Искалеченные

      Просыпаясь, Уильям ощутил вокруг себя кольцо холодных рук.       Эрик всё ещё спал, мерно дыша — во сне он развернулся к Уильяму и обнял его.       Уильям опустил глаза.       Да, проклятье, да, я должен это признать, процедил он внутренне, мне хорошо от его касаний. Но это ничего не значит. Даже если он — первый, кто обнял меня за долгие годы, он также мой чёртов похититель.       Похититель, который разрыдался у меня на руках от пары нежных прикосновений.       Не попытайся Уильям проделать это с графом годами ранее, сейчас он, вероятно, попробовал бы задушить Эрика подушкой.       Но в книгах ведь не пишут, что жертва должна быть слабее тебя, что душить её надо долгие минуты…       Уильям сморщился, руки его, всё ещё сомкнутые на спине Эрика, сжались в кулаки.       Чёрт побери всё это. Я не должен жалеть его! Он не жалел меня, когда похищал, когда кричал за любую оплошность! Я ничего ему не должен!       Ответом ему были посыпавшиеся воспоминания. Пальцы, забинтованные ровно и крепко. День за днём, раз за разом, когда Эрик бережно подносил еду к его губам, не торопил, давал разжевать, рассказывал каждый ингредиент и его вкус. И объятия, то, как пела от них изголодавшаяся по нежности кожа Уильяма. То, как спокойно в них становилось, как хотелось зарыться глубже, спрятаться в дырявом плаще, уткнуться в смрадную, землянистую кожу.       Знаю я, знаю, знаю! Да, он был сломан! Не знаю точно, как, но по его лицу можно догадаться! Его пытали, ломали, он одинок, он не знает, как любить, и делает это, как может! Но, Боже правый, разве меня не ломали так же? Разве я умею любить? Разве я умею испытывать что-то, кроме страха за свою жизнь?!..       Чуть отстранившись, Уильям взглянул в маску Эрика, вспоминая лицо за ней.       Залитое слезами, мертвенно-бледное, с зияющей дырой вместо носа, в которой можно было разглядеть его окровавленную носовую раковину. По её краям стекали белёсые сопли. Лоб, усеянный чёрными пятнами. Тяжёлые, сморщенные веки, давившие на один глаз, оставляя его полуприкрытым, и другой — широко распахнутый в отчаянии, налитый кровью, с болезненно-жёлтой радужкой… Выступающие скулы, оборванные, обнажающие рот щёки (так вот почему Эрик никогда не ел при мне), сморщившиеся губы…       Но хуже всего была его единственная бровь — всего одна линия жидких волосков, и то, как мышцы его лба давили на переносицу, рассекали её морщиной, будто стремясь закричать — смотри же! я человек, как и ты, и могу чувствовать ту же боль! пусть я выгляжу иначе, пусть странен, пусть уродлив, я тоже человек, ну увидь же это, прошу тебя, посмотри на меня!..       На глаза Уильяма навернулись слёзы.       Да, меня тошнило от взгляда на то, где должен был быть его нос. От того, что, чтобы он не захлебнулся собственными соплями, мне нужно было тянуть туда пальцы и водить платком по его коже. Я понимаю, как мать, увидевшая это после мук деторождения, может хотеть умереть сама или убить своего ребёнка. Но, небо, это ведь всё равно ребёнок… он едва слышно всхлипнул. В театре мёртвых я был напомажен, выглажен, хорошо одет, мне тёрли лицо, чтобы не было веснушек, меня замазывали белилами, я был безупречен — и там во мне тоже не видели ребёнка, не видели человека, только развлечение… Люди, что сделали это с ним, со мной, с нами, живут припеваючи. Мой граф не горюет о потерянной игрушке. Его родители рады были избавиться от урода. А он так отчаянно хотел любви, что запер меня здесь. А я так устал от одиночества, что прижимаюсь к рукам, которые меня едва не задушили.       От его дрожи Эрик проснулся.       — Уильям, — молвил он хрипло, — Уильям, вы плачете, что случилось…       Уильям поднял на Эрика глаза. Слишком больно. Не могу молчать. Пусть делает что хочет, пусть кричит, пусть убьёт. Не могу.       — Мне просто так жаль вас, — выдохнул он, — так жаль себя. Так жаль нас обоих. Эрик, я видел ваше лицо. Простите меня, простите. Вы захлёбывались, вы давились, я не мог вас так оставить, я испугался за вас. Я видел ваше лицо.       Плечи, руки Эрика лихорадочно затряслись.       Уильям замер, уверенный, что это гнев — но вместо разъярённого крика под маской раздалось судорожное, сдавленное стенание.       Прежде чем Уильям успел опомниться, Эрик отнял руки от него, повалился на пол и отполз прочь. Он жался к ковру, продолжая скулить, и беспрестанно мотал головой.       Уильям всё же был человеком. Судорожно всхлипнув, зажмурившись, он встал и направился к нему.       Ты столько сделал со мной, мне было так плохо здесь, но — Боже, помоги, сколько в тебе боли…       Заслышав шаги Уильяма, Эрик стал бормотать сквозь скулёж:       — Не подходите ко мне, я вам отвратителен, вы меня ненавидите, астагфируллах, астагфируллах, умереть, не хочу больше, не могу, только не ненавидьте меня, я умоляю вас… Я умру лучше, чем, чем…       — Эрик, я не ненавижу вас, прошу вас, я ведь вас люблю, не надо, — Уильям обнял его плечи руками, облокотил на себя. Эрик поддался, будто восковая кукла, — ну прошу вас, тише, тише…       — Вы видели меня, вы видели, вы видели это лицо… — шептал Эрик, — Мои кости… У меня нет носа, я ничего так не хочу, как нос, чтобы закрыть этот смрадный… Этот… Этот гниющий… Я сгнил заживо… Вы…       Испытав подобное не раз, Уильям знал, что слова немногое способны сейчас сделать. Поэтому он просто остался рядом. Держал Эрика на руках, качал, баюкал, гладил, как ребёнка.       Мне нужно воспользоваться этим, мне нужно что-то с ним сделать, вынудить открыть дверь, обмануть, сейчас же, пока он не пришёл в себя, вертелась в голове мысль, планы отхода, планы атаки. Любыми мерами, любой ценой…       Не раз Уильям представлял себя совершающим убийство (ведь один раз он даже попытался). Не раз был готов на воровство. Ложь, лесть, уловки. Любые жертвы — еда, сон, силы, счастье. Что угодно, только бы попасть на волю, хотя бы со временем, но на волю.       И всё-таки он не мог. Сейчас, с этим чудовищем, с этим убийцей, обмякавшим от плача в его руках, с этим извергом, тело которого было таким худым, таким лёгким, что даже слабый Уильям мог его приподнять…       Осознание давило на сердце, на горло, толкало наружу рыдания, и они плакали вместе.       Понимает ли он вообще, что делает?.. Учил ли его хоть кто-то доброте? Тот друг, которого он навещает иногда? Понимал ли он, что делает хуже, похищая меня?       Ну почему, почему, почему ты не себелюбивый дьявол. Почему ты не хочешь, чтобы я был для тебя лишь игрушкой, почему заботишься обо мне, почему злишься от беспокойства. Как, к чёрту, я выберусь, если буду жалеть тебя?! Если привяжусь, если не смогу причинить тебе боли?!       — Н-не плачьте, — пробормотал Эрик, приподнимая голову, — вы плачете… Н-не надо, пожалуйста, всё хуже, когда вы плачете, всё разрывается, вы так много плакали в том доме, с тем мерзавцем, когда он не видел, а я видел, вы рыдали, и зажимали себе рот, чтобы никто не слышал… Я же тоже так делал, мне так плохо, когда вам плохо, я не хочу, чтобы вы плакали, не надо плакать…       И зачем ты говоришь мне такое?.. Зачем жалеешь меня так, как не жалел никто?!       Уильям склонился и спрятал лицо в спину Эрика, накрыв его своим телом. Тот, едва заметно дрожа, остался лежать на его ногах.

***

      За истериками время прошло незаметно.       Постепенно, с дрожащими пальцами, с робким, заикающимся голосом, Эрик пришёл в себя. Смог встать, ходить, налить им обоим воды. Хоть и судорожно попросил Уильяма не смотреть, приподнял перед ним маску и выпил воды.       Так прошло несколько дней. Они почти не расставались. Эрик, казалось, не давал себе даже лишний раз отводить от Уильяма глаза.       Словно боится, что я исчезну.       Лишь только Эрик перестал страдать так открыто и громко, Уильям принялся убивать своё сострадание.       Мучил, пугал, кричал на меня, запер в комнате, бросал меня тут подолгу, не давал мне часов, твердил он, злился на что угодно, заставлял лебезить, ходить на цыпочках, у него здесь негде мыться, сам не моется, он отвратителен, наверняка убил мсье Бюке, напугал весь театр, напугал Жамм, Сорелли. Убийца, изверг, думал, что помогает, похищая меня, проволок по полу, угрожал, хотел усыпить и унести против моей воли. Ну же, ну же, ну же, тряпка, растяпа, возьми себя в руки, свобода близко, а ты распустил нюни.       Пусть плачет, пусть воет, плевать, плевать, плевать, в это поверить было тяжелее всего, особенно, когда Эрик жался к его спине лицом, когда держал его руки и просто смотрел на них, гладил, так бережно, словно держал в руках драгоценность. Мне всё равно, мне всё равно. Да чёрт его побери, мне действительно всё равно!..       А потом, к величайшему удивлению Уильяма…       Эрик, казалось, был решительно настроен его добить.       Сам, без намёков, уловок — он сам спросил, робким, убитым голосом:       — Так когда вы… Хотите отправляться к графу?       Уильям так растерялся, что ответил искренне:       — Я… Я не знаю. Какой… Какой день сегодня?       — Уже почти лето, мой Уильям, — молвил Эрик, — я не говорил вам, да? Простите. Сегодня двадцать шестое мая.       Потемнело в глазах.       Два месяца я потерял здесь. Два месяца, вырванных из жизни.       Всё, всё, никакой жалости. Давай, Уильям. Любыми мерами, чёрт их всех возьми. Любой ценой, провались оно всё пропадом.       — Летом граф не любит заниматься оперой, — Уильям пробормотал, изображая неохотность, — быть может, вы знаете? Он уезжает на восток Франции, в Анси, с семьёй. У них там на горе Торнет поместье… Если мы его не застанем, оперу не получится поставить. Придётся ждать. Я хочу быть с вами, на земле, подобно настоящим людям. Я не хочу больше ждать, пока начнутся наши жизни. Мы заслуживаем признания. Вы его заслуживаете.       — Я… Я согласен, — голос Эрика дрогнул, — Как… Как вы собираетесь его убедить?       — Подбросьте меня в дом. Просто доставьте туда и оставьте лежать. Для пущего эффекта можете оставить на пороге, — Уильям взглянул на свои ногти, пощупал бороду, — да, я произведу впечатление.       — И что же дальше?       Уильям пинал свою память, размышляя, пока не придумал и не выпалил:       — Двадцать первое июня — Праздник музыки. Наш театр празднует его балом-маскарадом. Вы придёте, наведёте шуму… Ведь сможете вы за это время закончить либретто? Добавить песни, наши с вами песни?       — Смогу, — сказал Эрик решительно, — не сомневайтесь.       — Отлично. Приходите… О, вы знаете, как появиться эффектно. Пусть никто никогда не забудет ваш вид, — Уильям взглянул в глазницы маски со всем восхищением влюблённого, — ведь вы прекрасны, Эрик. Ваш силуэт, развивающийся плащ. Ваши волосы… Вы не понимаете, какой трепет способны вызвать.       Эрик опустил голову.       — Я… Я постараюсь, — пообещал он, — я постараюсь, клянусь.       — Сосредоточьтесь на опере, Эрик, — Уильям положил руку на его затылок (Эрик уже перестал носить при нём цилиндр) и принялся гладить, — это — дело наших жизней, всё то, к чему судьба толкала нас, всё, ради чего мы столько страдали. Чтобы соединиться — две проклятые, истерзанные души. Я верю в вас.       — Как я могу писать, если вас не будет рядом? — голос Эрика задрожал, — Как мне оставить вас в руках этого… Этого подонка? Думаете, он не примется за своё? Не начнёт вас пытать?       — Я пригрожу ему вашим присутствием, — заверил Уильям, — поверьте, он трус. Я уверен, что вы уже заметили это. Он неспособен на любовь, где придётся стараться, обнажить свою душу, дорожить кем-то больше себя самого. Он спит с двумя дюжинами охранников, бродящих по дому, вокруг дома. Я расскажу ему такое… О заполненном скелетами подвале, о зловещих глазах, о вашей силе и уме, о ядах, что вы способны сделать. Поверьте мне, он будет послушен, как сломанная лошадь.       — …я боюсь, — Эрик забормотал отчаянно, — я боюсь, мне страшно, Уильям. Вы уйдёте, на солнце, где я не могу быть с вами, вокруг будет столько людей, людей с лицами, чистыми глазами, ведь в оперном театре вас все так любят, так чтят, я видел, как танцовщицы ходят вокруг вас, как вам треплет щеку гардеробщица, как кивает уборщик, зачем я вам там, если вам везде рады, если вы так добры, что очаровываете всех…       — Эрик, мой милый, — Уильям горько усмехнулся редкой минуте искренности, — не меня там чтят. Не меня там любят. Я там — такой же притворщик, как в поместье. Я мил со всеми, не говорю ничего дурного, никогда не проявляю гнева, боли, потому что иначе никто бы не посмотрел на меня дважды. Вы же, — и снова игра, — вы же видели изнанку моей души. Мою слабость. Знаете самый страшный секрет моего прошлого… Что сможет мне заменить вас? Вас, ставшего мне самой жизнью?       — Уильям, когда-нибудь моё сердце не выдержит ваших слов и разобьётся, — прошептал Эрик, — я верю вам. Хорошо. Я верю вам… Верю в вас больше, чем в любое божество…       Они помолчали.       — Вы уснёте сегодня ночью, — сказал Эрик наконец, — последняя ваша ночь в моих объятиях, пока не будет сыграна опера. И проснётесь вы уже в особняке графа. Я обещаю, что вы будете в безопасности. Я брошу все силы на музыку, на либретто, но и вас не оставлю. Лишь позовите — и все, кто хоть пальцем вас тронут, погибнут.       До сих пор не хочет, чтобы я видел выход. Осмотрительный, хитрый дьявол.       Уильям едва уснул.       Он уже знал, что сделает в особняке. Знал, как расставить двойную ловушку, как заманить обоих его чудовищ в неё и как дать ей захлопнуться.       Лишь бы, будучи приманкой, не погибнуть вместе с ними.

***

      Уильям не сразу понял, что проснулся. Воздух, которым он дышал, пах едой, мылом, знакомыми терпкими духами. Диван под ним был мягким, чистым, как и одеяло на его плечах.       Он вскочил и огляделся.       Гостевая. Одна из гостевых комнат графского дома. Диван, статуэтка на полке, книги, и окно — приоткрытое, с видом на сад, на розовое утреннее небо.       Уильям ринулся к окну, рывком открыл его настеж, высунулся из него почти наполовину и вдохнул полной грудью.       Воздух. Настоящий, свежий воздух. И сад, цветы, деревья, аллеи. Небо — Уильям словно никогда раньше не замечал его, не замечал, насколько оно безгранично, не замечал, как медленно плывут облака.       По оконной раме ползла божья коровка. Всхлипнув, Уильям подставил ей свой дрожащий палец, и дал насекомому проползти по ладони.       Выбрался, выбрался. Я всё-таки выбрался.       Божья коровка расправила крылья и была унесена порывом сквозняка.       Я это сделал. Я обвёл его вокруг пальца. Я добился того, что он сам отпустил меня.       — Кто вы и как здесь оказались?       Уильям резко обернулся. В дверном проёме стоял охранник с протянутой вперёд дубинкой.       — Отвечайте, пока я вас не вышвырнул, — сказал он угрюмо.       — Жак… — пробормотал Уильям, — Ты что, меня не узнаёшь?       — С бродягами и попрошайками не вожусь. Будете отвечать и уйдёте по-хорошему, или мне спустить вас по лестнице? Кто вы?       — Кто я?       Уильям ступил вперёд, насмешливо оскалив зубы.       — Я тот, кто знает, что ты, как ребёнок, воруешь при ночном обходе с кухни сахар, уже пять лет, — молвил он елейно, — я знаю, что ты храпишь, засыпая в одной из гостевых, и что твой приятель Силестин будит тебя. Ты любишь воровать графов арманьяк, это твой любимый напиток, и твоя мечта — быть замеченным кем-то из семьи де Даммартенов, а особенно младшей сестрой Армана. Так что, Жак Турнье? Узнаёшь меня?       — Густавссон… — задохнулся Жак, — Что за… Как ты здесь оказался?       — Хоть бы спросил, в порядке ли я.       — Так ведь чёрту понятно, что не в порядке…       — Где граф?       Жак замялся.       — …я не знаю, как он примет то, что ты вернулся. Да ещё в таком виде.       Уильям замер:       — Поясни.       — Граф… Граф-то дома, только он… Не один.       В глазах Уильяма потемнело.       Не может быть, медленно, ошарашенно текли мысли в его голове, пока он шёл по коридору к графской спальне. два месяца прошло. Кажется, даже меньше. Это же невозможно — только в книгах бывают подобные люди, люди, в которых нет ничего человеческого… Если это действительно так, то это почти смешно…       — Уильям, он же взбесится, — нервно твердил Жак, пытаясь преградить ему путь, — давай тебя спрячем пока, приведём тебя в божеский вид, а потом…       — Я хочу это увидеть, — Уильям мрачно поднял на него глаза, — к тебе у меня только один вопрос. Это он давно?       — …недели три, — неохотно признался охранник.       Уильям горько расхохотался, обходя Жака:       — Расслабься. Я просто хочу это вид…       Обойдя угол, он замер.       В коридоре, напротив двери комнаты графа, стояла Сорелли Дюпон. Её пучок был обёрнут жемчужной нитью, а на плечах лежал знакомый Уильяму до боли, пропахший терпкими духами багряный пиджак.