Стихи

***

— Яша, какого… где ты эту красоту отыскал в одиннадцать ночи? — Леонтьев восхищённо оглядывает то, что притащил Яков: Цвиркунов принёс изумительную живую еловую ветвь, что наполнила их комнату тёплым ароматом хвои, смешавшимся с запахом белого шоколада, мандаринов и запечённой индейки. Ветвь была с бусами, орешками, золотыми колокольчиками и бантами из алого бархата. Яша по-доброму усмехается от удивлённого выражения лица своего товарища, который, будто бы, впервые узрел еловую ветку. — Тебя так легко удивить, Сашка, аж слов нет! — Яков стряхивает с капюшона шинели мокрый снег, чуть не задев новогоднюю ёлку. — Мать твою… Щиголев наведался, звал с улицы, мол, «Яшка, выйди! Я тебе принёс кое-что». Вот же, недоумок… Что это ты пишешь? — Цвиркунов нахмурил брови, окидывает взглядом письменный стол Леонтьева, на котором красовались сигареты и стопки бумаг: одни пустые, другие вовсе перечеркнуты, остальные исписаны нечленораздельным почерком. Саша поднимает голову, кутаясь в одеяло на плечах, тёмные глаза блестят под воспалёнными веками, на губах улыбка. Леонтьев, растрепанный с ночи, был похож на воробья, какого-то невесёлого и отрешённого. — Я намеревался написать стих для Алёны, но ничего не выходит, — Леонтьев тоскливо, как-то жалобно выдыхает. Ренегат что-то бормочет о том, что он чувствует себя бездарным, забывшись, а Цвиркунов опускается на корточки рядом с ним, словно к маленькому ребёнку, осторожно берёт в ладонь холодные пальцы. Яков молча слушает его, взгляд леденеет, будто в них сталь закаляется. Голос Леонтьева тихий и пронзённый весь какой-то усталостью и отчаянием. — ямб от хорея отличить не могу. Ну вот какой из меня поэт? Она прочтёт, лишь посмеётся, а я так стараюсь! — Давай попробуем вместе, — Взгляд Якова теплеет. Он стягивает с себя вязаный шарф, подсаживается рядом и прочитывает наброски Ренегата. — Сашка, я понять не могу, ты что-то кроме «Евгения Онегина» из стихов читал? Хорош Пушкину подражать! Тебе стоит Маяковского почитать, вот настоящий талант! — Леонтьев в ответ дует губы и опускает взгляд, хотя понимает, что Яков шутит и вовсе его не отчитывает. Казалось бы, пора привыкнуть, что от этого товарища доброго слова не услышишь, да не выходило. Грозно глянув на Леонтьева, Яков взял со стола бокал и бутылку с вином, подаёт её Леонтьеву.       Леонтьев пьёт залпом, на что Яков делает вывод: пить он не умеет. Одет Александр был аккуратно: серый элегантный костюм, белая рубашка, чёрный галстук. Видимо, переодеться забыл. «Вот, до чего бабы доводят! Стихи уже писать начал. Да где ж такое видано было?..» — задумывается Цвиркунов, отчего на лице появляется улыбка. И вправду: Леонтьев, казалось, давно позабыл об расшифровке слова «любовь», в край замотавшись со своей ненавистной работой и чтением мировой классики в свободное время — Яков редко заставал его за чем-то другим. Но начать писать стихи — это было что-то с чем-то даже для Леонтьева! В отличие от него, Цвиркунов увлёкся поэзией и драматургией ещё в пору своей давней молодости, потому Александр крайне рассчитывал на его помощь. — Сашенька, не пойми неправильно, но как ты себе это представляешь? — Яков намекал на дерьмовую стилистику стихов Леонтьева и то, как он собрался этакий позор читать даме своего сердца. Он, взяв один из стихов Леонтьева, легко и грациозно расхаживал по комнате, представляя ему то, как смешно будет звучать эта писанина с уст Леонтьева. Яков читал с выражением, выговаривал каждую строчку, жестикулировал руками и порой даже кружился, отчего Александр стал кричать «да ну тебя! Помолчи уже, я понял!». Глаза у гитариста всё еще печальные, как у потерявшегося теленка, хотя Цвиркунов надеялся повеселить Ренегата. В своей специфичной манере, конечно… — Как будто ты так не писал никогда! — Леонтьев нехорошо прищурился, сделал затяжку, агрессивными движениями начал строчить по белой бумаге. Дым от сигареты стекает по белому подбородку Якова, и он глядит сквозь него на лицо Саши не вскользь, как обычно, а подольше. Он видит въявь заинтересованного в этом деле человека, который вовсе не от нечего делать решился заняться поэзией. Хотя, причина одна, и она известна: Алёна. Яков не понимает, что эдакого необычного Леонтьев в ней нашёл, но держит нейтральную позицию и не распространяется о своих неблагосклонных рассуждениях. — Лучше бы объяснил, как надо написать, а не высмеивал… Ты как обычно!       Яков промолчал: ему не хочется напоминать те разы, когда Леонтьев слёзно, — чуть ли не на коленях, — выпрашивал Цвиркунова написать стихи для девушек, которые были ему привлекательны, а он, под своим именем, конечно, прочтёт им. Яша не согласился, но предложил научить Александра писать стихи, на что тот твёрдо отказался. Но украдкой думается: с чего это Леонтьев именно для Алёнки строчит? Или это он так, чтоб Якову на жалость надавить? Он проговаривает губами «дурак». Леонтьев зажигает спичкой ещё сигарету и зажимает её зубами.       Яков цепляет наугад мятый листок, разворачивает комок пальцами — размазанные чернила, перечеркнутые и скачущие строчки, бессвязные слова отрывистым почерком, пятна (Яков подметил: капли слёз что-ли?) и нарисованные коты. Яков снова нахмуривается, вчитывается и кривит губы, на что Леонтьев бросает «не нравится — не читай». В этих набросках, думает Яша, он метнулся в романтические рифмы, не стыдится даже использовать сравнения и эпитеты, которые в других «стихах» Цвиркунов до этого не заметил. Яша видит потенциал в своём товарище, но сомневается, что тот это ремесло не забросит и будет упорно учиться… Но, — как ранее подумал Цвиркунов, — женщины с мужчинами и не такое сотворят! — Надеюсь, ты понял, что за тебя я писать не собираюсь. Начеркаем для твоей Алёнки что-нибудь, не дуйся, — Яков взглянул на Ренегата, тот одобрительно кивает, делает вид, что удовлетворён его решением, по-детски глупо улыбается. Он, видно, доволен собой, ведь получил то, что хотел (как и всегда). Яша откладывает чистые листы. — думаю, с твоим словарным всё не так плохо, поэтому заставлять тебя читать книги я не буду… В общем, дай мне подумать.       Цвиркунов встаёт, подходит к окну. Фигура, чётко очерченная складками штанин, кажется неестественно идеальной — хоть картины с нее пиши. Губы растягиваются в полуусмешке, рука тянется к сигарам, чиркает пламенем и взмахом запястья тушит. «Любовь… — толкует Яков. — Писать побуждает любовь». Ему даже завидно: у женщин он популярен не был; наоборот — они его то и дело сторонились, а Леонтьев менял дам как перчатки, вниманием обделён никоим образом не был, и удовлетворением естественной потребности тоже. С одной стороны, ничего хорошего тут нет, но с другой — у Якова и такого не случалось. Цвиркунов любит цитировать текста «Арии»: «лучше быть одному всю жизнь, чем найти свой дом, и жить в нём, с кем попало». Леонтьев, в свою очередь, растягивается в кресле и гладит кошку, запрыгнувшую на колени. Он всматривается в лицо Якова. Пытается понять, о чём тот так долго мыслит.       Леонтьев никогда не был человеком высокоинтеллектуальным. Безусловно — читать он обожал, экономикой да математикой увлёкся, два плюс два сложить в силах, слова, как-никак, связать между собой мог. Но Александр ничуть не отличался от себя шестнадцатилетнего: такой же разгильдяй, рассчитывающий на деньги отца, не думает ни о чём, кроме женщин и поездках в Америку. По крайней мере, он таким казался. Яков смел предположить, что не знает и никогда не знал Леонтьева настоящего, и тот не такой уж и болван. Впрочем, Леонтьев сам себя не знает — что уж здесь говорить о Цвиркунове? — Если ты кончишь как Маяковский — будет весело, — Цвиркунов посмеивается, но, при виде невозмутимого Леонтьева, улыбка с лица сходит. Наконец, он оканчивает размышления и берётся за дело. Когда он поднял взгляд на Леонтьева, тот всё еще выглядел рассерженным и с какой-то остервенелой решительностью вчитывался в свои записи. — Не могу понять, почему это так убого выглядит, я же вроде даже рифмующиеся слова подобрал! — Он досадно вздыхает и напряжённо стонет. Звук отдалённо напоминает собой крик, который обычно издают лоси, когда они либо испуганы, либо рассержены. В случае Леонтьева идеально подходил второй вариант. Нельзя было обвинять его в подобных чувствах, любой бы на его месте глупо бесился. «Второй Маяковский» немного дрожит от переполняющих его эмоций. Яков невольно сравнивает его с мокрой чихуахуа. — Во-первых, — с губ срывается сдавленный смешок. — У тебя здесь просто физически невозможные действия происходят, — Цвиркунов заглядывает в листок и кусает свою щёку изнутри в попытке не засмеяться. Последнее определённо точно растопчет все надежды Леонтьева написать нормальный стих для дамы своего сердца. А она, судя по всему, понравилась Саше не только телом. Иначе бы тот не стал так упорно пытаться понравиться и впечатлить. Обычно он не заклинивался, когда слышал сухое «нет». — Как это так не подходят? Они же рифмуются хорошо! — Леонтьев сейчас напоминает маленького ребёнка, который старательно выводит «огурцы», когда в задаче идёт речь о грибах. Оба не видят очевидных проблем и лишь психуют, одновременно смеша и тратя нервы окружающих себя людей. В случае школьника это мама, а в Сашином Яков. — Нельзя молча курить и одновременно говорить с самим с собой, Саша, — тот качает головой и вырывает листок из чужих широких ладоней, кончики пальцев которых были синего цвета от постоянного потирания написанного. Или Леонтьев просто-напросто разгрыз или сломал в порыве гнева одну из ручек. Но судя по губам, не имевшим тёмно-синего оттенка, несчастную вещь разделили на две части. Неудивительно, вполне в духе Леонтьева. — Почему это невозможно? — Очки сползают на кончик носа, а их владелец глядит на Цвиркунова с прищуром. Леонтьев не видит очевидного, он чересчур сильно устал и хотел спать. И упорно не ложился в кровать. — Тут идёт метафора о том, что она заставляет меня совершать невозможное! — Леонтьев поправляет очки, и с видом самого большого гения современности улыбается. — Долго думал над этим? — Бровь Якова ползёт вверх, а он сам честно пытался не заржать в голос. Что-что, а нести откровенную чушь с умнейшим выражением лица Саша ещё как мог. Чего таить, когда-то давно Яков и сам попался на подобный трюк и почти два с лишним часа слушал рассказ о том, как великий классик Чехов был обвинён в наглом копировании некого Рыбина, другого писателя. Тот, со слов Леонтьева, был чуть ли ни богом в мире литературы. Правду Цвиркунов узнал только тогда, когда самому Леонтьеву надоел весь этот спектакль. Это потом, спустя месяцы общения, пришёл навык распознавания лжи.- Не отвечай, пожалуйста, я не хочу слушать твои километровые речи о потаённых смыслах.       Саша закатывает глаза и громко цокает языком. Звук получился громким, он, словно выстрел, ударил по барабанным перепонкам Цвиркунова. Тот вздрогнул от неожиданности и слабо улыбнулся. Ему нравилась вся та артистичность, присущая Леонтьеву. Последний умело балансировал на грани стать клоуном и быть душой компании. Иногда Цвиркунов думал, что с удовольствием бы отдал своё умение писать в обмен на способность притягивать к себе людей и не отталкивать их своими привычками и особенностями. Саша как-то сравнил товарища с Лермонтовым. Яков не сразу понял причину, поэтому младшему пришлось всё объяснять чуть ли не на пальцах. «Вы оба низкорослые, вечно на своей волне и имеете очень странное чувство юмора. Оно почти всегда обижает людей» — Леонтьев произнёс эти фразы легко и даже с неким непонятным укором. Мол, как ты сам этого не замечаешь. После того разговора «Лермонтов» окончательно начал жить той самой песней «Арии». — Ладно, надо сейчас выписать наиболее удачные строки, потом из них что-нибудь, да сделаем, — Яков хлопает товарища по плечу. Рука так и остаётся на чужом теле. Её не планировали убирать ближайшее время. Жест был не то поддерживающим, не то успокаивающим, не то Цвиркунов просто желал коснуться товарища. В любом случае для обоих мужчин подобное не было чем-то за гранью вон выходящим. Они привыкли и иногда даже скучали по прикосновениям друг друга. Но никогда не говорили друг другу о подобном вслух. — Такие, действительно, есть? — Саша заметно приободряется и глупо улыбается. Слышать какую никакую похвалу от такого человека как Яков. Последний обычно делал язвительные замечания и колко шутил. В самом начале общения Леонтьев чувствовал давящую и разрывающую изнутри обиду чуть ли не на каждое слово Якова. Порой хотелось ударить того со всей силы, чтобы нос точно сломался. Но Саша сумел взять себя в руки и попытался понять Цвиркунова. И решение, наверное, оказалось самым верным и лучшим в жизни Леонтьева. Последний свободно мог собрать компанию вокруг себя. Ему было легко развлечь «публику», та всегда готова слушать и верить любому бреду, произнесённому с умным видом. Даже после раскрытия правды никто не спешил учиться отсеивать её от правды. Только Цвиркунов решился освоить эту «науку». — Есть, ты не настолько бездарен, — Яков с заботой поправляет чужие очки и берёт в руки листок, исписанный от начала и до конца. Почерк неразборчивый, чем-то напоминает прописной английский алфавит. Но даже он казался намного понятнее написанных Леонтьевым слов. — Но порой мне очень хочется ткнуть тебя лицом в пропись для первоклассников. Пишешь как Толстой. — Считаешь, что мне лучше написать Алёне роман? — Леонтьев громко зевает и потягивается чуть ли не до хруста костей. — Считаю, что у тебя тоже руки из жопы, раз так криво пишешь, — Яков щёлкает Леонтьеву по носу, и на его губах расплывается усмешка. — Алёне и романы по душе, — Саша проигнорировал очередное колкое высказывание в свою сторону, но демонстративно отвернулся. Он как-то задумчиво всматривался в лист бумаги, так, что мог бы прожечь в нём дыру, наверное. Лампа, покорно прослужившая тут ни один год, тускло освещала комнату тёплым свечением, лишь деревянный стол и грубые большие руки Цвиркунова, которые не могли найти себе места. Сигара тлела в его пальцах, выпускала тонкий дым. Между ними повисло почти физически ощутимое молчание: каждый думал о чём-то своём.       Оба помолчали, Яков сделал ещё пару глотков и отдал бутылку обратно. Леонтьев пить отказался, снова что-то строчил. Напряжение и желание лишний раз нагрубить отступали с каждым глотком вина и каждой выкуренной сигаретой. — Какая она... эта твоя Алёна? — не выдержал Яков и первый скатился к опасной теме, сделав презрительный акцент на имени возлюбленной Леонтьева. Цвиркунов хорошо помнил прошлые романы своего товарища, который с удовольствием его информировал, чересчур подробно, обо всём. — Ты прямо-таки светишься с её появлением, Сашка. Что-то мне это не нравится! Ведьма что-ли? — Обычная девушка, — рассмеялся Леонтьев, а в глазах будто солнце появилось — что-то по-детски наивное, одержимое идеей, глупое, увлеченное и оптимистичное. — именно, что обычная! Не такая, как все эти… ты понял. — «Все эти» — это твои бывшие, каковые были, как одна, по твоим словам, «не такие, как все»? — Яков похлопывает товарища по плечу. Цвиркунов правда слышит это не в первый раз, и точно не в последний. Он остановился, ожидая ответа Александра. Тот упорно молчит, хлопая ресницами. — Не уверен, что она «та самая», извиняй уж. Ладно, вернёмся к стихам…       Строки Цвиркунова всегда складывались в рифмы с лёгкостью. Слово за словом, так и рождаются стихи. Как Яков говорил, сел и написал. Толстые сборники стихов собственного авторства, иногда украшенные цветами или какими-нибудь зарисовками Леонтьева (слава Богу, не коты). Отдельные полки с собственными сборниками выдавали безмерную любовь к своим работам — в каждой строке что-то сакральное, понятное только ему самому. Снизу — работы ранних лет, чем выше полка, тем старше и мудрее становился автор. По уши влюблённый в это дело, он посвятил всё своё свободное время рифмам, метафорам, сравнениям. Но Яков никогда бы не признал то, что Александр Леонтьев — его, так называемый, источник нескончаемого вдохновения. Думается, что Леонтьев занял это место только по той причине, что у Цвикурнова не было подружки, девушки, жены или любовницы, но Яша об этом не задумывался. — Я не понимаю, что чувствую, — выдал вердикт Леонтьев, машинально опустив глаза. Саша поглаживал домашнего питомца на коленях, что ласково потирался о его ладони, будто жалея. — я правда хотел думать, словно я всех их любил, а не просто-напросто обманывал себя и других, но с каждым разом на сердце всё тяжелее, — бормотал себе под нос Леонтьев, будто не желал, чтобы Яков его расслышал. — Знаешь, я всегда предполагал, что ты, будучи пьяным, не очень-то и любишь философствовать, — Цвиркунов по-доброму рассмеялся (Леонтьева это слегка задело: Яша никогда не воспринимал его всерьёз). Саша пьянел быстро — чаще всего ему хотелось петь, танцевать, читать вслух и с выражением любимые стихи, но только строгий взгляд товарища Цвикурнова мешал ему. Яков же наоборот — пьянел очень-очень медленно, поэтому мог любоваться нежной, какой-то детской и простой красотой Леонтьева, не боясь быть уличённым в подобном откровении. Улыбка с губ мужчины резко и бесследно пропала. Он запрокинул голову и обречённо выдохнул. — я ошибался. Обычно тебя на такие диалоги хрена с два выведешь… Ты от меня постоянно убегаешь. — Разве это не по-бабски — говорить о своих чувствах? — Леонтьев слабо улыбается и смотрит на товарища сквозь толстые линзы очков. Зверёк на коленях всё лащится, требуя к себе внимание хозяина. Последний не сразу погладил питомца. На секунду (или даже больше) Саша «выпал» из мира, начав думать над словами товарища. — Ты поступаешь «по-бабски», когда пишешь стихи девушке, словно Татьяна Онегину, — Цвиркунов выдерживает короткую паузу, чтобы собеседник обратил на него внимание. — Я к вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать, — строки из известного романа произносятся с выражением. Леонтьев не сразу понимает, что в чужом голосе была насмешка над всей ситуацией и странное искажение. Цвиркунов явно пытался изобразить самого Сашу. — Ты наизусть «Евгения Онегина» знаешь? — Леонтьев вздыхает и делает ещё один глоток. Саша чувствовал, что ему становится жарче. — пока ты тут распинался, я немного начеркал… Оценишь, умник? — Ну давай сюда, — Яков без особого энтузиазма хватает листок, внимательно вчитывается в написанное Леонтьевым. Цвиркунов даже не обратил внимания, когда Леонтьев успевал отрывками что-то писать. Саша заметил, как глаза Яши блестели опьяневшим блеском. Лицо товарища немного зарумянилось: он бегал глазами по строчкам раз за разом, перечитывая, вдумываясь. Яков, сурово глядя из-под насупленных приподнятых бровей на Леонтьева, подозрительно медленно положил бумагу на место. — В целом… неплохо. Но надо бы… — Якову труднее подбирать слова. — подкорректировать и дописать ещё столько же.       Леонтьев был удивлен: неужто он ему впервые угодил? Саша поднимает голову и видит тёмные искрящиеся глаза и одобрительную полуулыбку, а душу затопляет облегчение и невыразимая радость. Цвиркунов трепетно играется с волосами Леонтьева, пока объясняет, что стоит изменить, убавить или добавить. Просидели они ещё за стихом порядка трёх часов — наконец окончили! Саша аккуратно кладёт ручку на стол и поворачивается к Якову, на лице которого сияет улыбка (но, будто… натянутая. Или ему так казалось, и это лишь эффект от выпитого алкоголя?). Цвиркунов смеётся и обвивает руками шею товарища, опустив голову на плечо — как будто за сына своего гордится.

***

— Чёртов Поручик! — за дверью слышится недовольный голос и топот только что пришедшего с улицы Якова Цвикурнова. — Мне его безделушки уже девать некуда! Да я его… — Яков, конечно, без стука, отпирает дверь в комнату Леонтьева и замирает на входе с какой-то тяжёлой коробкой в руках. — Сашка, чё такое? Я не вовремя? — Ничего, — Леонтьев, опустив голову, сидел со всем без настроения: губы надуты, взгляд пуст, чёлкой пытается прикрыть глаза. В чертах лица проглядывались усталость и некая загнанность. В одной руке он держал какой-то скомканный листок, другой гладил спящего на коленях котёнка. Молодой человек откинулся на спинку плетёного кресла. — Не понял, — Яков откладывает коробку на пол и подходит к Леонтьеву впритык, так что тот невольно смутился и кашлянул. Цвиркунов вглядывается в листок, цокает языком. Леонтьев молчит, в нерешительности глядя на своего товарища. — ты только не говори, что… — Да, — безэмоционально сказал Леонтьев, но сердце всё ещё ныло. — Твою мать, — показательно выругался Яков и отрывисто выдохнул. Они поняли друг друга с полуслова. В самом деле Яша был не столько разочарован тем, что Леонтьева тупо отшили, сколько тем, что он убил время на эту бессмыслицу. — все они, женщины, такие. Не ценят искусство! Только деньги и… — Хорош, — Саша говорил негромко, вкрадчивым чуть низким голосом и едва нервно посмеивался, не сводя глаз с лица мужчины. Его тёмные волосы растрепались, щёки горели. — отказали и отказали. Давай, лучше, выпьем чего покрепче. — Такое чувство, будто ты уже подвыпивший, — высказал свои опасения Яков, на что Леонтьев обиженно нахмурил брови, но сразу же резко и пьяно рассмеялся. — Ну, вообще, так и есть… — Леонтьев говорил с лёгкой грустью в голосе, но не более того.       Александр всегда чувствовал, что не может на него злиться, несмотря на его низменные выходки и вскользь брошенные слова в свою сторону, потому ожидал колкостей и на этот раз. Это было чертовски тяжело и обидно до невыплаканных слёз, зато он отлично срывался на всём остальном, потом каялся, едва Яков начинал звонить и Леонтьев убеждал его в том, что с ним всё прекрасно, и совсем не стоит искать его у собутыльников. Но Яков сегодня даже не пошутил ни разу — лишь отлил Саше водки и, — по началу даже абсолютно молча, — выпивал вместе с ним, свободной рукой периодически поглаживая то друга по коленке, то котёнка. — Может, всё-таки стоит перестать без конца бегать за женщинами? — грубый голос Якова вернул его в реальность. Леонтьев нахмурился, окинув его взглядом. — Занялся бы чем-нибудь полезным, ради Бога… И как тебе ещё не надоело? —Надоело, просто до чёртиков, — он пожимает плечами и тяжело вздыхает. Чувство, будто мама ругает за очередную запись о поведении в дневнике. Щёки начали гореть не только от алкоголя, но и от стыда. Головой Леонтьев понимал, что так не должно быть. Но ни черта не мог с собой поделать. Хотелось скатать все эмоции и чувства в большой комок и зарыть его где-нибудь в лесу или поле, куда никто и никогда не сунется. — Тогда какого хрена ты продолжаешь бегать за девушками, как псина за костью? — Яков сверлит взглядом мужчину в ожидании ответа. Между ними повисла противная и напряжённая тишина. Её прерывает громкое мяуканье котёнка, Леонтьев задумался и перестал ласкать животное, а ему, судя по всему, надоело ждать поглаживаний от хозяина. — Я не понимаю тебя, Сашка, вот честное слово. Я будто учебник географии на китайском читаю. — Прекрати издеваться надо мной. И без этого тошно, хоть в петлю лезь… — Саша издаёт звук, похожий на скулёж побитого щенка. Молодой человек закрывает лицо руками, а после очередного мяуканья начинает немного нервно начинает гладить мягкую шерсть любимого животного. — Я один не хочу оставаться, понятно? — Слова произносятся на одном выдохе. — Это ты привык быть один, а я не могу так. Пытаюсь, но получается дерьмово. Думал, с котом станет легче. но ни черта подобного, вот просто ни черта. — У тебя же есть я, Поручик, — после сказанного Яков натыкается на непонятный взгляд товарища. До Цвиркунова не сразу дошло, что за услышанное Леонтьев хочет затолкать ёлочную веточку ему так глубоко в зад, чтобы потом её доставал не проктолог, а стоматолог. — Я не про это одиночество говорю, Яша. Как же ты можешь не понимать? — Леонтьев качает головой и отпивает немного алкоголя. — Я с вами только, когда нахожусь за пределами квартиры, а в ней один. Знаешь, раньше так не было… Всю жизнь жил с кем-то, будь то соседи по квартире или родители. Сейчас же никого рядом нет. А девушка… с ней можно было бы жить и строить какие никакие отношения.       Цвиркунов немного удивлённо смотрит на Леонтьева. Последний ждёт очередной насмешки в свой адрес или подкола. Но ничего подобного не следует, Яков лишь хлопает по плечу товарища, а после ерошит его волосы. Жест чем-то напоминает не то отцовский, не то братский. Так обычно делают, когда младший член семьи приносит кривой рисунок или когда проиграл какой-то важный матч во дворе. В действии Цвиркунова столько же нежности и поддержки, такой немой, без лишних и пустых слов. Возможно, он бы и толкнул речь, мол, ты обязательно найдёшь своего человека, но Яков просто не умеет говорить подобное. К этому привыкли все старые знакомые, новые же считали мужчину чёрствым сухарём, плюющими на чужие чувства. — Да, ладно, — Леонтьев поднимает взгляд на Цвиркунова. — Всё не так уж и плохо. Мы тот вечер провели с пользой. В конце концов теперь я хоть немного понимаю эту вашу поэзию. Теперь смогу сам что-нибудь написать и не мучать тебя, — молодой человек слабо улыбается. Оптимистом Леонтьева нельзя назвать, он больше походил на реалиста, пытающегося мыслить позитивно в самых сложных ситуациях. Получалось не всегда, но он честно старался. Считал, что если смотреть на мир сквозь призму радости, то всё будет намного легче. Яков не верил в это, он всегда готовился ко всему самому худшему, будь то контрольная в школе или поход в магазин.       Цвиркунов не стал больше «пытать» разбитого товарища, вместо этого он просто приобнял его одной рукой и погладил по волосам, как котёнка по шерсти. Саша же ничего более про свои переживания не сказал. Кажется, он банально не мог собрать свои мысли в кучу и нормально сформулировать фразу. Пару раз молодой человек порывался произнести что-то, но до Цвиркунова доносился лишь усталый выдох и неразборчивые слова, отдалённо похожие на: «как же я устал» и «вот почему всё так сложно?».       Тем временем алкоголь медленно заканчивался, и даже Яков со своим умением пить начал хмелеть. Про Леонтьева говорить нечего, он уже клевал носом и периодически смотрел куда-то в стену, из-за всех сил стараясь не уснуть. Котёнок уже давно спрыгнул с колен своего хозяина и отправился дремать на кровать. Ему очевидно не нравился запах алкоголя, исходивший от мужчин.       Саша в конце концов сдаётся в битве со сном. Леонтьев нагло кладёт свою голову на плечо Цвиркунова и прикрывает глаза. Яков не возражает и не возмущается. Он снимает очки с чужого носа и откладывает их в сторону. Одна рука прижимает Леонтьева к себе. — Спи, Маяковскй, вдруг стих во сне увидишь, — глухо смеётся в одиночестве.

***