Гидра

Бывали такие дни, когда я задавался вопросом, насколько плохим и ужасным человеком я был в прошлой жизни, чтобы заслужить такую решающую роль в настоящем. Была глубокая ночь, несколько раз я пытался попасть в царство Морфея, но когда уже в конец изворотился, наивно решил, что прохладный воздух поможет избавиться от назойливых мыслей. Я разместился у большого дерева, его кроны частично закрывали небосвод с зияющим полумесяцем, даже облака казались выше обычного, сколько бы не смотрел на созвездия, сколько бы поз не испробовал, мысли всё равно с удивительной твёрдостью не вылезали из уставшей головы, волосы совсем растрепались под напором раздражённости, складывалось ощущение, что я и глуповат, и бездумен одновременно. Решение размотать тяжелые думы было принято лишь тогда, когда уже собственное терпение начинало схлопываться. Я родился и вырос с огромной силой: в строгой, традиционной и авторитарной семье. Большие ожидания возлагались на меня с самого начала. Я оказался в золотой клетке ожиданий, ограничений и правил, установленных моей семьёй с тех пор, как я сделал первый вдох в этом мире. Я знал себя лучше чем кто-либо другой. Моя личность была сформирована моим окружением, в котором людей оценивали только по их полезности и силе. Годжо Сатору рассматривали только как ценное оружие и это оказало большое влияние на отсутствие у меня таких качеств, как сочувствие и понимания других людей. Единственное, что имеет значение, единственное, что определяет вашу ценность — это ваша грубая, индивидуальная сила. Каждый в моих глазах слаб, несуществующий. Именно поэтому я не понимаю, почему я должен заботиться о ком-то настолько бесполезном как Сакура Харуно. Я всегда уставал беспокоиться о слабых. Я сижу на пьедестале с самого рождения, я вырос до непонимания и необходимости понимать других людей. Между небом и землёй лишь я один достойный. Голова устало опустилась к земле, сердцебиение замедлило свой ритм, холодные пальцы расслабились, а с грудных мышц спало тугое напряжение. Я не имею отношения к другим людям, потому что я другой, а они не способны иметь отношения ко мне. По своей сути я одинок всю свою жизнь, и один я по настоящему силён и могущественен. Я тот, кого никто никогда по настоящему не узнает. — Ты сильный потому, что ты Сатору Годжо? — Или же, ты Сатору Годжо, потому что ты сильнейший? Слова Гето отпечатались на подкорке мозга и всё, в чём я когда-либо был уверен — сгорело, я остался среди пепла, один на один с запахом гари. Это стало моей слабостью, моей самой большой неуверенностью, потому что даже я не знаю кто я, если не просто «сильный». Тот разговор нашёл во мне свой отголосок, стремление исправить свои недостатки. Я далёк от своих собственных эмоций, а также от эмоций других. Я решил достичь своих целей, став учителем, я пытался полагаться на своих товарищей и это был огромный и тяжёлый шаг для меня. Но вот я снова оступился, потому что не могу видеть в Сакуре ничего кроме посредственности, моё сознательное и бессознательное "я" не могут прийти к единому решению. Я смотрел на весь этот цирк, что так старательно разыгрывался передо мной. Пока старики посылали меня в командировки, я терпел. Терпел, когда они решили приговорить сосуд двуликого к смерти, но когда старейшины предприняли попытку ограничить мои действия с помощью розоволосой, терпению пришёл конец, последняя стена самоконтроля пала под натиском их суеверий. Что-то поднималось из самых тёмных недр моей апатичной души, начиная с пальцев ног и задерживаясь в области груди. Мышцы челюсти напряглись, жар ударил по телу и каждый такой бросок увеличивал температуру. Ярость горела белым и горячим, как звезда перед глазами. Какое-то мгновение я не мог дышать, не мог думать, мне едва хватало работы мозга, чтобы ноги были плотно прижаты к земле, а не неслись устраивать самосуд над верхушкой магического мира. Эгоизм, самодовольство, апатичность и чрезвычайная высокомерность — мои личные всадники апокалипсиса, такой уж я есть. Нельзя, — подсказала угрюмая, портящая настроение, логическая часть моего мозга. Я не помню как вернулся и как оказался в холодной постели. Мой взгляд уже был прикован к потолку и заострился где-то там. Тело больше не трясло, но всё равно остался ядовитый осадок. Рука снова трепала волосы, а позже переместилась на лицо. Злость утихала, словно увядание на морковной ботве. Если подумать, то из всего спектра испытываемых мной эмоций, я распознаю только раздражение и злость. Эмоции являются для меня книгой ребусов, написанной на языке Брайля и я жадный до них, я весь изголодался в попытках что-либо почувствовать, кроме предвкушения и битв. Пальцы начали отбивать по мягкой поверхности в задумчивости. И конечно снова вспомнилась девушка с ребёнком, которая рассказывала, как в её мире сатира и фантастика слилась в жанре апокалипсической эпопеи. Но мне абсолютно на это всё равно. Больше привлекала её энергия, которая в моих глазах отдавала мягкий свет, обволакивающий её тело, всё непонятное всегда притягивает к себе и меня это бесит. Бесит, что придётся возиться с ней. Будто этому миру не хватает одной аномалии под именем Сатору Годжо. Эти два дня я боролся сам с собой, потому что очень хотелось проверить: такого ли рубинового цвета её кровь, текущая в венах, как и одетое на ней кимоно? После этого все мои цели были бы погребены под цветами камелии, приходилось держать себя в руках, взывая к и так шатающейся выдержке. Я плохо различаю, что хорошо, а что плохо. Я искренне недоумевал, какого же черта смертные грехи составляют такую неотъемлемую часть жизни людей. Это казалось мне настоящим кощунством со стороны Всевышнего — создать столько удовольствий и тут же возвести их в ранг первородного греха. В такие моменты я вспоминаю ради чего стал учителем, ради чего не позволяю своим рукам удушить стариков. Я хочу поменять этот мир, раз я ступил на эту кривую дорожку, то пролечусь по ней до конечного. Но есть одно но... пальцы продолжали настукивать ритм. — Что же мне делать с тобой, Сакура.