Щемит в душе тоска
26 августа 2022 г., 08:55
На сердце боль, взгляд смотрит в небо — ждет ответа. Душа не верит в то, что нету — тебя уже нету. Многоточие
Июль, 2003 г.
Кровь — капля рубина на светлой коже — стекала по подбородку, теплом грела разбитые губы, оседала на языке тяжёлой солью ржавчины. Юрка потряс запястьем — зубы Соколова расцарапали кожу на костяшках — и невольно засмотрелся, как чужие пальцы неуверенно, медленно ползут к опухшему носу и касаются красной струйки под ним. Подушечки окрасились в густой, тяжёлый багрянец; потянуло металлом. Юрка не испытывал стыд, но чувствовал возбуждение: как кровь бьёт в виски, как жидкий огонь устремляется по венам, заводит сердце, требует действий. Глаза пожирали удивлённое, слегка перекошенное от обиды лицо друга, цеплялись за поджатые губы — тонкая полоса с дрожащими уголками. Вадим стоял перед Белых и не двигался. Язык жгло от обидных слов, от вопросов, от удивления и отторжения — большой и важный кусок жизни Юрки оказался в один миг осквернён чем-то отвратительным, грязным. — Юр, за что? — тихий голос Вадима не осуждал — интересовался. — Иди на хер, — огрызнулся Белый, спрятал сбитые костяшки под защиту карманов, нахохлился, втянув голову в широкие плечи, и отвернулся. — Пидр. — Юр… Июль — месяц жаркий, удушливый. Высушил улицы до плавящегося асфальта, до треска пуха, до колючего воздуха в лёгких, на небе — ни тучки, в бутылке — ни капли, в осоловевшей голове — каша. Белый прячет взгляд, боится синевы Соколова, боится утонуть в жалости к бывшему другу, почти брату, такому же родному, как если бы имел настоящего. Глаза у Вадима влажные, брови корчатся в недоумении, собирают маленькую складочку, вот-вот разревётся, как какая-нибудь девчонка, даже рот кривится, уголки танцуют и дёргаются. Стоит понурый, с подбородка кровь капает, тянется дорожкой из разбитого носа, Соколов даже не двигается, так и ждёт ответа, прожигает в спине Белого дыру, Юрка молча отмахивается. Он думал, это шутка, какой-то дурацкий розыгрыш. Но Вадим продолжал упорствовать, шептать каждый раз, когда Юрка просил повторить. Смотрел в синеву глаз и видел — не обманывает. Серьёзные, сосредоточенные, немного грустные, с каплей надежды где-то в глубине тёмных зрачков. Его Вадим был тихим, застенчивым отличником, до смешного неловким, до обидного правильным. Он никогда не обсуждал девчонок из класса, не заглядывался на параллельных, Юрка думал — боится знакомиться, а он оказался пидором, петухом, тем, про кого Чиж говорил: «Таких надо набутыливать, водиться с ними — значит зашквариться, свои не поймут, ещё у параши посадят». Первая мысль: рассказать остальным, так разорвут, как собаки бешеные, изобьют до полусмерти, потом от милиции не отвяжешься, так могут и на учёт поставить и из секции выгнать. Нет, не надо, так разберутся, по-тихому. — Юр, — протянул Сокол молитвенно, хотел дотронуться до плеча, но Юрка одёрнул брезгливо руку. — Давай забудем, пожалуйста. Я больше не буду. Забуду. И ты забудь, ладно? — Такое хуй забудешь, — Белый огрызнулся, оскалил ровные зубы, красивое лицо исказилось в неестественной маске пренебрежения, что Соколов отшатнулся. — Вадик, блять, мы же с тобой столько всего пережили! Я же с тобой на озеро ездил! Мы там, сука, ещё голыми купались! — Помню, Юр. — Помнишь, — Белых сплюнул, заглотив новую порцию воздуха. — Конечно, блять, помнишь. Наверное, пялился на мой хер… — Юра, пожалуйста. — Что ты всё мычишь, петуч! Юра-Юра, блять! Мой друг дырявым оказался, ещё и меня втянуть в это захотел! Что молчишь, Сокол? Язык в жопу засунул? Давай, скажи это ещё раз, ну! Вадим стоял и сжимал кулаки до побелевших костяшек, до загнанных в кожу ногтей. Ему хотелось выть, надрывать жилы от крика, от вопля, разрывающего грудь, хотелось развернуться, убежать и не останавливаться, но вместо этого он продолжал молчать и слушать потоки оскорблений. Их извергал кривящийся в ярости рот Белого, тот самый, который так нравился ему; глаза, поддёрнутые болотной зеленью радужки, бегали по столбам, по кустам, оградкам, боясь смотреть прямо, видеть лицо Вадима с набухающим, краснеющим носом. — Я правда люблю тебя. Белый задохнулся в омерзении и вцепился в футболку Соколова, встряхнул тряпичной куклой, приблизился к самому носу лицом, защекотал гневным, тяжёлым дыханием чужие щёки. Хотел что-то сказать, но все обидные слова улетучились, стоило взглянуть в страдальческие глаза Вадима. — Всё, — рыкнул тихо, на одном дыхании. — Съёбывайся. И не подходи ко мне больше, понял, пидр? Мазнул зелёным взглядом в сторону, избегая почерневшие радужки Вадима. Тот не ответил, вывернулся из хватки и кивнул, а сам с трудом проглотил душащий слезами ком. Юрка хотел крикнуть что-то ещё, уколоть побольнее, чтобы тот запомнил, ушёл пристыженным, но на ум ничего не приходило, поэтому провожал волчьим взглядом ссутулившуюся спину уходящего друга и чувствовал, как внутри образовывается зудящая пустота. А Вадим всё отдалялся, спрятав руки в карманы, только хвост чиркал меж острых лопаток, лоснился своей густотой и мягкостью. И почему его только отращивает? Хотелось курить до одури, засмолить целую пачку чего-то крепкого, заглушить странные, непонятные чувства, родившиеся из обиды и ярости. Он бы понял, если бы петухом оказался Васька Киреев, тот и правда вёл себя как девка — плакал вечно, жаловался, отирался рядом с девчонками, вечно у него на трудах херня получалась, а не заготовки из дерева, зато готовить любил до омерзения, как и вышивать. Вот кого петухом их компания считала, а тут… — Ну и сука же ты, Сокол, — Белых достал помятую пачку — не заметил, как сжал сильнее необходимого из-за обиды — заглянул и зло сплюнул. Одна осталась, да и та сломанная. В наступивших сумерках Белых с липким страхом и злостью ждал звонка от Алёны Игоревны. Ждал и надеялся, что скажет правду, покажет ей, кого она вырастила, что за дерьмо хранит под юбкой, но телефон продолжал хранить молчание. Он трезвонил по пустякам, по работе, для приглашений на какие-то корпоративы и торжества, но Юрка чувствовал всякий раз противный, холодный пот на ладонях, как немеет всё внутри, стоило матери поднять чёрную лакированную трубку и сухо сказать: «Алло». Ему было больно и обидно до зубного скрежета, до заламывания пальцев, он сдирал запёкшиеся кровяные корки с костяшек и дул на свежие раны, разжигая в себе негодование от слишком долгого молчания Вадима. Ему до одури хотелось услышать неловкие и в то же время смешные оправдания и увидеть заискивающий взгляд в попытке помириться, но Соколов словно вычеркнул Юрку из жизни, забыл его, оставив наедине с признанием, от которого, как ни старался, Белых не мог избавиться в мыслях. Он не мог сосредоточиться на чтении: взгляд безумца перескакивал со строчки на строчку, искал одному ему ведомый смысл, вычленял слова, составляя из них исковерканное признание Соколова. Не мог смотреть фильмы по вечерам — представлял в каждой сцене поцелуя себя и Вадима, содрогался от брезгливости, но чувствовал невнятное возбуждение где-то пониже живота. А в один вечер, когда всей горластой компанией забились в квартиру к Маркову, он предложил посмотреть порнуху, хотел удостовериться, что он не стал пидором, что его привлекают сиськи, а не худой, угловатый Вадим. Он пил вместе с остальными тёплое пиво, слизывал его с губ и тяжело дышал, когда высокие женские стоны ввинчивались в распалённый мозг, а рядом, будто невзначай присела Исакова. Она была мягкой, податливой, от её тела исходила волна жара, пальцы так и тянулись забраться под тонкую кофточку, вызвать пьяный смех, наигранно невинный, с неприкрытым театральным возмущением, но Юра видел — хочет. Они уединились в комнате Димки, пока остальные гудели под «Касту», звеня тёмным стеклом и расплёскивая потерявшее вкус пиво по одноразовым стаканчикам. Крики Чижа — острые, гнусавые, агрессивные, пробирались сквозь закрытую дверь, за которой Наташка жадно терзала рот Юрки влажным поцелуем, пачкая кожу слюной. Ему было всё равно, хотелось скорее сдёрнуть с неё одежду, припасть к голой коже и чувствовать под ладонью маленькую рыхлую грудь. В темноте Наташка была красивее: мягкие очертания круглого лица, разметавшиеся по подушке волосы, разве что ногти резали кожу полосами под лопатками, вонзались похуже кошачьих когтей. Он вжимался в неё, ритмично двигаясь под доносившийся из зала гогот и музыку, а она тихо постанывала, шикала и шипела в его ключицы, рукой елозила где-то между своим и его животом. Когда к ним завалился пьяный Витька и принёс с собой волну оглушающих звуков, распахнув дверь по-хозяйски, Юрка едва успел отстраниться, чтобы выпустить горячее семя в кулак: испачкай Димке диван — и прощай почки. Но даже потом слова Вадима не выходили из головы, въевшись ядом в подкорку, отпечатавшись в неё с несокрушимым упорством оставаться всегда на плаву. Не спасала его ни Натаха, не раз принимавшая его разгорячённый, пьяный напор на каждой вписке, ни Ленка Старцева, с которой он переспал совершенно случайно: пьяным играл в «бутылочку» и, почувствовав её губы, перестал соображать, обрубив все якоря здравомыслия. Перепихнулись по-быстрому где-то между гаражей, отойдя по какой-то нелепой отмазке, на которую кто-то ехидно протянул «ну да, конечно», кажется, это был Щетинин, тискавший одной рукой грудь полупьяной сонной Аньки. Юрка сходил с ума, не понимал, что с ним не так и почему иногда представлял вместо Ленки или Наташки распалённое от возбуждения лицо Соколова. Он не был гомиком, никогда не тянуло смотреть на чужие члены и лапать чью-то задницу, но Вадим продолжал будоражить его воображение, вторгаясь незваным гостем. Белых подходил к тумбочке, на которой стоял телефон, заносил над ним руку и каждый раз одёргивал. Он ждал, что ему позвонят первым. Но Вадим не звонил. Они встретились в школе перед началом учебного года. Столкнулись в пустом коридоре, выйдя из совершенно разных концов, где-то на середине у лестницы на первый этаж, где звучали редкие голоса младшеклассников и их родителей. Вадим ничуть не изменился, всё такой же невысокий, тихий, скромный, до зубной боли правильный в своей голубой рубашке и в вязаной безрукавке. Всё тот же хвост, перетянутый чёрной простой резинкой, слегка нахмуренные брови, отчего острое лицо казалось непомерно серьёзным и взрослым. И большие — просто огромные — синие океаны, в которых Юрка внезапно утонул, задыхаясь от нахлынувших чувств. Внутри Белых будто громыхнул фейерверк и всё, что он держал внутри — злость, испуг, отвращение, любопытство и жалость — выплеснулось. Он видел, как острые плечи Вадима дрогнули под тонкой рубашкой, и Соколов отшатнулся назад, испугавшись лица Белых. Тот тяжело дышал, стискивая кулаки и боясь сорваться: он почти сделал шаг навстречу, когда где-то хлопнула дверь и раздался чей-то голос: — Соколов! Список учебников забыл! Юрка пугливо дёрнулся, взгляд полоснул по плечу Вадима куда-то за спину, упёрся в высокую, крепкую фигуру какого-то блондина. Чёрная спортивка с белой фирменной галочкой «Найк», кроссовки новенькие, такие, о которых сам Белых только мечтал — «Айр макс», в тон костюму бейсболка с толстым длинным козырьком, изогнутым по-модному дугой. Хмурое лицо было каким-то знакомым, едва уловимым на границе памяти, вроде, с параллели, вот только «ашка», «вэшка» или кто ещё? И почему зовёт Вадима, тот ведь должен быть в одном с Белых классе? — Разговор есть, — процедил сквозь зубы растерянному Вадиму и кивнул на лестницу. — Отойдём? — Ты сам сказал — не подходить, — тихий, но уверенный ответ только сильнее раззадоривает беснующегося Юрку. — А теперь подойдёшь. — Юр, не нужно. Белых видел, как Вадим напрягся, как вцепился в лямку своего рюкзака, стискивал мёртвой хваткой и смотрел испуганно, с привычной жалостью в глазах, от которых теперь Юрку выворачивало. Такой невзрачный, робкий, совершенно блеклый и неинтересный — и как они раньше дружили? Зачитывался своими книгами, иногда брал их у Юрки вместе с комиксами, возвращал всегда вовремя, не забывал ничего у себя, зато своё мог оставить и даже не спрашивать — стеснялся. Вот и сейчас, схвати его за плечо и потяни за собой — послушно пойдёт следом, опустив виновато голову. Юра протянул руку, почти схватил Вадима за худое запястье, как тот отскочил назад и налетел на подошедшего, того самого, со списком. Вот сейчас Соколову влетит, думал Белых с какой-то злорадной усмешкой, но вместо этого блондин снял бейсболку и задумчиво почесал макушку, сверля Белых недоверчивым взглядом: — Чё надо? — Отвали, — нервно огрызнулся Юрка и попытался схватить Вадима, но тот выскользнул из чужих пальцев и спрятался за широкой спиной мальчишки. — Не с тобой диалог. Давай на выход, Сокол. Вадим лишь поёжился, сжал тонкие губы в линию и посмотрел исподлобья зашуганным волчонком. Чувствует, что разговор будет не дружеским, поэтому так опасается выходить с Юркой за школу, где их могут поджидать Чиж с компанией. Юрка мрачно хмыкнул, оттягивая уголок рта, и спрятал руки в карманы спортивки, нахохлившись перед появившимся соперником. Кажется, припоминает этого верзилу: самбист или вроде того, выступал на районных, если не городских соревнованиях, висит на доске почёта рядом с учительской между Танькой Зайцевой и самим Белых. Точно, из А-класса. — Не хочет пацан никуда, чё прикопался? — Тебя, придурка, не спрашивал. — За базаром следи, лошара. — Юра, не надо. Тяжёлый взгляд блондина раздражал. Тот и не думал уходить, выжидающе стоял между ними. Одна рука в кармане, массивные часы выглядывают из-под манжета, отсчитывают белой секундной стрелкой Юркины нервы, что медленно погибают от кипящей внутри злости. — Потом побазарим, — кидает на прощание Белый и, развернувшись, уходит прочь. Вадим провожает его взглядом и чувствует, как внутри всё сжимается от боли, и хочется догнать, тронуть за плечо, как всё время делал в детстве, когда тот не видел притаившегося друга. Вот только в глазах Юрки не было прежней мягкости, только сплошная поддёрнутая злостью тьма, с которой он впивался в лицо Вадима, как в тот вечер, когда с губ Соколова сорвались четыре проклятых слова. — На, — вдруг оборачивается к притихшему Вадиму блондин и протягивает из кармана сложенный квадратом листок. — Список. — Спасибо. Тот пожимает плечом и неряшливым жестом напяливает кепку обратно на голову, та едва держится на затылке, вздёрнутая козырьком в потолок. Высокий — Вадим упирается ему носом в ключицы, заглядывает снизу вверх в дымчатые глаза и слабо улыбается. Иногда Вадим встречал его в коридоре, чаще — в столовой на переменах, он не ходил курить за угол школы, шкерясь от учителей, но часто был на футбольном поле, чеканил мяч в компании, висел на турниках. Их компанию Вадим видел из окна на втором этаже, когда посещал кружок рисования, что вела Маргарита Григорьевна, старая художница, вечно кутающаяся в пуховые шали и воспевающая Шишкина и Айвазовского. Славка. Да, кажется так его звали — Славка. Такое простое, отдающее привкусом славянской пасторали имя, совершенно не выбивающееся из множества Андреев, Дим, и Сашек. Славка. Как перекатывать гладкий камешек на языке из стороны в сторону. Высокому, крепко сбитому блондину оно шло. Ещё Славка был таким же, как Белых — спортсменом, хорошистом и активистом, всегда участвовал в организации мероприятий, ездил на соревнования, один раз вместе с Вадимом попал в школьную команду для районного «Брейн-ринга». Они тогда завоевали второе место — уступили в самом финале, когда Юрка решил ответить на вопрос не посовещавшись, был уверен в своей правоте. Славка совершенно не врезался в память, как и остальные участники, всё внимание Вадима было приковано к Юре, к его красивому образу в стильной белой рубашке с распахнутым воротом и расстёгнутой верхней пуговице. Было видно, как скользит кадык под загорелой кожей Белых, и Вадим с трудом концентрировался на вопросах и всё же выдавал нужные ответы. Так сложно было держать себя в руках и не засматриваться на того, кто вызывал в сердце настоящий огненный шторм диких чувств. — В понедельник на линейку, — зачем-то пробасил Славка, развернулся к кабинету и по-свойски ударил кулаком в плечо Вадима, прощаясь. — Не забудь. Он не забыл, чуть не встав в ряды бывшего класса по привычке, выискивая глазами Юру, но тот стоял за воротами школы вместе с Щетининым, Марковым и двумя незнакомыми девятиклассниками, увлечённо рассказывал что-то, держа в одной руке роскошный букет для классухи. То и дело его руки, обтянутые тёмной тканью пиджака, взмывали в воздух, рисуя непонятные образы, смех срывался с губ и вливался в общий гогот остальных. Юра не выглядел измотанным и нервным, как в тот раз, скорее хорошо отдохнувшим, непринуждённым, каким был и раньше и каким его помнил Вадим. Соколова окликнули, поманили к выстроившимся в ровные шеренги десятиклассникам, среди которых возвышался уже успевший примелькаться Славка. В самом конце, уступая первые ряды более низким одноклассникам, и тихо перешёптывался с курчавым парнишкой, чьи щёки были изрыты оспинами. Егоров, припомнил Вадим, Шурик, как его звали остальные, чтобы не путать с другим Александром из класса. Тот, кстати, стоял рядом с Вадимом, сильно сутулился, поправлял съезжающие на нос очки. В сером неприглядном костюме-двойке, явно доставшемся от старшего брата — из рукавов едва проглядывались тонкие, похожие на птичьи лапки, пальцы. Александр ходил с кожаным потёртым портфелем и делал важный вид всякий раз, когда до его оттопыренных ушей долетали приглушённые шутки одноклассников. Торжественная линейка, звонок первоклашки на плечах одиннадцатиклассника — нашли самого рослого, из баскетбольной команды. Все потянулись нестройными, гудящими от тихих голосов колоннами во внутрь, под защиту крыши от накрапывающего дождя. Вадим шёл в середине, зажатый между незнакомыми ему одноклассниками, старался никого не касаться, крепко сжимал лямку рюкзака и смотрел перед собой, упираясь взглядом в белую ткань чьей-то блузки. Многие были торжественно одетыми, с охапками цветов, с уже уставшими, измождёнными началом учебного года лицами, так и поглядывали на улицу, как звери из клеток. Интересно, Юрка уже знает, что Соколов теперь не учится с ним в одном классе? Что он подумает или скажет? Решит, Вадим — трус? Или только улыбнётся и забудет? Может, уже забыл? Ведь даже не искал его глазами, не попытался узнать, куда пропал Соколов, почему его нет рядом, как это обычно бывало на всех торжественных мероприятиях. Вадим перебрал жёсткую ткань лямки пальцами, выбивая нестройную мелодию, слабо улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям, когда едва касался своими костяшками чужих. Иногда Белых легонько толкал его плечом, отвлекал свистящим шёпотом у самого уха, смешил и невинно улыбался на хмурое замечание их классухи Шувы — Шуваловой Антонины Матвеевой, преподававшей химию. Они даже до девятого класса сидели за одной партой, Вадим рисовал для друга черепашек-ниндзя и трансформеров, потому что у Юрки всегда получались смешные неаккуратные круги и совершенно кривая анатомия. Соколову же на двенадцатилетие подарили кипу акварельной бумаги, краски и пособие Берта Додсона «Ключи к искусству рисунка». Преподнёс это сокровище Сергей Сергеевич, отец Юрки, сам своего рода личность творческая, работающий в издательском доме главным редактором. — Вадик, а ты кем хочешь стать? — спросил его Юрка ещё в классе пятом, листая цветной журнал «За рулём». Они сидели в комнате Белых, откуда со стен на них взирали суровые киногерои, приколотые к обоям тонкими иголками. Вадим был здесь редко, в основном, собирались на улице, как говорила Раиса Марцелиевна: «свежий воздух полезен молодым организмам». На самом деле она просто не хотела, чтобы ребятишки просаживали весь день за «сегой», как некоторые сыновья её подруг. Вадим и сам не интересовался видеоиграми, а потому с большой охотой вытаскивал друга во двор. В этот день всё испортил начавшийся дождь, а потому, поиграв немного в приставку, мальчишки перебрались в комнату к Юрке. — Космонавтом хотел быть, — и пожал плечами. — А сейчас? — Сейчас не знаю. Художником, наверное. Иллюстратором. — Это те, кто в книжках рисунки рисуют? — Ну да, — Юра смешно фыркнул и расхохотался, отчего Вадим недоверчиво покосился на завалившегося на спину друга. — А сам кем хочешь быть? — Гонщиком! Буду как Хаккинен гонять по трассам. Вжу-у-ух! И чтобы потом кубок вручили такой здоровый, вместе с медалью и шампанским. Они его, кстати, не пьют, а поливают всех вокруг, представляешь? — Если выиграешь — плакат нарисую, — лёг рядом Вадим. — Красивый? — Красивый. Вадим едва успел понять, когда его новый класс вошёл в кабинет, и уселся под строгими взглядами взиравших со стен писателей Золотого и Серебряного веков. Толстой, Гоголь, печальная Ахматова и моложавый поручик Лермонтов. Здесь, на удивление, не было Пушкина, будто его просто изгнали прочь с этой вечеринки в пользу тяжеловесного скуластого Маяковского. У «ашек» всего двадцать человек, и Соколов стал двадцать первым, его посадили за первую парту в третьем ряду рядом с рыжеволосой Полиной, которая бросила мимолётный взгляд искоса, поправила очки с толстыми стёклами и сложила руки перед собой, как прилежная ученица. Его новым классным руководителем стала Виктория Максимовна — молодая преподавательница русского и литературы, выпустившаяся с педагогического около двух лет назад и пришедшая в их школу в прошлом году. Под её властным взором зелёных глаз тогда ещё девятый А-класс быстро научился дисциплине и даже начал усердно подтягиваться по этим предметам. Говорила она хорошо поставленной речью, и слушать было сплошным удовольствием, особенно, когда зачитывала отрывки книг или чьё-либо сочинение. И вот сейчас, окинув всех и утвердительно кивнув, Виктория Максимовна начала перекличку, чеканя каждую фамилию и давая время откликнуться её обладателю. Вадим тоже смотрел на своих новых одноклассников, запоминая каждого. Александрова, Ивойлов, Квартников, Морозов, Назарова — множество простых и странных фамилий, но среди всего многообразия Вадим выделил одну — короткую и довольно милую — Кот. Обладателем был знакомый ему рослый блондин, одетый сейчас в белую рубашку с серым галстуком, такую же дымчатую безрукавку и в чёрные брюки с острыми стрелками и подпоясанные кожаным ремнём. Кот… Ему не шло, подумал Вадим. Славка скорее походил на медведя — большой, неторопливый, с громким басовитым голосом и здоровенными кулаками. Медведев — самое то, но не Кот. Когда дошла очередь Соколова, он коротко ответил «я», выпрямил спину, невольно взяв в пальцы ручку. Внимательно слушал, что говорит классуха, записывал новое расписание, которое она вывела на доске крупным круглым почерком, любезно предоставив своим подопечным вписать его в дневники. Завтра первым будут два русских, затем литература — уже неплохо, после физика и химия — тут уже взвыли задние парты, на последнее — физкультура. Что ж, это было не так плохо. После их рассадили в новом порядке в пустой надежде, что все так и будут сидеть всю последующую четверть, и по классу начали курсировать театрально страдающие и веселящиеся от души школьники. Вадим же по воле Виктории Максимовной пересел за вторую парту рядом с Кириллом Орловым — невысоким лопоухим парнем с щербинкой между передних зубов. Так прошёл первый день нового учебного года, от которого Вадим ожидал гораздо худшего и поэтому направлялся привычным маршрутом к станции, предвкушая завтрашний ранний подъем и первый настоящий учебный день. Он шёл, крепко задумавшись, и не сразу заметив сгрудившуюся впереди небольшую компанию, от которой откололся один и вышел навстречу Вадиму, резко протянув к нему руку и схватив за рубашку. — Чё, блять, струсил, — говорил Белых раздражённо и низко, пригнувшись к лицу испуганного Вадима и выдыхая крепкий сизый дым. — Сбежать решил, пидр. Он не ответил, стыдливо отвёл глаза в сторону, поджимая губы. Видеть злое, налитое багрянцем лицо друга было до боли невыносимо — хотелось извиниться, попросить всё забыть и вернуться к прежней дружбе, но послушал бы его Юрка? За широкой спиной Белого ежились и переминались с ноги на ногу остальные, косо поглядывая на них и что-то ворча. Разве что Марков сохранял спокойствие, спрятав разбитые костяшки в карманы накинутой на праздничную рубашку спортивки. Он всегда ходил в костюме, а если и приходилось наряжаться, то брал с собой спортивную кофту, чем весьма сильно всех забавлял. Юрка оттолкнул от себя Соколова, затем схватил за грудки и резко притянул. Вадим от тряски едва успел переставить ноги, рюкзак съехал с плеч и упал в лужу под нестройный хохот компании. Кулак больно впился в живот, вошёл с размаха, выбил весь воздух из лёгких, заставив Вадима болезненно скрючиться, вцепиться ногтями в руку Юры, но тот брезгливо ударил по ним ладонью. Слишком сильно и больно, пламя вспыхнуло под кожей, расползлось пожаром по костям, сжирая нервные окончания. Вадим всхлипнул, хватая воздух ртом и пытаясь его проглотить, втянуть с усилием, но внутри будто перекрыли доступ. Белых смотрел с презрением, зло, натужно цедил дым сквозь зубы, за плечом виднелась макушка подошедшего Артёма. Тот глянул на согнутого, едва держащегося на ногах мальчишку, что-то пролаял Белому — слова просачивались в уши будто через вату, с невероятным трудом, теряя смысл. Юрка сплюнул и больно толкнул кашляющего Вадима. Ноги подкосились, и Соколов безвольно упал на влажный, постепенно темнеющий от дождевых капель асфальт, пачкая новенькие брюки, которые ему купила Алёна Игоревна в честь Первого сентября. Юрка ушёл. Оставил его с царапающей горло обидой одного, даже не обернулся назад, будто забыв о существовании Вадима. Впервые за столько лет они разругались настолько сильно, настолько жестоко, что Соколов, незаметно для себя, сглотнул навернувшиеся слёзы и утёр лицо расцарапанной грязной ладонью, оставляя тёмный неровный след грязи на щёке.
