Будь счастлив

      От Питера до Москвы — почти восемь часов. Он жмёт на газ, гонит по горячей дороге, цепляется за руль, задумчиво глядя вперёд. Что-то играет по радио, что-то мягко разливается где-то в области груди от предстоящей встречи. Радость? Тревога? Нетерпение? На небе приятная пелена серых туч, но дождя не предсказывают, и Белых вальяжно высовывает локоть, разрезая струю холодного встречного потока. Его автомобиль уверенно держится на дороге, перестраивается, лавирует, дерзко выныривая на встречку, блестит хромированными деталями и чёрным намытым кузовом. Юрка любит выделяться своим положением, но не любит кричащие вещи. Дорогие аксессуары, одежда, автомобили — статус в глазах большинства и он это показывает. У него есть некоторые связи, которыми иногда пользуется — в его бизнесе это не редкость, этакий короткий путь в мире бюрократии. Он не нарушает закон и не обсуждает политику, даже избегает этого, предпочитая слушать про очередные провалы сборной в спорте. Но в кругу тех немногих товарищей популярнее тёлок и автомобилей только Госдума, и он покидает встречу до того, как пьяные тела не начнут докапываться до него и его мнения.       Юрка сильнее сжимает руль и цыкает. Нахер таких друзей. Нахер Нагорного с его тупыми шутками и очередными рассказами про малолеток, которых так любит тискать на заднем сиденье древней «Лады». Нахер Алину с её вечным нытьём и жалобами, и сына туда же, пусть разбираются друг с другом пока он попробует надышаться свободой, ради которой сорвался буквально на следующий день после звонка.       Ветер треплет свежую укладку — заглянул в барбершоп, чтобы привести себя в порядок, чтобы не показаться несчастным и постаревшим за столько лет, не вызвать жалость. Теперь же он вновь чувствует себя самим собой, будто гонит в прошлое, где обязательно исправит несколько крупных ошибок и его жизнь тут же наладится. Ему даже врать не пришлось — и правда едет к матери, давно не навещал её, а сейчас повод есть, грех не воспользоваться. Но сильнее всего он хочет встретить Вадима, увидеть как сильно тот изменился за столько лет, каким стал, завёл ли семью. От этой мысли сердце неприятно кольнуло и на мгновение Белых теряет контроль. «Мерседес» ведёт, но рука быстро выравнивает автомобиль. Нужно постараться не думать о подобном, оставить до момента, пока они не встретятся и не поговорят.       Вчера он вновь перезвонил и они поговорили. Насколько было возможно по межгороду, насколько хватило Соколова, и этот разговор заставил Белых вспомнить о школе, о летних деньках, когда они собирались одной стайкой во дворах, слетаясь со всех соседских домов, изучали старые заброшки, залезали в широкие бетонные колодцы, раскопанные и оставленные городской службой, на спор пытались дойти до дальней стены тёмных подземных гаражей, что, по слухам, хранили следы жестокого убийства. В десять-одиннадцать Юрка щеголял набором новеньких глянцевых солдатиков, которые после пошли по рукам всех его друзей в обмен на другие сокровища, в тринадцать-четырнадцать уже другие увлечения, первые девчонки, дружба с Чижом и компанией. Первая сигарета, первый глоток пива, первый секс. И ссора с Соколом. Первая и единственная, после которой он остался один, лишившись настоящего друга. Вадим словно был маяком для всего хорошего, оберегом от тёмных сил, не давал мечущейся душе Белого пропасть, но Юрка сам лишил себя человека, который дорожил им, смотрел на него с любовью. Даже его жена так не смотрела ни в день свадьбы, ни, тем более, сейчас.       Белых делает затяжку и выпускает дым, представляя, что бы изменилось, будь подле него не стерва, дорвавшаяся до денег, и осознавшая, что счастье далеко не в них, а Соколов. Насколько они могли быть счастливы, не испугайся тогда Юрка?       Столько лет, а эти слова до сих пор тревожат его, дерут душу упущенными возможностями. Но всё наладится. Какое-то светлое чувство внутри Белых говорило, что так и будет, что старая крепкая дружба не забывается, а первая любовь подавно. Им просто нужно встретиться, поговорить, рассказать, что произошло с каждым за столько лет, узнать друг друга лучше. Главное, не торопиться. Но Юрка то и дело бросает взгляд на бардачок, где лежат презервативы. «Нужная вещь», — говорит ему разум, «Надеешься на перепихон?» — спрашивает сердце, и Белых усмехается.       Он въезжает в Москву воодушевлённый и полный светлых надежд, выруливает по знакомой дороге к родительскому дому, заскакивает с подарками на пару часов, нетерпеливо поглядывая на циферблат, отсчитывая время до встречи с Вадимом, целует мать в щёку, жмёт руку отцу и обещает вернуться в кондиции после встречи с друзьями. Про Алину говорит скупо, нехотя выдавливает каждое слово, что касается сына, будто набивает камнями сумку, с которой нырнёт в пучину реки. Всё хорошо, говорит Юра и чувствует привкус вины за такую ужасную ложь, а после добавляет что-то про занятость на работе, про тренировки Ярика, его подготовку к экзаменам. Раиса Марцелиевна понимающе кивает, размешивая в высокой кружке кофе, и просит привезти внука в следующий раз, на что Юра дёргает плечом, но соглашается. Он видит на полке фото маленького Ярослава: тот в красной курточке раскидывает жёлтые листья, радуется наступившей тёплой осени. Фотосессия, заказанная матерью, оплаченная ею же, когда впервые на лицах Белых и его супруги не вымученные улыбки, а настоящее чувство радости.       — Ты какой-то возбуждённый, — говорит Раиса Марцелиевна, приглядываясь к сыну. — Что случилось?       — Да так, — хочет отмахнуться Белых, но после добавляет. — Сокол приехал.       — Сокол? Вадичка?       «Вадичка»… Она часто звала его так, по-матерински тепло и с улыбкой, всякий раз вздыхая о судьбе его матери, восхищаясь её стойкостью и самоотверженностью. Быть одной и вырастить такого сына — каким человеком нужно быть, чтобы так повезло в жизни и Бог смилостивился к ней. Считала, Вадим хорошо влияет на Юрку, подтягивает по учёбе, держит подальше от плохой компании, и совершенно не понимала почему они так резко оборвали связи. Не понимала это и Алёна Игоревна, разговор с которой Юра однажды застал, придя в салон к матери после школы. Он не выдал Сокола, его гнилой, как он тогда думал, поступок, не выплюнул в лицо женщины скупое «пидор», мечтая об этом со дня признания, просто не смог так поступить. «Поссорились», — ответил тогда Белый, пожав плечами, не глядя в лицо Алёны Игоревны. На том и забыли.       — Настоящим красавцем вырос, наверное, — вздыхает Раиса Марцелиевна, опуская взгляд на кружку. — Алёна говорила, он в Америке архитектором работает.       И в этих словах слышится горечь с укором вперемешку, будто собственный сын не добился чего-то стоящего. Не осуждает, но уже сравнивает, как и всегда, когда ставила Юрке кого-то в пример, думая, что подстёгивает его стремление стать лучше.       — Так вы общаться начали? — вдруг задаёт вопрос отец.       — Сегодня встретимся, — Белый смотрит на серебро циферблата и поднимается из-за стола. — Ну, я поехал.       — Аккуратнее за рулём, — вторит отец, пожимая с улыбкой ладонь.       — Я на такси, — отвечает Юрка.       Он на что-то надеется, считает этот день особенным, хочет испытать границы дозволенного, увидеть, как близко его подпустит старый друг, насколько сильно въелась любовь к нему, Белых. Тепло прощается с матерью, отслеживает своё такси по приложению и торопится на улицу. В груди сердце трепыхается, как у взволнованного школьника, на душе лёгкость весенняя распускается с улыбкой предвкушения. Он садится в салон и ощущает лёгкий мандраж. Узнает ли его Сокол, а он самого Сокола? Сильно ли тот изменился или всё такой же прилежный и тихий, скромный парнишка с длинным хвостом?       Юра закрывает глаза и откидывается на спинку, вспоминая прошлое: их игры во дворе, обмен книгами, рисунки, оставленные в альбоме Юрки пастельными красками — Вадим любил рисовать, восхищался комиксами, говорил, что хочет стать иллюстратором, а вместо этого скупая архитектура, педантичность в формах, никакой свободы мышления — сплошная выверенность. Может, там не так, может, он выбрал из-за свободы творчества, стремления преобразить мир, сделать его более фантастичным? Но волновало Белого не это, а семейное положение. Кольцо на пальце. И Юра стискивает пальцами своё, думает мгновение, а после отпускает, так и не сняв — Марков всё равно растрепал про семью, к чему начинать встречу с грубой лжи о разводе, расскажет, как есть, пусть Соколов знает, что никто так и не смог вытравить его слова из сердца Белого.       Машина подъезжает аккурат к обочине, Юрка выходит, поправляет манжеты, воротник рубашки, принюхивается к запястью — он должен произвести должное впечатление, показать, что у него всё хорошо в жизни, он стал самодостаточным и успешным, хоть и не гонщиком, но достойным человеком. Заходит в брюссельский паб, окидывает взглядом зал, тот полон лишь наполовину — вечер пятницы только вступает в свои права, но отовсюду слышится оживлённая беседа. Юрка коротко здоровается с барменами, проходит глубже в зал и натыкается взглядом на смутно знакомую фигуру: узкие плечи, тёмные длинные волосы, задумчивый взгляд упёрся в салфетку, что сгибают под разными углами длинные пальцы. Кольца нет, подмечает Белых, и присаживается напротив, стараясь вести себя, как будто они виделись вчера, словно не было этих лет разлуки и страшной ссоры.       — Привет, — выходит немного взволнованно, но Белых не теряется, встречает удивлённый взгляд Вадима со всем напускным спокойствием. — А ты совсем не меняешься.       — Прячу свой портрет в подвале, — отвечает Вадим и откладывает недоделанного журавлика в сторону. — Привет, Юр. Давно не виделись.       В груди Белых сердце пропускает удар, когда интонации Сокола повторяют точь-в-точь то, как он звал его раньше: мягко, мурлыкающе, словно ласковый кот к рукам ластится. Давно никто не произносил его имя именно так, всё чаще резко, торопливо, официально или насмешливо-дерзко: «Юрыч», «Юрий», «Юрка». Всё чаще оно казалось чуждым, неприветливым, прилипшим фантиком к ботинку, а сейчас… Белых сглатывает слюну и отвлекается на принесённое официанткой меню, благодарит, погружается в названия.       — Заказывай что хочешь, — говорит он, то и дело поглядывая на Вадима. — Гуляем за мой счёт.       — Всё хорошо, Юр, я не бедствую, — отвечает Соколов, прочерчивая черту между ними, будто воздвигая фундамент для стены.       — Да я не это имел ввиду, Сокол. Считай, я тебя позвал, а значит угощаю. Давай, вспоминай какова русская душа.       Тот скромно улыбается и Юра видит Вадима из прошлого, того самого мальчишку, что всегда следовал за ним, был скромен и аккуратен с чужими вещами и чувствами, тих, спокоен и даже в момент злости скрывал разрушительный гнев. Он не стремился быть лидером и ему всегда хватало места подле Белого, оттеняя его, делая куда заметнее.       — Так ты сюда насовсем?       — Нет, — качает головой Вадим и смотрит прямо на Юрку. — На проектировку нового комплекса.       — Главным?       Вадим тихо смеётся, и в уголках глаз собираются маленькие складочки. Он почти не изменился, только глаза потускнели, лишившись прежнего огня. Будто внутри него нет стремления, а такая же пустота, что гложет Белых со дня свадьбы.       — Нет, им является Антонов, я лишь состою в команде.       — То есть, ты прилетел сюда из Штатов, чтобы быть в команде для постройки одного жилого комплекса?       Вадим задумчиво прикусывает нижнюю губу, и это безумно нравится Белых. Он смотрит на его рот, любуется, представляет на вкус поцелуй, вспоминая нечто подобное из прошлого, что скрыл от самого себя.       — Так потребовал заказчик, — наконец говорит Сокол и отвлекается на подошедшую за заказом официантку.              Длинная шея и почти не виден кадык, гладкая кожа, синева глаз и прямой нос. Смотрит на девушку с уверенностью, совсем не так, как раньше, избегая взгляда, тушуясь и не желая быть в центре внимания. Может, он и не изменился внешне, но внутри словно другой человек: смелый, самодостаточный, привыкший к одиночеству и смирившийся с этим. Рубашка глубокого синего цвета хорошо подогнана по стройной фигуре, и лёгкая небрежность в не застёгнутой верхней пуговице подчёркивала изменение в самом мышлении повзрослевшего Соколова. Таким он нравится больше, подумал Белых.       — Интересно, — тянет задумчиво Юрка и затягивается вейпом.       От густого дыма Вадим морщится, но ничего не говорит, но по глазам видно, что подобное ему не нравится, как когда-то не нравились сигареты, что курил за углом школы Белый вместе с компанией Чижа. Юра торопливо откладывает подальше электронную сигарету и вновь заводит утихший разговор:       — Как жизнь в Штатах, не скучаешь?       — Иногда, — пожимает плечами Сокол. — В остальном — терпимо.       — Там же дорого, ещё и эти протесты чёрных, геев или чёрных геев… Да до хуя чего происходит.       — Думаешь, здесь безопаснее?       — Всяко лучше.       — Кавказцы, иммигранты, растущая инфляция… — Вадим вздыхает и трёт переносицу. — Каждый хвалит то, что ему ближе. И возвращаются ради дорогих людей, Юр.       Ради дорогих… Будто обозначил границу, показал ему, Белых, что тот не является для него кем-то близким, резанув по сердцу безжалостной реальностью их отношений. Юрка напрягся.       — А тётя Алёна?       — У неё своё счастье, — тихо ответил Сокол и отвлёкся на подошедшую с напитками официантку.       Пиво для Белых и стакан с виски и колой для Вадима, отчего Юрка удивлённо приподнимает брови, вызывая новую улыбку на губах старого друга. Он разглядывает кубики льда внутри тёмной пучины коктейля, а после делает короткий глоток, смачивая губы. Они беседуют ещё о чём-то простом, нейтральном, совершенно не интересном Белых, то и дело поглядывающему на пальцы друга, пытаясь понять, снял ли тот кольцо или же не носил вовсе. Своё он не прятал, но будто стыдливо прикрывал ладонью — ещё одна ошибка молодости.              — Так ты… — вопрос так и вертится на языке, но Белых мнётся, вдруг чувствуя неуверенность в собственном желании знать. Отводит взгляд, проводит подушечкой пальца по губам, стирая невидимую пенку от пива. Хочет ли он знать это?       Вадим отрывается от салата и выжидающе смотрит на него, в упор, не сводя пристального взгляда, будто ствол ружья, держа под прицелом. От этого становится ещё более неуютно, и Белых ёрзает на стуле.       — …один, — выдыхает он и спешно добавляет. — Или есть подружка? Блять, прости Сокол. Дружок.       Тот поджимает губы, явно уязвлённый таким обращением, сжимает пальцами салфетку, вымещая всё негативное на неё, будто не желая сцепиться с придурком, каким вновь в его глазах сделался Юрец.       — Мы расстались.       И Юрка чувствует облегчение.       — Почему? В смысле, ты же отличный парень.       — И, вроде, не урод, — тянет уголок губ Соколов с мрачной весёлостью. — Были причины.       Его взгляд соскальзывает с лица Белых на правую кисть и упирается в золотое обручальное кольцо.       — Это…       — Ты счастлив? — вдруг спрашивает Вадим, и от этих слов сердце Юрки начинает биться быстрее. Хоть кто-то спросил счастлив он сам, заинтересовался его мыслями по этому поводу.       — Да как-то…       — Поэтому позвал на встречу? — и горько улыбается. — Юр, ты помнишь, что произошло тогда?       Белых выдыхает:       — Да.       И чувствует, как тает надежда.