Внеклассное чтение

      — Тюш, перебери ящики эти, пожалуйста, — просит Дима, сгружая в пакет ненужный хлам со стола, и кивает на три ящика, которые он вынул из шкафа и положил на кровати. Сегодня они планируют полностью освободить и помыть этот шкаф, чтобы вынести в прихожую и выставить на продажу. — Выложи с них всё и протри. — Хорошо, — Артур откладывает в сторону тряпку, которой он протирал от пыли обложки книг, и садится на край кровати. В первом ящике ничего интересного: провода USB разных типов, адаптеры, флешки, карты памяти, несколько упаковок батареек, в том числе и для брелка от автомобиля. Во втором толстенная папка с документами. Множество бумажек находятся вне скоросшивателя. Колесников решает исправить эту ситуацию и просовывает листы небольшими стопками в свободные файлы. В третьем тетради. Как рассказывал Якубовский раньше, там самые красивые его конспекты, начиная с одиннадцатого класса и по третий курс университета. Артур решает пролистать — Дима раньше показывал только тетради с каким-то непонятными гуманитарному мозгу числами, буквами и знаками, написанными просто идеальным почерком, хоть в Третьяковку вешай. А Якубовский ещё и отнекивался, говорил, что это он не стараясь писал. Астрономия, история математики, история физики... На самом дне ящика, под тетрадью формата А4, подписанной «Социальная психология», отдельно лежит листок в клетку, сложенный вдвое, на нём что-то написано. Артур осторожно расправляет бумагу.

«учти... Что я люблю тебя и лишь тебя, Что радуюсь любому сообщению, Что утону в пучине страсти я, любя, Что я умру, почувствовав твоё презрение...»

Написано определённо Диминой рукой, самым аккуратным почерком, на который Якубовский способен. Колесников пробегает глазами по тексту второй раз, потом смотрит на дату в самом низу листка: девятнадцатое декабря две тысячи двадцатого года. — Чего ты? — звучит голос Димы. Артур молча показывает ему листок, вопросительно глядя в глаза. Якубовский прищуривается, а потом тихо выдыхает, кивая своим мыслям. Но вот Колесникову яснее не становится. — Я написал. Сидел, выпивал, думал. Вот, как-то сложилось, — объясняет Дима. Артур перечитывает ещё раз, хмурится, снова смотрит на Якубовского. — Он посвящён тебе. Дату глянь. Девятнадцатое декабря двадцатого, пятница. Ты писал мне, спрашивал, куда машину на техосмотр завезти. Сложи теперь два и два. Я помню каждое твоё сообщение. И я так боялся сказать что-то не то, спугнуть тебя, разрушить это общение. У Димы начинает дрожать голос. Артур откладывает листок, подрывается на ноги, прижимает Якубовского к себе. Гладит по спине, целует щёку, шею, где дотягивается. Отстраняется, обхватывает ладонями его лицо, чувствуя кожей, как колется щетина: Дима поклялся попробовать отрастить бороду, просто ради эксперимента. Целует подбородок, чтобы чётче ощутить почему-то приятное покалывание. Якубовский прикрывает глаза, ожидая прикосновения любимых губ к своим, и получает его уже через секунду. — Дим, можно я себе заберу? — шёпотом спрашивает Артур, разорвав поцелуй, но в компенсцию начав перебирать волосы на затылке Димы. — Конечно. Всё можно. Хочешь, я тебе целую тетрадку распишу? — Тогда я взамен изрисую целый альбом только твоими портретами.

***