Доживем до понедельника

— Илья Семенович, зачем вы так? Предположим, я была виновата, но вы же могли помочь. — В чем? Если вам нужна их любовь, то они от вас без ума. — А вам теперь любовь не нужна? — Любовь зла. Не давайте им садиться себе на голову, держите дистанцию, чтоб не плакать потом. — А помочь не сумею, никогда не ловил ворон.

к/ф «Доживем до понедельника» 1967

***

Странно получается: мы любим тех, кто по стечению обстоятельств не любит нас, а те, кого мы когда-то полюбили по-настоящему, будут счастливы в отношениях или в браке с другими. В пятнадцать веришь, что наступит то мгновение, когда ты встретишься взглядами с человеком на другой стороне улицы, вы соприкоснетесь рукавами пальто на переходе, засмеётесь с абсурдности ситуации и неожиданно решите пройтись по зимнему городу, наблюдая, как снежинки кружат в воздухе, поблескивая в жёлтом свете фонаря. В двадцать пять надеешься, что пережитые разочарования в любви — лишь простой юношеский опыт, и продолжаешь чего-то ждать. Уже не выискиваешь на переходе чужие глаза, но где-то внутри надеешься, что на мосту из кармана выпадут перчатки, а незнакомый человек в пальто, припорошенном снегом, подойдет, держа их в ладонях. Он обязательно улыбнётся и так ласково спросит «Случайно не ваши?». В тридцать шесть растворяется странный шлейф мечтаний, тянущийся из молодости. И вроде ещё не совсем состарился, и вроде каждое утро всё так же смотришься в зеркало, пытаясь привести себя в порядок, но что-то меняется: то ли синяки под глазами становятся темнее, то ли вместо снега за окном снова льёт дождь. Теперь по улице идёшь быстрее, не обращая внимания на таких же спешащих прохожих, потому что знаешь, что машина припаркована за поворотом. Ездить в гости становится самым нелюбимым делом, а слышать детский смех в этих квартирах — такой простой, но изощренной пыткой. И ты искренне рад, смотря, как близкие друзья, с которыми вы прошли все сложные периоды, начиная с первой сессии и заканчивая переездами, по-настоящему счастливы. Рад смотреть на то, как из той девочки в очках, которая тряслась над экзаменом по истории, получилась замечательная мать, владелица своей кофейни и прелестная жена, помогающая мужу не сдаваться и продолжать своё дело. Рад видеть, как когда-то один из главных конкурентов теперь запекает курицу к столу, а потом курит с тобой на балконе, обсуждая планы на отпуск. И рад слушать рассказы маленького мальчика в штанах с подтяжками, который обещает вырасти и стать космонавтом. В такие семейные вечера, несмотря на всё проявленное к тебе гостеприимство, всё равно чувствуешь, что ты в этих домах — гость, который рано или поздно захлопнет дверь, сядет в свою машину и снова поедет наворачивать круги по Петербургу, пока в окнах продолжит гореть свет, блестеть гирлянда и звенеть бокалы. А дальше? Дальше как всегда: как-то невольно остановишься у Невы, достанешь сигареты, хотя обещал себе бросить, в очередной раз позвонишь своему ассистенту, чтобы дать указания на завтра, узнаешь, как дела в редакции, и продолжишь смотреть на замерзшую реку, ожидающую потепления. И сам усмехнёшься, задумываясь о том, что нелюбовь к зиме — лишь отмазка от настоящей причины под выдуманным оправданием «зимой слишком холодно». Потому что холодно всегда и потепление, кажется, уже не наступит.

***

Когда на календаре показывается декабрь, сил спорить с природой уже не остаётся. Да не только с природой, но и со всеми социальными сетями, громко кричащими о приближении Нового года — тоже. Приходится сдаваться всей этой зимней мишуре: покупать ёлку, зачем-то вытаскивать игрушки из коробок, развешивать гирлянды и ехать в «Икею» за свечками, пахнущими ванилью и цитрусами. Ну и как финальный штрих —требуется весь месяц слушать надоевшие песни, перепетые десятилетиями, с «большим» энтузиазмом заказывать подарки коллегам и обязательно что-то планировать, или хотя бы продумывать план на тот случай, если все знакомые решат узнать, где и с кем будешь отмечать Новый год (читать как «самый лучший праздник на планете, ведь других не существует»). Антон привык игнорировать декабрь, но декабрь не привык игнорировать его, поэтому ради приличия на кухне всё-таки поселились мандарины, а носки с обычных белых сменились на белые с маленькими надписями «с НГ», подаренными кем-то из корреспондентов пару лет назад. Любить петербургскую зиму всегда казалось непосильной задачей: холодно, мерзко, влажность повышенная до одури, а потому вместо положенных минус десяти на улице всегда ощущались прекрасные минус пятнадцать. Да и сам город в это время года любить было непросто, несмотря на то, что одни и те же мрачные пейзажи приходилось видеть двадцать лет подряд. Вроде уже давно пора было бы привыкнуть, но получалось плохо, как и вставать в семь утра в темноте, чтобы собраться и поехать на работу, потом отсидеть в редакции с закрытыми шторами полдня и полночи, а потом вернуться домой в знакомую темноту. Темнота уже давно стала синонимом жизни обычного, ничем не примечательного парня в толстовке с ноутбуком в шоппере, который стабильно раз в месяц перевоплощался в примечательного до невозможности мужчину в костюме. В маршруте «дом-редакция» в этот день появлялась ещё одна точка — «квартира родителей». На пороге его встречала забегавшаяся мама, как всегда, в фартуке и со слегка растрепавшейся прической. Она что-то щебетала про салаты, которые не успевала доделать, и сразу убегала в кухню, прося отца выйти в коридор. Тот вставал с дивана, медленно накидывал халат, включал свет в гостиной и молча шёл в прихожую к сыну, чтобы поздороваться. Антон ненавидел последнее воскресенье каждого месяца. Ненавидел, зная, что ему придётся играть свою чётко прописанную роль, в очередной раз рассказывая про награды, успехи, новые проекты и работу. Про чёртову работу. Все диалоги начинались с простого «Ну как там у тебя дела?» и заканчивались таким же простым «Ты заезжай почаще». Одна схема, один вечер, один долгий разговор. Не менялось ничего из года в год, разве что новая причина для беспокойства выбиралась каждый раз разная. — Ты хоть успеваешь нормально поесть? — Успеваю. — Да когда же ты успеваешь, если я как не позвоню, ты то в редакции, то на фестивалях своих, то на конференциях. Дома не застать тебя, — женщина всё так же обеспокоенно поглядывала на сына, как и пару лет назад. — Иногда прошу Катю заказать доставку, если я в офисе допоздна. И, кажется, на этой фразе независимо от контекста у родителей всегда загорались глаза. При каждой встрече. — Девочка твоя? — всегда спрашивал отец. — Ассистентка моего главреда. — Понятно. Антон проходил на кухню, садился за тот же стол, за которым делал в детстве уроки, за которым чуть ли не плакал из-за проектов по физике в классе седьмом, на котором когда-то были разбросаны листы с прописанными билетами для сессии, возле которого двенадцать лет назад он собирал чемодан под знакомое «Если ты отчислишься, больше ни копейки не получишь». И правда, не получил ни копейки. — У тебя теперь новая машина? — Да, недавно купил. — БМВ? — Икс шесть. — Это вторая за последние три года? Впрочем, отец в разговоре о больших суммах и деньгах всегда улыбался, а значит, гордился, а остальное было уже неважно. Ну, или всегда хотелось, чтобы было неважно. Чувство, что тобой гордятся, пусть и потому что ты добился чего-то, а не потому что просто существуешь, намного лучше, чем старое доброе «Такими темпами ты останешься под мостом без средств для выживания». — Ага. — Антон привык намеренно задирать рукав рубашки, чтобы посветить швейцарскими часами, подаренными кем-то из коллег на международной встрече. — И дорого? — Примерно по цене вторички. А больше знать и не нужно, потому что больше не спросят. Эти вечера всегда были чем-то, похожим на званый ужин, где основная цель — прийти, отметиться и на секунду вернуться в подростковый возраст, где ты себе пообещал через годы приехать к родителям, ткнуть им в нос своими достижениями и бросить пафосную фразу «Посмотрите, чего я добился без вас». Антон так и делал, когда ему было двадцать три. Тогда своим главным достижением он считал успешное трудоустройство в одну из самых крупных редакций в Петербурге, считал достижением знакомство с известным главредом тогда ещё обычного журнала искусств. Уже в те времена в него мечтали попасть журналисты со своими материалами и критики со своими очерками. Тогда Антон считал достижением личного водителя с кислой миной, который отвозил «зеленого» корреспондента на закрытые мероприятия. И первый большой гонорар казался прямым ответом на мамино «Может, ты всё-таки делом займёшься?», «Пишет у нас в стране чуть ли не каждый, только вот копейки зарабатывают», «Мечта — это хорошо, но куда ты со своей театральной критикой пойдёшь?». Первые годы, действительно, игра в «докажи родителям, какой ты крутой» была выигрышна: гонка, азарт, желание прыгнуть выше своей головы, а потом «Прости, что мы тогда тебя не поддержали, правильно, что ты театроведческий закончил», и пустота. Потому что гонка закончилась, а желание кому-то что-то доказать осталось. Да и цели после двадцати пяти стали совсем другими, а гордые своим сыном мама и папа пошли на второй круг в новой игре «почему ты не лучше всех». Какая-никакая известность, говорящее имя, хорошие суммы, падающие на счет, купленная для родителей квартира прямо у залива, большое количество знакомых в медиасфере и всё, что принято считать «успешной жизнью». Той самой, где нет понятия, что такое отдых, где все давно забыли, что такое чувства, зато отлично выучили, что значит обет безбрачия. Где уже давно никто не представляет, есть ли жизнь за дверями редакции, а если и есть, то как отличить этот кукольный пластиковый мир, сияющий под камерами, от чего-то живого и реального. Но это неважно, когда родители тобой гордятся, пусть и с поправкой на то, что «Девочку так и не нашёл, а тебе уже не двадцать, Антон», несмотря на то, что «Ты на море хоть съездил бы, всё в городе без отдыха», и в заключение — «Сколько можно, начни своё дело, всю жизнь так и будешь на побегушках». — А на работе как? Устаёшь? — и даже от приятного аромата запеченной рыбы начинает тошнить, когда речь заходит об офисе, коллегах и происходящем там. Хочется бросить своё «Нет, блять, развлекаюсь, поэтому сплю по четыре часа», но мама не поймёт, как и не понимала раньше. — Устаю, много сложностей с новой типографией. — Тебя сильно гоняют там, да? У вас в этой редакции огромный штат сотрудников, почему тебе помощницу не нанять какую-нибудь? Сам хоть отдохнешь, а то выглядишь уж очень болезненно. Как и всегда, мама подметит. Потому что подмечала всегда, что «если красотой природа не обогатила, то надо брать мозгом». — Кто меня там может гонять? Я и без ассистентов нормально справляюсь. И даже придётся натянуть улыбку, чтобы не выдать ясное раздражение. Привычка притворяться перетекает и в рутинную жизнь, оставляя за собой красивый отпечаток, после которого ты уже плохо понимаешь, где ты реально что-то чувствуешь, а где те эмоции, которые отыгрываешь раз за разом. — Видим мы, как ты справляешься. А фразы отца так и останутся фразами отца, когда мама молча дёрнет его за рукав под столом и шепнёт «Андрей, не нужно», но вряд ли её кто-нибудь услышит. — Справляюсь, пап. Если бы были силы дерзить, Антон бы вспомнил, как эти слова родители бросали ему же в лицо в девятнадцать лет, когда приезжали в съёмную комнату в коммуналке. Обещания сына о том, что после ухода из вуза его жизнь станет лучше, не сбылись, и родители, довольные этим фактом, не вели долгих диалогов, только выясняли нужную информацию, а потом важно заказывали такси, оставляя на столе пятьсот рублей. Он бы вспомнил, как и сам проделывал то же самое через несколько лет, оставляя в гостиной конверт с деньгами, потому что «на пенсию вы не выживете». Истерики Антон перестал закатывать, когда ему было девять. Он для себя строго решил: эмоции — зло, молчание — золото. Не то чтобы маленький мальчик планировал стать ледяной скульптурой, и получилось это совершенно неожиданно, но доказать, что он справится — очень даже. И эти слова резали его раз за разом чуть сильнее, чем ожидалось, словно вскрывая давно зашитую рану. Он справлялся сам, когда сдавал экзамены в школе. Справлялся, когда поступал. Справлялся, когда отчислялся. Справлялся, когда поступал заново и устраивался в редакцию. Справлялся каждый раз сам, скрывая ощущение брошенности лишь для того, чтобы однажды сидеть в родительской квартире с надменным лицом и бросать на ветер своё «Ну что, справился?». Только это оказалось совсем не нужно, когда действительно всё получилось, но это «всё» оказалось бесполезным. Где-то внутри этот взрослый мужчина, время от времени потирающий виски, всё ещё чувствовал себя тем мальчиком, который пытается сообразить, как считать логарифмы, пока отец в очередной раз напоминает, переходя на крик, что в семье математику знали все и позориться нельзя. Каждодневные напоминания о том, что ты не справляешься, либо разобьют, либо станут удобной лестницей для того, чтобы идти вверх. Но в обоих случаях от настоящих чувств ничего не останется. Игра в «доказать что-то» окажется заведомо проигрышной, ведь себе так и не докажешь, что все достижения чего-то стоят, а ты уже справился. И один такой приезд к родителям всегда поднимал это ощущение, а щемящее определение «неудачник», повторяющееся раз за разом и летающее вокруг, снова поднималось из глубин. — Мама права, тебе уже не двадцать, а ты всё на побегушках. Это тебе сейчас кажется, что времени ещё много. У всех наших родственников дети уже семейные, а ты и не торопишься, я смотрю. Какой смысл в твоей этой карьере, если тебе даже передать это всё будет некому? — Мне в тридцатник завещание писать уже? Излишнюю грубость отец чувствовал моментально. Иногда Антон не понимал, к чему появлялась эта странная ухмылка на морщинистом лице. Ему не хотелось думать о том, что папа радовался, когда у него получалось задеть хоть какие-то чувства, но всё выходило именно по тому сценарию, о котором парень предпочитал не думать. — Зачем же завещание, просто наперед надо размышлять: своё дело, например, организовать, девушку найти, отпуск взять. Ты до конца жизни будешь на этого смазливого батрачить? — Этот «смазливый», пап, мне дорогу в жизнь проложил. — Почему-то глаз снова начинал дёргаться в самый неподходящий момент, и ни одни успокоительные не могли справиться с этой проблемой уже второй год. — Я не на побегушках, у нас в журнале вообще нет иерархии. Обычно в щепетильных диалогах мама вступалась, пытаясь охладить пар, но в этот раз она только молча разливала заварку по кружкам, кидая виноватые взгляды в сторону сына. — Нет иерархии, говоришь, а я как ни читаю о тебе, так постоянно информация выскакивает только о нём: интервью с этим Поповым, твои статейки всегда располагают рядом с письмом главного редактора, а если о тебе и есть какие-то материалы, то обязательно с припиской о том, где ты работаешь и кто твой наставник. Ты вроде имя получил, как хотел, а всё равно в его тени. Антон научился держать себя в руках и много лет этим умением пользовался. И даже такие диалоги его давно перестали смущать, разве что чувствовал он себя отвратительно, выезжая потом с парковки. Но это было мелочью по сравнению с тем, что приходилось переживать в самом начале своего пути. — Потому что Арсений Сергеевич директор редакции и его инициалы как-никак будут фигурировать не только в материалах корреспондентов, но и в моих. — То есть ты даже не отрицаешь, что ты его марионетка? Вы работаете вместе столько лет, а ты всё ещё зовешь его по имени-отчеству. — Марионеткам столько не платят. — А кому платят, Антон? Нас спрашивают коллеги, друзья интересуются, что ты делаешь и какие у тебя обязанности, а нам ответить нечего, кроме того, что твой этот главный редактор тебя отправляет в театры спектакли смотреть, — мужчина поправил очки, откидываясь на спинку стула, — несолидно это всё. Сама твоя должность «редактор ЛенИздат» звучит как-то не очень. Мама села рядом, протягивая сыну тарелку с хлебом. — Ты пойми нас правильно, мы рады, что ты занимаешься тем, что любишь, и что в жизни так хорошо всё сложилось, но это здорово было лет пять назад, а сейчас разве можно на одной писанине далеко уехать? Иногда мысли вступали в отчаянную борьбу с эмоциями и сил не оставалось уже ни на что, кроме как молча выдохнуть, взять свой пиджак с вешалки и засобираться домой, ссылаясь на множество дел. Такой вариант прокатил бы и сейчас, если бы не жалобный мамин взгляд, просящий остаться. — Эта писанина вас обеспечивает. Или лучше, чтобы я был инженером на заводе за двадцатку, как планировалось? — Не надо в такие крайности, но это сейчас деньги хорошие, а потом что будет? Я волнуюсь за тебя. Твой главный редактор рано или поздно уйдёт из журнала, займёшь ли ты его место? Всё это так нестабильно, ужас какой-то. Антон накинул пиджак, прошёл в коридор, взял шарф и присел на обувницу, чтобы надеть туфли. — Мы работаем вместе восемь лет, и, если уходит он, ухожу и я, мне не нужно это место. Электронные часы завибрировали, уведомляя о том, что в редакцию желательно доехать не позже полуночи. Мама всплеснула руками, демонстративно закатывая глаза. Отец только стукнул кулаком по столу, переводя дыхание. — Как это не нужно? Ты послушай, что ты говоришь! — раздосадованный женский голос разнесся по всей квартире. — Ты так и будешь мальчиком на побегушках, только еще и без нормального места работы. А дети когда появятся, а жена, ты как их обеспечивать собираешься? — Вы же меня как-то подняли, оба работая в школе. — Он потёр глаза, просматривая новые сообщения. — Мне нужно бежать. Этот укол был лишним, и Антон это знал, всё быстрее закручивая шарф вокруг шеи. — Ты только приехал, в самом деле! Правильно отец говорит, пока ты «на побегушках», так тебя и будут выдёргивать в твой законный выходной. — Да, подняли и всё правильно сделали, хоть и сложно было. — Он скрестил руки на груди, поглядывая на дождь за окном. — Я всю жизнь занимал руководящие должности, и быть директором школы всегда было престижно и стабильно, а ты со своими материалами что делать будешь лет через десять? Нельзя отказываться от места руководителя. Всё правильно, за исключением моментов, когда за каждое действие пришлось бороться. — Ну уж точно не жить на тринадцать тысяч пенсии, пап. Вот тебе и второй раунд игры «докажи, что ты бросил институт не ради ерунды». — Не груби отцу, — мама улыбнулась, протягивая сыну его пальто. — И не собирался. Антон вышел на лестничную клетку, обеспокоенно поглядывая на незаканчивающиеся уведомления на электронных часах. — Ты прости его, знаешь же, что переживает, — женщина поцеловала сына в щёку, протягивая ему пакет с едой, который приготовила к его приходу, — но я с ним согласна. — Не на что обижаться, все в порядке. — Тебя ждать на праздники? — она взглянула на число на календаре и обреченно выдохнула. — Я работаю все праздники. — Хоть заедешь перед Новым годом? Уже двадцать пятое, а ты так ничего про свои планы и не сказал. — Планы есть. — Фонарик на телефоне оказался спасительным маячком. — Моё время быть «мальчиком на побегушках» началось, я поеду. Отец молча выглянул из коридора, кивнул и ушёл обратно в гостиную, поправляя халат. — Девять вечера, а тебя опять вызывают, — мама облокотилась на косяк двери, непонимающе разглядывая сына. — Ты подумай о наших словах, так же жить невозможно. Нужно как-то о своих правах заявить, чтобы тебе график нормальный сделали, и вообще, это не дело… Антон её перебил. — И вообще, я на это добровольно согласился, поэтому сейчас я добровольно поеду делать свою работу. Декабрьская морось медленно превращалась в снег, и нерастаявшие кучи снега после морозной ночи всё так же блестели при свете фонарей. Никто не знал, в какой момент жизнь стала похожа на это странное безвыходное болото из чувств, вранья и желания бросить всё, взяв билеты на теплоход, чтобы уплыть в какую-нибудь Швецию. Антон сел в машину, включил свой плейлист, спустил стекло, и на секунду ему показалось, что возле сугробов пробежала маленькая пушистая собака. Такая, о которой он мечтал в детстве. Но пушистой собаки не оказалось ни у родительского подъезда, ни двадцать лет назад в качестве подарка на Новый год.

***

В офисе, кроме лампы в холле, больше не горела ни одна. Несколько сообщений от Кати с просьбой заехать в редакцию, чтобы вычитать до завтрашнего дня материалы на публикацию, казались сейчас ещё более странными, чем собственное неожиданное желание работать не дома в своём теплом уютном кабинете, а посреди вечера вырваться на другой конец города. Антон прекрасно знал, что такое предчувствие, но крайне редко поддавался на эти махинации своего мозга. И проезжая по украшенному Невскому проспекту, он думал лишь о том, что если он и в этом году встретит бой курантов на лавочке у бизнес-центра, потому что второго января должен выйти анонс праздничных постановок, то своей интуиции хочешь-не хочешь надо будет начать доверять. Люди на переходах ёжились в своих пуховиках, таща домой огромные пакеты с продуктами. Играющая по второму кругу композиция Таривердиева «Снег над Ленинградом» нисколько не облегчала тот круговорот мыслей, который возникал сам по себе. Кто-то домой нёс продукты, надеясь как можно скорее включить дурацкую «Иронию судьбы» и сварганить всей семьёй бутерброды с икрой, а кто-то ехал в офис с Беговой на другой конец города, всеми фибрами своей души чувствуя, что мирный предпраздничный вечер вряд ли вообще светит. Антон обещал себе, что приедет хотя бы к одиннадцати, но из-за пробок и ужасных светофоров на повороте с Невского на Суворовский пришлось сначала стоять полчаса, молча залипая на снегопад, а потом гнать в пределах возможного, чтобы доехать до редакции и не получить в очередной раз от главреда за то, что в свой выходной не смог вырваться раньше. Катя просила «до полуночи», и задача была выполнена. В коворкинге уже никого не было, только осталось два включенных компьютера, которые никто не соизволил хотя бы поставить в режим энергосбережения. В раздевалке висело одно теплое пальто и знакомая зимняя кепка. Машины за панорамными окнами продолжали шуметь и так же гудеть, а люди медленно разгуливать по парку, находящемуся почти под бизнес-центром: кто-то выгуливал собаку, кто-то возвращался с детьми с детской площадки, а кто-то просто наворачивал круги по тропинкам, слушая аудиокнигу. А в этом здании два человека в разных концах офиса всё ещё пытались понять, каково это — возвращаться туда, где тебя ждут. Ждут не голые серые стены, а родные люди. Антон разделся, прошёл на импровизированную кухню, которую они вместе с редколлегией создали, когда поняли, что на одной кофемашине и холодильнике никто не выживет. Так появилась плита с одной конфоркой, диванчик, потом кто-то притащил стол, сделанный из подручных материалов, на стенку повесили гарнитур, и теперь на полках стояла куча контейнеров с фамилиями сотрудников. Найдя чистую кружку, он взглянул на три непомытые чашки, валяющиеся в раковине, и озадаченно перевел голову в сторону мини-бара, в которым весь штат хранил алкогольные миниатюры на случай праздника или желания «напиться, потому что пиздец». Ну, сначала урегулировать «пиздец», а потом уже напиться. Но после парочки глотков все вспоминали, что завтра приезжать в офис к девяти, поэтому молча одевались, желали друг другу быть бодрячком на утренней планёрке и разъезжались по домам. Антон своего главного редактора знал слишком давно и знал, что чистяком пить алкоголь он вряд ли соберётся: уж слишком часто они оставались вдвоём после празднований выхода нового печатного выпуска журнала. Сначала весь коллектив веселился, радовался, что бессонные ночи временно закончились и теперь всех ожидает только работа над концептом, потом все отправлялись спать, а двое уставших мужчин перебирались на пуфики в коворкинге с коньяком и чашками кофе. Они быстро снимали с лица улыбки и начинали думать, как найти новых спонсоров в эпоху безденежья, как найти героев для подкастов и как снова не попасть в долговую яму, когда рекламодателей почти не осталось. Парень помнил, что растворимый кофе Арсений Сергеевич почти не пьет, а Катя всегда заваривает ему арабику, помнил, что и молока никто не покупал за последнюю неделю, да и сливок в холодильнике не было. А три кружки с остатками кофе каким-то чудным образом оказались в раковине. А двух коньячных миниатюр в баре не оказалось. Антон отправил смс-ку Кате, уведомляя её, что он приехал, и получил простое сообщение «Если там всё нормально, напиши ночью». Собственно, после такого «письма счастья» всё вообще перестало казаться нормальным. Он прошёл к стеллажу в зоне отдыха, достал оттуда аптечку, сунул в карман что-то из обезболивающего и вернулся в кухню, чтобы набрать воды. Антон своего главного редактора знал действительно слишком хорошо. В офисе такая тишина всегда была редкостью, особенно если часы показывали около двенадцати. Обычно в это время корректоры только заканчивали вычитывать готовые тексты и собирались домой, все ребята на вёрстке запасались энергетиками и судорожно бросали взгляды на сроки сдачи полос, а новостники все ещё дожидались ответов от пресс-служб театров. Под Новый год запара была редкостью, потому что все сотрудники давно привыкли к тому, что сдавать выпуск всем придётся к концу января, и только главред со своим помощником, как давно уже обозвали Шастуна, будут пропадать в офисе, делая анонс. Сммщики на пару с маркетологами уходили на дистант еще в середине декабря, а большая часть штата уже планировала свои выходные на неделе, которую Арсений Сергеевич обещал каждому в качестве оплачиваемого отпуска. Наверное, атмосфера в редакции казалась бы умиротворенной и спокойной, если бы здесь хотя бы носилась Катя, которая всегда уезжала позже всех, аргументируя это тем, что завтра она ничего не успеет, если не закончит сегодня. Но это «завтра» у неё тянулось уже три года, которые она работала в «ЛенИздат». Все прекрасно понимали, что девушке просто очень не хочется возвращаться в съемную квартиру и погружаться в свою бесконечную учёбу. Она часто просто делала видимость работы, лишь бы чувствовать, что её переезд из Москвы в Петербург не был ошибкой, а неоконченная магистратура не стала последней точкой. И сияющая ёлка в гирляндах в зоне отдыха сейчас будто бы издевалась, лишний раз показывая свою непригодность в этом помещении. В этом году даже «Тайного Санту» решили проводить после январских праздников, словно напоминая себе, что Новый год в этом году действительно кто-то украл, а на деле, просто весь небольшой штат был настолько измотан тяжелым годом, что единственным желанием после беспрерывной работы без выходных было желание полежать дома под тёплым пледом и ни о чем не думать ближайшие несколько дней. Огоньки сияли по всему офису, диско-шар, подаренный Оксаной из финансового отдела, теперь отзеркаливал разноцветные пятна света по стенам, погружая в странное ностальгическое ощущение и будто бы заставляя вспомнить все те дискотеки в лагерях, когда ты сидишь на скамейке, пока мальчики приглашают девочек на медляк. Антон зашёл в свой кабинет, включил лампу, положил вещи в кресло, быстро проверил почту на ноутбуке и поспешил к шкафу, надеясь найти хотя бы одну запасную футболку. Но, обвинив себя двадцать пять раз в недальновидности, «переодеться» найдено не было. Он совершенно не планировал сегодня заезжать в офис, и теперь эта дурацкая рубашка под пиджаком, напяленная на голое тело, особенно сильно сковывала движения. На почту пришло два новых письма с ответами от музея современного искусства и негосударственного молодёжного театра, который обещал отправить кого-то из актёров на интервью. В общем и целом, ничего особо за полдня отсутствия одного из редакторов не рухнуло (а вообще-то, в это просто очень хотелось верить), поэтому Шастун с чистой совестью и стаканом воды поплёлся к главреду, надеясь, что его не приложат дверью за опоздание более чем на два часа. Чужая стеклянная дверь была непривычно занавешена жалюзи, и увидеть, чем там кто занимается, было невозможно. Антон постучал, но, не услышав ответа, дёрнул ручку, надеясь, что на ключ никто не запирался. — Арсений, — мужчина перехватил зубами сигарету и выглянул с балкона, слегка размытым взглядом вглядываясь в фигуру у дверей. — Сергеевич, — парень аж запнулся, не ожидая увидеть Попова в растрепанной рубашке, без привычного галстука, который теперь чинно валялся на столе, да ещё и с сигаретой, учитывая, что тот уже давно ни с кем не ходил в курилку и всем своим здоровым образом жизни (в рамках возможного здорового образа жизни на своей должности) доказывал, что он бросил эту привычку. — Я зайду? — А, ты, — так флегматично и спокойно, что в какой-то момент Шастун проверил, не ослышался ли он. Ни знакомого «Привет, Антон, проходи быстрее, работы много», ни «Здравствуй, ну чего так долго?», ни «Сколько можно бродить?». Не хотелось принимать эту фразу на свой счёт, но в голове крутились печальные мысли о том, что в этих дверях Попов точно хотел увидеть кого-то другого. — Заходи. Антон прикрыл дверь, поставил на стол воду и положил таблетку рядом, а сам поспешил к балкону, пытаясь быстро проанализировать, что тут произошло. Кабинет оставался всё тем же кабинетом, разве что на тумбочке появилась ваза с мандаринами, а на тюлевых шторах теперь висели длинные гирлянды-огоньки в виде дождика, которые переливались белым светом. В этом тёмном помещении мерцающие фонарики блестели так, что отражались от всех зеркальных поверхностей, время от времени неприятно ослепляя глаза. — Коворкинг пустой. — Шастун снял свой пиджак, намереваясь накинуть его на плечи главреду. И ему было неважно, как эта сцена могла бы выглядеть со стороны, если бы Катя вдруг решила резко вернуться в редакцию или если бы охранник вдруг поднялся на этаж, чтобы осмотреть, кто остался в незакрытых офисах. — Все по домам уже? Арсений улыбнулся, пуская дымок, который быстро растворялся в морозном воздухе. — Да, сегодня же до девяти все, начало выходных, — он взглянул на Антона, который молча облокотился на перила балкона, подсовывая пепельницу поближе. — А вы тут. — А я тут. Попов затянулся последний раз и оставил окурок у основания железных перекладин, словно игнорируя любые законы, которым следовал ранее. Такой отвратительно бунтарский подростковый жест, но отчего-то очень хорошо знакомый редактору. — Замёрзнешь, — Антон на секунду задумался о своём, поправляя пиджак на плечах своего главреда, и неосознанно перешёл на «ты». Наверное, он бы мог, как всегда, начать судорожно извиняться, просить прощения, но Арсений Сергеевич для него был Арсением Сергеевичем только в присутствии коллег, и оба это понимали. Слегка разморённый кофе с коньяком, сигаретами и непонятно каким количеством седативных, мужчина решил, что резкое уклонение от официозности не является чем-то излишним. — Замёрзнете, накиньте. Попов благодарно кивнул, поправил ворот рубашки, который и без того уже был слегка припорошен снегом, тающим настолько быстро, что снежинки превращались в капельки воды за считанные минуты, и застегнул одну пуговицу, чтобы не стоять с совсем голой грудью. — Да ладно, никого же нет. Антон ненавидел эту фразу. Именно с неё начинался каждый пиздецкий вечер в его жизни. — В любом случае, холодно, нам бы вовнутрь. — Шастун нервно перебирал кольца на своих пальцах, поглядывая за тем, как Арсений, расслабленный то ли от коньяка, то ли от чрезмерной усталости, теперь снова тянулся за пачкой сигарет. — Ещё одну и пойдём. — Нет. — парень сам не заметил, как перехватил сигарету и неосознанно коснулся холодным металлом кисти главреда. Тот слегка дёрнулся и улыбнулся. На этом узком балкончике впервые за последнее время Арсений Сергеевич улыбался. Просто и искренне, а не так фальшиво, как обычно, когда его просят сделать «улыбочку для кадра». — О здоровье моём заботится мой врач, а ты вроде не мой врач, так что отдай. — Попов хотел перехватить сигарету у Антона, но тот спрятал руки за спиной, и лезть к коллеге за спину показалось не лучшей идеей. Хотя в затуманенную голову Арсения могло прийти и не такое. Шастун удержал его запястье, надеясь, что мужчина не навернётся прямо перед ним. Так они оба и застыли. Пиджак всё-таки спал на одно плечо, и морозный ветер прошёлся по мокрой спине главного редактора. — Это моя будет. — парень ухмыльнулся, прикусил фильтр зубами и наклонился, чтобы поднять пиджак. Попов уже доставал зажигалку, изредка поглядывая в сторону подчиненного. Странно, но почему-то именно сегодня, этой ночью и на этом балконе, Арсений решил, что кинуть зажигалку с балкона очень весело. Определенно весело, когда у тебя уже никотиновый дымок отравляет лёгкие, а твой коллега ошарашенно осматривает улетевшую вдаль надежду добыть огонёк. — Ну и зачем? — Развлекаюсь. Мужчина слегка поднял подбородок, жестом показывая, что теперь подпаливать придётся от его сигареты. Не то чтобы Антон смущался, но слегка истерическое состояние Попова напрягало, и его излишняя развязность, в общем-то, тоже. На балконе повисла тишина, долгая и мучительная, разгоняющая любое новогоднее настроение, которого на этом маленьком квадратике, предназначенном для двоих, и без того не было. Снизу продолжали гудеть машины, образовалась пробка. Какой-то парень на велосипеде из доставки виртуозно объезжал стоящие в рядок такси, а около бордюра уже парковался знакомый джип Серёжи, который собирался к ночи заехать в офис и оставить типографские буклеты. С Невского все ещё доносился вой машин скорой помощи, которые мчались в Мариинскую больницу, в ресторанах на другой стороне улицы уже гасили свет, а магазины спускали решётки на двери. В квартирах в соседнем доме только мигали огоньки. Какой-то маленький мальчик сидел на подоконнике, разглядывая через стекло шныряющие туда-сюда машины. — Я, когда мелкий был, вот так же любил разглядывать жизнь за окнами, — возникшее молчание прервал Арсений, указав Антону пальцем на паренька в смешной новогодней пижаме. — И каково было? — Не знаю, мир казался тогда таким ярким, знаешь, как будто экспозицию и насыщенность на максимум выкрутили, — он больше не затягивался, а сигарета медленно тлела в руке. — Я мог так часами сидеть. Жил в детстве на пятом этаже, в шестом доме у Московского вокзала, по левую сторону, где потише, и каждый раз на праздниках вот так залезал на подоконник, пока родителей не было дома, а со мной бабушка сидела, и просто наблюдал за тем, что внизу происходит. Там люди ходят-ходят, снежинки сверкают, фонари горят, женщины в шубах и своих пушистых шапках домой спешат, — Попов поднял глаза к небу, словно прокручивая все свои воспоминания, как картинки, — и так было интересно каждому человеку придумывать свою историю: тот толстый мужчина определенно казался мне банкиром, спешащим на сделку, — он ткнул пальцем в парня, переваливающегося с ноги на ногу на переходе, — женщина с двумя пакетами и в фетровой шляпе была в моих фантазиях уважаемой начальницей какой-нибудь компании, а вот та семья, — и на этой фразе у Арсения так загорелись глаза, что в какой-то момент Антон перестал слушать, о чем говорил главред. Эти переливающиеся голубые «стёклышки» — такими он не видел их последние года три. Теперь в них отражались огоньки с улицы, в них теперь горели воспоминания, — та семья, с мамой, папой, дочкой и сыном представлялись мне героями из сказок про теплый дом, где все в Новый год собираются за большим столом, поют песни, желают друг другу всякого, потом дети бегут за сладкими подарками под ёлку, а родители зовут Деда Мороза, и обязательно выходит брат или дядя, переодетый в костюм. Антон подошел ближе, забирая потухший бычок из рук. Арсений повернул голову в его сторону и резко затих, словно осознавая, что сболтнул лишнего. — В этом окне очень красиво переливаются гирлянды. — Но этот мальчик рассматривает то, что происходит на улице. Редактор молча встал за спину Попова, поправляя пиджак, съезжающий с его плеч. Теперь он в тишине придерживал Арсения Сергеевича за плечи, и пиджак здесь был совсем ни при чем. И тихое дыхание где-то около шеи словно говорило о том, что всё нормально. Но поглядывая на этого мужчину, всегда уверенного в себе, держащего штат в тридцать человек, который сейчас снова превращался в маленького ребёнка, ранимого и такого хрупкого, сердце само по себе невольно сжималось от какой-то странной боли, повисшей в этом декабрьском воздухе. — Расскажешь ещё? — Попов обернулся, неожиданно встречаясь взглядом с Антоном. — А оно нужно? — Ты знаешь ответ, Арсений Сергеевич. Антон не знал, когда осмелился, не знал, когда решился на то, что происходило под каждый Новый год, но он молча приобнял главреда со спины, зная, что тот сейчас точно будет не против. И этот знакомый запах недорогого одеколона, подаренного ему на какой-то из праздников, которым он душился всегда, хотя коллеги часто передавали ароматы ценой раз в пять выше, присланные партнерами. И этот знакомый шлейф табачного дыма, которым ещё долго пахнут волосы, даже если провести достаточно времени на свежем воздухе. И такая родная смесь кофе с коньяком, к которой Антон слишком привык. Он редко думал о том, что, когда особенно скучал, заваривал дешёвую арабику, заливая в неё дешёвый коньяк, и вспоминал те времена, когда в двадцать три года он сидел у Попова на кухне, думая лишь о том, что ничего в жизни лучше не пил. — Я ненавижу Новый год, и это странное чувство, когда ты возвращаешься тридцать первого после целого дня работы, включаешь этот телевизор впервые за сто тысяч лет, слушаешь такой же никому не нужный «Голубой огонёк», зажигаешь свечку, выставляешь купленные салаты и ждёшь курантов в одиночестве, зная, что не положат тебе под ёлку ни сегодня, ни завтра подарок. Слушаешь, как бьёт полночь, выпиваешь всю бутылку шампанского и ложишься спать, потому что вечером первого поедешь в редакцию, — руки редактора мягко огладили чужие пальцы, и в эту секунду Шастун поймал в воздухе лёгкую надежду, что то, что кажется конечным, не всегда таковым является. — Тут всё, что меня держит, и всё, что осталось у того маленького мальчика, который любит наблюдать за тем, что происходит на улице. Антон слегка отодвинулся, но кисть главреда сжал крепче. — Пойдём вовнутрь, околеешь, — он аккуратно потянул мужчину в кабинет, закрывая за собой балконную дверь. — Думал, у меня снова боли начались? — Арсений подошёл к стакану с водой и взял таблетку. — Я не знал. — А, типа на всякий случай? Шастун облокотился на дверь, разглядывая Попова в свете гирлянд. — Я не об этом. Я не знал, что у тебя так проходит новогодняя ночь, ты никогда не говорил. Из темноты на него посмотрели два грустных глаза, а улыбка снова зачем-то расползлась по лицу. — Антон, счастье — это когда тебя понимают, я говорил тебе об этом когда-то, — мужчина выпил таблетку, подошёл к редактору поближе и уселся на край стола, проверяя, выдержит ли он его. — У тебя семья, родители, сестра, девушка была недавно вроде бы. Это чувство сложно понять человеку, для которого отметить Новый год одному не представляется возможным. Всегда кто-то рядом. У тебя есть тот самый Новый год с дурацкой распаковкой подарков, с совместными походами за продуктами для салатов, с просмотрами «Иронии судьбы». А я совсем один, — он грустно улыбнулся, чувствуя, как его ошарашенно рассматривают. — Это же не только про праздник в календаре, это про всю жизнь в целом. Вот так гонишься за этой реализацией, а в тридцать шесть понимаешь, что у тебя есть всё, только ничего и не надо. — Антон знал, что у Арсения Сергеевича просто так не возникало такого острого желания поделиться мыслями. Значит, ждал. Значит, знал, что скажет. Значит, готовился. — Утром встану — пойду варить кофе… И не потому что хочу позавтракать, а потому что так надо. Заставляю себя поесть и иду на работу. Вот этот кабинет и всё это — практически и есть мой дом. А вечера, ты знаешь, как я боюсь вечеров… — Попов протёр лицо руками, отворачиваясь к окну. — Лет шесть назад, в ноябре, если бы ты не заехал со своими дурацкими эскизами и рецензией на заверку и не увидел бы меня в моей пустой квартире, не напросился бы на чай, то так бы никогда и не узнал эту цену за то, что я сейчас имею. Я засиживаюсь на работе допоздна, пока охранник не начнёт ходить по этажам. Делаю вид, что у меня масса работы, а на самом деле просто мне некуда идти. Дома у меня пусто, даже телевизор я включаю только в чертову новогоднюю ночь или когда нахожу время вывести с ноутбука на экран какой-то фильм. Я даже собаку не могу завести, потому что её некому будет днем выводить. Вот и все дела. Антон перехватил руку Арсения, который отошёл к окну, все ещё разглядывая того мальчика в квартире напротив. — Нет никакой семьи, Арс, и не было, — если бы редактор помнил, когда последний раз так называл главреда, наверное, сейчас бы он не чувствовал такой растекающийся по телу боли. Попов озадаченно взглянул на коллегу, не совсем понимая, о чём он. — Но ты же стабильно уходишь тридцатого в отпуск. — Я стабильно ухожу тридцатого в запой. Шастун улыбнулся, а на лице у мужчины не сменилось ни одной эмоции. — Ты же, когда приезжал осенью, рассказывал про девушку какую-то, говорил, что родителям квартиру купил, потом объяснял мне, что отношения время от времени обостряются, и сейчас раз в месяц ездишь к ним, но мне всегда казалось, что у тебя прям, ну… — Арсений так и не смог закончить, чувствуя, как у него все ещё раскалывается голова. — Сколько раз я на твоей памяти в рубашках ходил, Арсений Сергеич? — он усмехнулся, подходя к главреду ближе. — Помимо мероприятий редко, — до Попова только сейчас дошло, к чему коллега его об этом спросил. — Раз-два в месяц. — Сопоставишь или помочь? — Нихера не понимаю, при чём тут вообще рубашки? Арсений попытался нащупать сигареты в кармане джинс, чтобы вернуться на балкон, но его остановили, снова сжимая запястья и заставляя остановиться, чтобы посмотреть в глаза. — Я надеваю костюмы, когда езжу к родителям на Беговую. — И? — Посмотри-ка на меня, — главред молча опустил взгляд на туфли редактора, затем тяжело вздохнул, заметив туго завязанный галстук на чужой шее, — осознаёшь, откуда я сегодня? — К чему ты ведёшь? Я понял, что ты от родителей, а при чём здесь рубашки, костюмы? — Попов потёр виски, отходя от Шастуна. — Прости, я не могу уже стоять. Голова продолжала трещать. Он уселся на диван, облокачиваясь спиной на мягкие подушки. — У тебя всё так же болит спина? — Антон рванул за ним, пытаясь перевести тему. — Болит, и сильнее, чем раньше. — Почему Катя тебя не запишет к врачу? — Потому что у меня уже есть вердикт, так сказать. И если я не уеду в санаторий с массажами, таблетками и всей этой ересью и не начну спать нормально, меня ждёт распространение этого пиздеца по всему шейному отделу. Шастун сел рядом, протягивая свои руки к чужим плечам. — Ты об этом хотел поговорить сегодня? — Сейчас я хочу с тобой поговорить о твоих рубашках, потом остальное, — Арсений повернулся вполоборота, глядя на то, как редактор беспардонно расположил свои пальцы на его шее. — Что ты вообще делаешь? — Ну раньше же тебе помогало. — Антон ухмыльнулся, пытаясь не вспоминать, как именно раньше помогал массаж. — Раньше ты с темы не слезал. В офисе послышался звук открывающийся двери, коробка с буклетами благополучно приземлилась где-то в районе коворкинга, а Сережа молча захлопнул дверь, не удосужившись проверить, есть ли кто-то в помещении. Редактор решил не уточнять, есть ли в столе ключи от входной двери, потому молча продолжил проходиться кончиками пальцев по мышцам между лопаток. Он тяжело выдохнул, чувствуя, как его кисть перехватывают. — Что ты конкретно хочешь знать? — У нас вопрос-ответ? — Арсений Сергеевич, пока я вспоминаю все эти линии, по которым надо массировать, чтобы не сломать вам плечо, давайте хоть блиц, я всё равно не соображу пока никаких монологов, — руку отпустили, а Антон растёр ладони, надеясь прикасаться к озябшему на морозе главреду не такими же озябшими руками. Разговаривать со своим подчиненным в таких условиях казалось более чем странной затеей, но, вспоминая всё то, что им пришлось вместе пережить, Арсений уже даже не пытался разбираться в происходящем. Он вспоминал и тот день, когда на пороге его редакции появился мальчик-третьекурсник, который пришёл, потому что «Если не вы, то кто-то другой сделает из меня театроведа», вспоминал тот день, когда ничего не смыслящий критик первый раз поехал смотреть постановку, вспоминал, как ему пришлось везти Шастуна на фестиваль кино, потому что водитель заболел. Он помнил каждый момент за последние восемь лет. А ещё он помнил, как спустя два года они перешли на «ты» так внезапно и неожиданно, когда Антон в очередной раз засиживался в редакции до утра, зная, что завтра на пары, и Арсений Сергеевич зашёл проверить, какого чёрта кто-то не выключил в коворкинге свет. После потока гневных комментариев, что мальчик убьёт своё здоровье, тот только молча кивнул и попросил посмотреть на интервью с главным режиссером молодёжного театра, у которого тогда было невозможно достать эксклюзивные комментарии. «Ты — молодец», — всё, что смог тогда бросить на воздух Попов. И Шастуну больше было не нужно. Тогда ещё молодому и неопытному получить похвалу своего наставника и знать, что материал пойдёт в печать, значило более чем много. «Поможешь вычитать?» — всё, что получилось ответить у парня, плохо соображающего в ночи, с кем он вообще разговаривает. Может, с того дня всё и изменилось. Антон опасался лишний раз «тыкать» и крайне редко, только от большой радости, где-то в коридоре вылавливал Арсения и говорил ему простое «Спасибо, без тебя ничего бы не получилось». И тогда мальчик ещё не знал, что только на нём держался главный редактор последние два года, в последний момент решив порвать своё заявление об уходе и отменив сделку о продаже редакции вместе с лейблом. Потому что те злосчастные два года назад этот человек просто вошёл в верную дверь. Арсений Антона приметил сразу. Ещё на пороге догадавшись, что из этого лопоухого чуда получится сделать настоящего профессионала. Тогда он и сделал смыслом своей жизни — сделать из него настоящего профессионала. И мальчик выдержал весь тот путь, который простелил ему Попов А.С, тот самый, который не терпит опоздания, лжи, лишних разговоров, тупых вопросов, пустых комментариев, слабых материалов и кофе с пенкой. Тот самый, чья фамилия в списках приглашенных критиков уже восемь лет назад пугала даже самых подкованных режиссеров. Тот «человек без эмоций и усталости», как его было принято называть в своих кругах. Арсений вспоминал, как Шастун зачем-то узнал у секретарши его адрес, после чего та сразу была уволена, приехал со своими эскизами для вёрстки и одной несчастной рецензией и оказался в очень ненужный момент, но в очень нужном месте. — Антон, добрый вечер, ты на время смотрел? — Арсений Сергеевич, я только покажу, пожалуйста, это очень важно. Парень переминался с ноги на ногу, держа в руках распечатанные листы с коллажами и фотографиями. Мужчина протёр глаза, обернулся и, взглянув на свою квартиру со стороны, ужаснулся: грязная посуда в раковине, пустая гостиная, неубранная спальня и открытый ноутбук с материалами, валяющийся на ковре. Другой бы человек обратил на всё это внимание и задал бы вопрос о начинающемся ремонте, но мальчик был настолько погружен в творческий процесс, что не заметил ничего того, что могло бы выдать Арсения с потрохами, разрушив его образ успешного директора большой редакции, который живет один, но зато счастливо. — По-хорошему, уволить бы тебя просто за то, что ты приехал на мою личную территорию, в моё нерабочее время, нарушив вообще все законы субординации. Попов скрестил руки на груди, облокачиваясь на косяк двери. — Я знаю, что скорее всего мне за это что-то будет, я готов даже на несколько месяцев оставить тематический отдел, пойти в новостной, мотаться с остальными корреспондентами в командировки на поездах, да что угодно, хоть работать ночью, но, пожалуйста, посмотрите, — и всё-таки не зря он приметил этого мальчика. — Ладно, ещё раз повторится — увольнение, завтра на тебе разбор писем на моей почте, потому что Настю я не оставлю за разглашение данных. — Антон хотел ещё вставить слово, но главред одним жестом попросил его замолчать. — Нет, это не твоя вина. Только она располагает моими личными данными, и их разглашение — её ответственность. — Я могу зайти? — У меня бардак. — Я живу в коммунальной квартире, меня вряд ли можно чем-то испугать. — Ты живёшь где? Попов задал этот вопрос уже вслед парню, быстро прошмыгнувшему в гостиную. И этот вечер определил всю последующую историю. Антон посреди ночи так и не уехал, продолжая обсуждать с главным редактором свои идеи. К утру он зашёл в ванную, чтобы умыться, открыл шкафчик и в поиске цитрамона заглянул в аптечку, из которой выпало бесконечное количество блистеров с таблетками разного содержания. Потом парень пошёл попить чая на кухню и обнаружил на полке за крупами и пакетиками кофе несколько пломбированных бутылок покупного дешёвого алкоголя, который применяется для определенных целей, а не просто чтобы хорошо провести вечер. И Антон знал применение этому алкоголю и знал, что будет, если запивать таблетки практически спиртом. Проснувшийся к полудню Попов вышел из спальни, привычным образом закидываясь обезболивающим. Он не ожидал увидеть знакомую фигуру на балконе, выкуривающую сигарету за сигаретой. — Вы сидите на чём-то, да? Проблемы серьёзные есть? С психикой что-то? — первое, что спросил Шастун тем утром. — И насколько много ты уже увидел? — Седативные, транквилизаторы, нейролептики, психостимуляторы, гора обезбола, таблеток прямого действия, алкоголь, спрятанный ото всех, блок сигарет вот, на балконе. — Антон знал, что уже стоял на грани увольнения, судя по глазам Арсения Сергеевича, но униматься не собирался: — Что с вами вообще происходит? Попов не знал, в какой момент сработал его спусковой крючок, но он молча пошёл на кухню, взял те два раскладных стула, которые он никогда не использовал после покупки, и принёс на балкон. В это солнечное летнее утро сил говорить не было, но и молчать больше было нельзя. Мужчина знал, что к своему тридцатнику репутация стала самой значимой частью жизни, и от этого мальчика теперь зависела вся его карьера. Рассказать — это был выбор, правильный или нет, он ещё не знал. Достав фотографию из комода в спальне, Арсений уселся на стул и протянул её Антону, надеясь, что тот выдержит то, что сейчас услышит. — Шесть лет назад, когда я проходил последипломную практику тогда ещё в книжном издательстве «ЛенИздат», родители подарили мне машину за то, что я закончил с красным. За эту практику была борьба, и мне, как парню с машиной, отдали предпочтение. — Шастун рассматривал фотографию и усиленно пытался игнорировать сходство главреда и мужчины на снимке. — У меня в голове был ветер, но и талант тоже, и вся семья боялась, что я скачусь куда-нибудь, так и не реализовавшись. Это стало их целью на мою жизнь — реализация. Мне нравилось книгоиздание, но больше я занимался критикой и творчеством, поэтому с ребятами с курса, Дмитрием и Сергеем, мы организовали внутри «ЛенИздата» своё объединение, так родилась редакция. — Вы рассказывали историю возникновения редакции, когда я только пришёл. — Антон докуривал сигарету, нервничая ещё сильнее, чем утром. — Не перебивай. — парень кивнул и поднял глаза на главреда. — Мы много работали, а я филонил и часто заезжал на всякие квартирники и тусовки. А ты понимаешь, какое это время, и что такое послеперестроечные годы, и какие вечеринки в общежитиях были. Я уже выпустился, а к знакомым заезжал всё равно. И в один такой вечер, пока ребята договаривались о собственной газете в издательстве, я сослался на простуду и сидел в общаге у знакомых. Это была не лучшая компания, я скажу тебе честно. — Шастун вспоминал своё детство, проведенное в Воронеже, до переезда в Петербург, и по коже время от времени снова бегали мурашки. — Мы орали песни, пили, и мне позвонила мама с просьбой отвезти их к бабушке на дачу, зная, что у меня был выходной на следующий день. — И ты сел за руль тогда, да? Антон быстро понял, к чему в его руках оказалась эта фотография. — Да, я сел за руль. Я был практически трезвый, и ни мама, ни папа не почувствовали запах, когда сели на заднее сидение, хоть я и предлагал кому-то сесть вперед. Они не пристегнулись, потому что то шоссе всегда было максимально безопасным. — Арсений тяжело вздохнул, закрывая лицо руками. — А дальше всё просто. Это январь, снег, заносы, я набрал скорость, а притормозить не смог, когда на встречке показалась машина. Родители — без шансов, я практически не покалечился, но потом долго восстанавливал спину. — Прости. — Я тоже хотел это сказать, но не успел. — Шастун осёкся, чувствуя, насколько большая боль всегда скрывалась за чужой улыбкой. — С тех пор реализация — главная цель, обезбол — то, на чём я хоть как-то могу жить, а нейролептики и всё остальное — возможность нормально функционировать. Выписаны врачом, я не употребляю ничего. Алкоголизм был временным явлением. На балконе повисла зудящая тишина. — Ты всё узнал, что хотел? Антон только кивнул. — Назови сумму и разойдемся. — Что? — парень ошарашенно взглянул на главного редактора, не понимая, чего тот от него добивается. — Сколько тебе нужно за молчание? — Арсений зашёл в спальню, чтобы найти кошелёк. — У меня большая часть денег не в квартире, так что сейчас много не смогу. Шастун присел на кровать, дёргая руку Попова. — Мне не нужны никакие деньги. — Ты живёшь в коммуналке, не придуривайся, — мужчина всовывал ему в ладони купюры, а тот лишь злостно от себя отталкивал. — Мне нужно, чтобы вы справились с этим. Арсений Сергеевич громко засмеялся, проходясь пальцами по своим взъерошенным волосам. — Для начала до понедельника хотя бы дожить, а тебе мозгов бы прибавить не помешало, спасатель херов. Редактор обеспокоенно заглянул в глаза мужчины, надеясь увидеть в них хоть какой-то отклик. Попов сидел тихо, изредко моргая. Он уже и не помнил, о чём его просил Антон десять минут назад. — Арсений, ты чего завис? Всё нормально? — Почему ты тогда не уехал? И Шастуна в мгновение прошибло осознанием, о чём задумался коллега. — Когда я припёрся к тебе с эскизами, да? — парень лишь молча кивнул, чувствуя, как теплые руки мягкими движениями поглаживают спину. — Не знаю, был молодым и глупым. Я в то утро долго не мог понять, почему у такого успешного человека зависимость. Потом ты рассказал ту историю, и я не мог понять, как ты просто не скатился в зависимость. А через время я почувствовал ответственность. — Ответственность за что? — За тебя, наверное. Это я сейчас понимаю, что за тебя, а тогда думаю, что я чувствовал ответственность, потому что это больше был не только твой секрет. Он стал нашим, общим, и с того момента многое изменилось, — редактор положил голову главреду на плечо, ощущая, как у того громко билось сердце. Он определенно волновался, сильнее прежнего. — Я чувствовал ответственность, потому что тогда впервые увидел тебя настоящим. — И какой я был тогда? — Взвинченный. Знаешь, когда на планёрках ты орешь на корреспондентов, вот весь спектр эмоций можно у тебя увидеть, но взвинченность — нет. Тогда у тебя было такое лицо, будто вся власть перешла в мои руки, и я за секунды решал, жить тебе или нет. — Антон ухмыльнулся, а Арсений лишь тяжело опустил голову. — Так и было, — главред прильнул щекой к голове коллеги, пропуская свои пальцы в его пшеничные волосы. — И потом было ещё не раз. — Ты чувствовал, что от меня всё зависит? — Да, поэтому мы сейчас сидим тут. Потому что в то утро в квартире я позволил тебе решать, во что дальше выльется моя жизнь. И семичасовой разговор я помню, где ты мне объяснял, почему нельзя жить с посттравматическим в одиночестве, изолируя себя от людей. Шастун только тихо дышал, чувствуя, как перебирают его кучеряшки. Попов редко отпускал себя и редко позволял себе делать что-то такое, но это теплое дыхание у шеи не позволяло поступать иначе. С этим человеком разрешалось быть собой. — Но несмотря на то, что потом пришлось пройти, я всё равно только сейчас узнал, что Новый год ты всегда празднуешь один. — А разве могло быть как-то по-другому? Ты хоть раз видел в моей квартире что-нибудь, напоминающее семейный очаг? — Я не чтобы там часто бываю. — Ты там живешь несколько дней в месяц, когда мы заканчиваем вёрстку, и приезжаешь каждую пятницу, а раньше и то чаще бывало, давай не слезай с разговора, — Арсений почувствовал, как его крепко приобняли за талию, и сам расслабился, снимая напряжение, которое накопилось за последнее время. Антон повернул голову, уперевшись носом в шею, и замолчал, вдыхая запах родного человека. — Раньше я контролировал, чтобы ты с таблетками не перемудрил. Теперь мне не нужно следить за тобой, сам почти справляешься, — и такая тёплая улыбка расползлась по лицу, слегка побледневшему от недостатка витаминов. — Я не хочу вспоминать этот период. Не хотел вспоминать лишь потому, что несколько лет назад травма после аварии начала всё больше давать о себе знать, и боли становились невыносимыми. Когда прежние дозы обезболивающих не помогали, Попов начинал поглядывать на таблетки большей дозировки, выписываемой только по рецепту, которые могли достать знакомые медики, отчего Шастуна колотило каждый раз. Он боялся, что однажды ему просто не смогут открыть дверь. А потом, получив свой дубликат ключей, он опасался, что просто не успеет вовремя приехать. Главред не хотел вспоминать, как поставил на кон всё, когда в один момент сдался и лёг на обследование, оставив на Антона всю редакцию. Не хотел прокручивать в мыслях, как пару лет назад, чувствуя, что начинает неметь рука, судорожно набирал номер своего коллеги, а не врача. Не хотел вспоминать, как боялся притронуться к любому алкогольному напитку, проклиная тот день, когда сел за руль. И не хотел рассказывать Антону, что за руль пришлось впервые сесть, чтобы отвезти его на фестиваль. — И не нужно. Оба затихли, наслаждаясь мерцанием огонёчков на шторах. На улице прекратилось ночное движение, машины перестали сигналить, и теперь даже тот мальчик спустился с подоконника. За окнами только раздавался знакомый скрежет от лопат дворников, которые после полуночи выходили убирать снег и раскалывать намёрзший лёд на тротуаре. А двое коллег сидели в обнимку в темном кабинете, наблюдали, словно дети, эти яркие вспышки света, разносящиеся по всему помещению. — Расскажешь, почему ты никогда не говорил о том, что в семье что-то не так? — Арсений слегка отстранился, чтобы заглянуть в глаза редактора. — К слову не приходилось. — А если честно? Попов молча вернулся в исходное положение, чувствуя, как теплые губы коснулись впадинки у ключицы. — Если честно, потому что тебя я вижу чаще, чем их, и я не то чтобы очень грущу по этому поводу. Просто я как был мальчиком из Воронежа, которому мамочка с папочкой обеспечили переезд в Питер, а он пошёл наперекор родителям, так и остался. По сути, для них я всё ещё тот самый «неудачник», потому что я не инженер. — Антон медленно прикасался губами к контуру плеч, даже не оставляя поцелуев, а будто бы просто согревая в этом холодном офисе своим теплом. — Сначала, когда я добился чего-то, купил им квартиру, потом себе вторую машину, они смирились с тем, что театроведение и мои старания как-то окупились, но прошло время, а статус, как они хотели, я так и не получил. — Твоё имя на таблоидах вообще ничего ни для кого не значит, да? — Я только сегодня выехал из дома под разговор отца о том, что я вот женюсь, и рано или поздно нужно будет обеспечивать семью, а долго лицом светить не получится, — редактор протянул руку главреду, ощущая, как тот сплёл пальцы. — Для них неважно, чем я здесь занимаюсь, потому что «писаниной долго зарабатывать не получится», да и до сих пор все уверены, что я у тебя на побегушках. Может, и в офисе тоже так думают. — И никто не может смириться с тем, что ты вроде как не хотел семью ближайшее время? — Арсений спросил ещё более неуверенно, чем обычно в неловких диалогах, а Антон ещё более неуверенно кивнул. — Или ты с ними это не обсуждал? Иногда два взрослых мужика, которые держали в руках огромную редакцию, превращались в детей, не умеющих связывать буквы и слоги. — Не обсуждал, да и я не самоубийца, если расскажу про то, что не собираюсь жениться. Тогда придётся рассказать, что я ещё и к начальнику не просто так езжу. — Арсений отпрянул от коллеги, поворачиваясь к нему вполоборота. — Я тебе не начальник, мы уже говорили об этом. — Ладно, но ты мне и не молодой человек. — Да, я старый. Оба посмеялись, устало откидываясь на спинку дивана. — Так, ну а с девушкой той что, которая осенью была? — Три недели счастливой интрижки для камер. — Антон повернулся набок, разглядывая родинки на лице коллеги, которые при тёплом жёлтом свете особенно выделялись. — У тебя слишком повышенный интерес к моей личной жизни. — А у тебя слишком повышенный интерес ко мне, но я же это игнорирую. Шастун демонстративно скрестил руки на груди, недоверчиво поглядывая на мужчину. — Если то, что происходит последние лет пять, можно назвать игнорированием, то да, у тебя просто талант к этому. Арсений сполз к редактору на плечо, поправляя свою растрепанную рубашку. — Не я в это первый влез. — Не я этому первый сдался. Мужчина аккуратно взял кисть коллеги и таким знакомым жестом провел пальцем от запястья до ключицы, прижимая всё ближе. И жест этот напоминал тихое признание. — Да, ты прав, я сдался. — Антон услышал в этой фразе совсем не продолжение кокетливого диалога, а какой-то печальный итог. — И после того, как отпечатаем январский выпуск, получишь ты свой статус главного редактора, так что можешь сообщить родителям, что больше никаких «побегушек». — Я им заявил, что если уйдёшь ты, то уйду и я с тобой, и что мне это место не нужно. — Тебе мозги нужны, в первую очередь, — Арсений ухмыльнулся, устало потирая лоб, — а мне надо разобраться со спиной, иначе опять всё закончится твоими дежурствами у моей квартиры. Шастун протянул Попову руку, взял плед с дивана и потянул коллегу на балкон. На улице тихо падал снег, больше не напоминая ураган или бурю, а в окнах в каждом доме, кроме гирлянд и огоньков на ёлках, не было видно ни одной горящей лампочки. Магазины закрылись, а из круглосуточных уже никто не выходил. И только в парке все ещё гуляла какая-то женщина с лабрадором, напевая песенку. Антон накинул плед Арсению Сергеевичу на плечи, второй конец подтянул к себе и устроился поближе, протягивая руку на чужую худощавую талию. — Ты всё никак не поймёшь одну простую вещь, — теперь на него смотрели внимательные светлые глаза, по цвету напоминающие те старые советские игрушки из голубого стекла, — эта редакция не имеет без тебя смысла, как и всё, что происходит в моей жизни. Я припёрся в «ЛенИздат» в самый сложный период, не надеясь вообще ни на что. Здесь ты мне помог сделать и имя, и набраться всех тех навыков, благодаря которым я существую. — Попов изучал его таким по-странному нежным взглядом, которого раньше было не разглядеть в череде проблем и постоянной беготне. Стоять вот так, со своим коллегой, и молча изучать эмоции друг друга выдалась возможность, может быть, впервые. — Я смогу временно выполнять твои обязанности, но мне не нужен статус главреда. — И как себя чувствует мечта, с которой ты пришёл ко мне? — Быть начальником начальников и одним из ведущих театроведов Питера? — Антон усмехнулся, занося руку к щеке Арсения Сергеевича. — Второе осуществилось, а первое мне уже не нужно. — Тогда что ещё нужно? Ты достиг последней точки на карьерной лестнице и отказываешься от неё, а за границу, сколько бы я тебе ни предлагал, ты не хочешь. — Ты нужен, — где-то вдали громко загудела сигнализация чей-то машины, — и каждый день был нужен после того разговора в твоей квартире, — прежде чем мужчина начал говорить, Шастун быстро переложил пальцы ближе к губам, напоминая, что если ему не дадут договорить, то будет плохо (или очень плохо) всем. — За шесть лет из восьми я достаточно успел подумать, потому что я знаю, что сейчас ты снова заставишь меня анализировать, как и всегда. — Я не буду тебя переубеждать, ты от начала и до конца знаешь, что со мной происходит, и что авария никогда не пройдёт бесследно, несмотря на то, что в это всегда хотелось верить. — Я знаю, что мы с тобой дожили до понедельника, а это уже много. Антон притянул к себе Попова, проходясь носом по его ярко выраженной скуле. — В тебе, Антон, только в тебе были и есть все те смыслы, которые я искал после того, как всё пошло под откос. Если бы не ты тогда на пороге, я бы успел подать заявление, успел бы продать все активы. Я не говорил раньше, но для себя я затеял проверку на прочность, когда взял «зелёного», но талантливого парня-третьекурсника на обучение. — Арсений взял руку Шастуна, нежно поглаживая слегка замерзшие костяшки. — Мне тридцать шесть, и я не знаю, что было бы со мной, если бы в моей жизни не появился такой, как ты. И эта неправильная фраза, не такой, как ты, а просто ты. Со своими дурацкими эскизами и сумасшедшими амбициями, которые привели тебя тогда на порог моей квартиры. Этот поцелуй, словно лёгкое касание губ, остался самым тёплым воспоминанием в уходящем году. Они привыкли спать в обнимку, привыкли просыпаться на диване вдвоём, привыкли подолгу вычитывать материалы, а потом колесить по городу на машине Антона под песни из советских кинофильмов, они привыкли будто случайно касаться пальцами и зимой заворачивать друг другу шарфы в таком странном семейном жесте. Вряд ли кто-то когда-то пытался понять, что происходило на самом деле, но та встреча на дне своей жизни, когда единственной целью казалось «дожить до понедельника», стала первой ступенькой на пути к чему-то большому, настоящему и действительно значимому. За эти шесть лет тепла и за восемь лет знакомства они целовались так искренне впервые. Так нежно и отчего-то устало, будто и не испытывая всей той ожидаемой феерии эмоций. Потому что по-другому уже быть не могло. И других друг у друга тоже уже не предполагалось. — Приедешь намазывать бутерброды маслом? — Икру надо привозить, да? — Арсений уткнулся в грудь коллеге, спрятав руки в тёплый плед. — Привози то, что на новогоднем столе представлял тот мальчик, наблюдающий за жизнью на улице. Попов тихо прошелся пальцами по щетинистой щеке редактора и приобнял его, поднимая глаза вверх, чтобы не дать волю лишним эмоциям. — А я действительно люблю тебя, представляешь? Они молча смотрели на проезжающие вдалеке машины, наблюдая, как по мрачному ночному петербургскому небу плывет светлый месяц. — Представляю. В их поцелуях не осталось юношеской страсти, не осталось и больших, наполненных ощущений, только тихие чувства, пробивающиеся изнутри и заполняющие весь морозный Петербург своим многообразием. Может быть, на Дворцовой площади даже зажглась бы ёлка, если бы два человека на этом балконе поделились бы своей энергией, которая вывела уровень наэлектризованности на максимум. И ведь странно получается, в такие моменты тебе снова пятнадцать, и ты снова начинаешь верить, что один человек на переходе действительно соприкоснется с тобой рукавами и действительно отдаст перчатки, выпавшие на мосту. Только у этого человека будет конкретное имя и те самые, родные глаза. Новый год — это всего лишь праздник, не имеющий чёткого определения или характеристики, и каждый наполняет его своими воспоминаниями и ассоциациями, и можно ли его ненавидеть «просто так»? Ненавидеть селёдку под шубой, потому что она покупная, а не домашняя, ненавидеть «Иронию судьбы», потому что ничего нового в этом сюжете не найти, ненавидеть дурацкие куранты, потому что желание вряд ли сбудется, ненавидеть традицию дарить друг другу подарки. Ненавидеть, наверное, слишком просто и злиться на эти радостные лица, несущие домой подарочные пакеты — тоже. Но праздник не виноват в том, что вместо мандаринов этой зимой мы замечаем лишь сгнившие апельсины по цене в два раза дороже. Праздник не виноват и в том, что в очередной раз приходится выбирать одиночество, на самом деле только думая, что приходится. Праздник не виноват и в том, что никто не позвонит после боя курантов с такой глупой, но родной фразой «с Новым годом, с новым счастьем». Потому что это просто дата, насыщенная традициями и обычаями, тянущимися много лет подряд, а то, чем мы наполним эту дату, — всегда будет только нашим делом. И не только для двоих людей, поднявших друг друга со дна, но и для каждого в частности куранты бьют двенадцать раз, потому что у каждого целых двенадцать желаний. Быть может, одно из них «больше никогда не ненавидеть Новый год?» Одно уже сбылось, и до понедельника получилось дожить, а значит, и до вторника получится тоже.

***

Человеку необходимо состояние влюблённости. В кого-нибудь или во что-нибудь. Всегда. Всю дорогу. Иначе неинтересно жить. Ну а мне проще всего влюбиться в тебя.