говорит Габриэль с таким выражением на лице, будто слова причиняют ему физическую боль. — Даже если бы ты все ещё не желал видеть меня своим отцом, я никогда не перестал бы им быть. Когда… если ты будешь готов, я сделаю все, чтобы разобраться со всем этим. Прости, что тебе приходится слушать это сейчас. — Думаешь, есть время лучше? — Адриан слабо усмехается. — К тому же, Маринетт очень хочет, чтобы мы помирились, это сейчас ей нужно. — Мне тоже это нужно, — глухо замечает Габриэль так, будто Адриан сказал что-то не то, а он не хочет об этом говорить, и тот непонимающе замирает. Адриан не успевает даже спросить, как в кабинет возвращается Маринетт — она не очень изящно едва не роняет поднос с чашками и каким-то конфетами, но Габриэль, прежде чем Адриан дёргается в ту сторону, забирает поднос у неё из рук. — Фух, спасибо, Габриэль, а то у меня, кажется, от нервов начинают руки сдавать. — Я рад помочь, — спокойным тоном говорит Габриэль и отходит к дивану, пока Адриан поспешно делает шаг к Маринетт и берет её ладони в свои, чтобы быстро поцеловать подрагивающие пальцы. Она прислоняется к нему, и он обнимает её в ответ, прижимаясь губами к её волосам. Адриан очень хочет, чтобы время остановилось, и они хоть немного побыли бы так вдвоём, за пределами этого сложного, болезненно-острого мира. — Безрезультатно? — почти одними губами спрашивает Маринетт, заглядывая Адриану в глаза, и он неопределённо пожимает плечами. — Вы все равно молодцы, и я горжусь тобой, — она гладит его по волосам, ласково и нежно, и Адриан жмурится, наклоняя голову навстречу её ладони. — Хороший котик. — Мы разберёмся, моя Леди, — очень тихо отвечает Адриан, продолжая потираться о руку Маринетт головой, даже когда она перестаёт его гладить. — Всё будет хорошо, обещаю. А пока нужно разобраться с мэром и его глупыми требованиями… — Адриан чуть отстраняется и говорит уже громче: — Что ты, говоришь, написала Хлоя? Он хочет переговоры? — Да, — Маринетт быстро целует его в щеку и неохотно выпрямляется. — Мэр хочет поговорить с нами, со мной и Нуаром. Я болтала с Хлоей по телефону, пока делала чай, она говорит, он очень напуган и верит, что делает все правильно, а вас, Габриэль, считает отступником. Говорит, что такова воля народа, а он не может стоять в стороне, пока они требуют от него действий. — Жаль я не могу напомнить ему, как он однажды попытался сбежать из Парижа при первом же намеке на опасность, — говорит Габриэль, но тут же бросает на Адриана болезненный взгляд, понимая, что случайно затронул тему, которая все ещё остро стоит между ними. — Не Маринетт та, кому принадлежит эта ненависть, а я. Может, мне прийти с повинной? Тогда Маринетт точно станет нужна и все вспомнят её заслуги. — Нет! — повышает резко голос Маринетт, и Адриан вдруг понимает, что сказал это одновременно с ней. — Ни в коем случае, это того не стоит, Габриэль, и это очень глупо! Я герой, а вы… — она обрывает себя, но тут же продолжает, как будто так и надо: — А против вас я боролась, вас примут ещё хуже, чем меня. — В этом все и дело, что вы боролись против меня, Маринетт, — его голос срывается, но он быстро берет себя в руки. — Я причина, по которой мы сейчас здесь. Я знаю, что это глупо, но не думаю, что они успокоятся. Они начинают говорить о том, что в вас нет смысла, что меня и не было, что это все… Думаете, это все так просто оставят? — Протестующие — не все люди в Париже, а только их небольшая часть, — замечает Маринетт, потому что Адриан от шока теряет дар речи. — Если такая реакция на моё разоблачение, вас они просто порвут на лоскуты. И вы сядете в тюрьму, Габриэль, надолго. Вряд ли оттуда вам с Адрианом будет проще наладить отношения, и вряд ли кому-то от этого станет проще. Я все равно останусь для них угрозой — той, у кого такая же сила, какая была у вас. — Но… — Я не хочу это слышать, — обрывает его Маринетт и на мгновение прикрывает глаза, а затем смотрит на Адриана. — Прости, но вы так похожи в этой своей радикальности. Теперь понятно, почему все так сложно… — Э, мяу? — снова весьма беспомощно шёпотом предполагает Адриан, как делает всегда, чтобы немного сгладить углы, но Маринетт только иронично выгибает бровь. — Не мяу. Маринетт все-таки слабо улыбается, и Адриан воспринимает это как свою маленькую победу. Он проводит рукой по волосам и смотрит на Габриэля, сидящего с поникшим видом. Он даже не пытается казаться собранным, хотя в прежнее время Адриан не мог представить, что отец позволит себе проявить хоть толику открытой растерянности и боли перед другими людьми. Адриану больно говорить о Бражнике, но он не представляет, что чувствует Габриэль. — Подумайте, Габриэль, — снова пытается Маринетт. — Что будет с нами, если кто-то узнает, что Бражник — отец моего парня? Ледибаг связана с Бражником — сенсация. Она скрывала правду о нем столько месяцев, почему же? Куда бы мы ни уехали, за нами будет тянуться этот шлейф — вряд ли это то, что вы нам желаете, верно? — Верно, — неохотно соглашается Габриэль, так явно сцепливая зубы, что Адриан почти на переферии слышит их скрежет. — Вы правы, Маринетт. — Отлично, — она выдыхает, когда Габриэль опускает голову и прикрывает глаза. — С тем, что есть сейчас, разобраться проще. Не корите себя. — Хорошо, — покладисто говорит Габриэль, и по тому, как легко срывается это слово с его губ, даже фикусу в углу понятно, что он будет корить себя всю жизнь, не позволяя себе даже дня отдыха. Адриан горько усмехается: Габриэль ясно дал понять, что пока эта ситуация не решится, о его чувствах они ничего не узнают, но это почему-то задевает его. Больше всего Адриан не любит утайки и неискренность, даже больше, чем несправедливость. Будто услышав его мысли, Габриэль поправляет себя: — Я постараюсь, правда постараюсь, не переживайте об этом. Значит, мы найдём другой путь. — Ну, пока у нас не так много вариантов, — говорит Маринетт и смотрит на Адриана вопросительно, ожидая его решения. — Видимо, нам нужно в мэрию?.. Это все, что мы можем сделать. Адриан неуверенно кивает. Ему не кажется, что это чем-то поможет, но он надеется, что Маринетт знает, что делает — она всегда знает, а он всегда ей доверяет и никогда не усомнится в её решениях.

***