Искалеченные

      Прошло несколько секунд, полные присматривания, выводов и изумления.       — Уильям, что с тобой случилось? — выдохнула Сорелли.       Уильям печально улыбнулся. Хотя бы она меня узнала. Но всё омрачал проклятый багровый пиджак.       — Сорелли, я ведь предупреждал тебя, — сказал Уильям тихо, — я ведь говорил. Почему из всех вельмож Парижа тебе попался самый отвратительный? Прошу тебя, скажи, что он не обещал жениться на тебе.       — Уильям, я не понимаю, о чём ты, и, судя по твоему виду, ты вполне можешь сейчас бредить, — Сорелли подступила к нему и взяла его за плечи, оглядывая, — ты выглядишь так, будто бродяжничал всё это время. Почему ты уволился из оперы? Куда ты уехал? Что с тобой было?!       — Возможно, я и правда брежу, потому что не помню своего увольнения.       — Ах, конечно — заявление твоим почерком, с твоей подписью, написал не ты? — Сорелли осторожно встряхнула его, — не переводи тему!       — Сорелли, что происходит?       Граф де Даммартен гремел шагами по коридору, подходя к ним. Властно взяв Сорелли за плечи, он оттянул её от Уильяма, и гневно воззрился на Жака:       — С каких пор я плачу тебе, чтобы ты впускал грязное отребье в мой дом? Откуда это здесь?       Уильям впился в Даммартена взглядом. Сорелли оттолкнула его руку, возмутившись:       — Арман, ты вышел из ума? Это же Уильям!       — Уильям?..       Граф, подозрительно сузив глаза, осмотрел Уильяма с головы до пят: его изношенный костюм, потемневшую от грязи кожу, отросшие ногти, неряшливую бороду, слипшиеся волосы. Что-то отчаянное, раненое, недобитое проснулось в Уильяме надеждой — смотрело в недоверчивые глаза, умоляло: вспомни меня, ты не мог так быстро, так просто забыть меня, вспомни, увидь же, узнай же…       И, по тому, как презрительно скривились губы Армана де Даммартена, по его неверящему сощуру Уильям понял — с тем же успехом он мог умолять камень.       — Четырнадцать лет, — сказал Уильям глухо, — ты смотрел на меня, прикасался ко мне. Каждый проклятый день. Ты завтракал, иногда обедал, ужинал со мной. Ты говорил со мной о своих делах. Говорил, что твоя младшая сестра научилась играть на фортепиано, и показывал её фотокарточку. Показывал мне свои документы. И говорил… — Уильям схватил ртом воздух и покачнулся, но, сжав кулаки, разразился криком, — Ты говорил! Иногда, мимолётом, но ты говорил, что любишь меня! Ты называл меня хорошим, славным мальчиком! Ты уже четыре года каждую ночь спишь со мной бок о бок! И… И даже не перед тем, как меня похитили, нет, ты даже не дождался- Сорелли, — он измученно посмотрел на напуганную, растерянную девушку, — Сорелли… Ведь в тот день, когда мсье Бюке нашли мёртвым, в тот день — ты же из-за него опоздала тогда, да?       — Жак, уйди, — приказал граф. Лицо его было подчёркнуто бесстрастным, рука на плечах Сорелли не двигалась.       — Ты хотела от него помощи, — глухо продолжил Уильям, — ждала, что он что-то увидит в тебе… Он льстил тебе, правда? Увидел что-то, чем ты гордилась, и напомнил тебе об этом? Сказал, что ты усердная танцовщица? Что ты долго билась за своё место? Не так ли было?       Глаза Сорелли расширились.       — Конечно же, так и было… А он тебя водил в парк Монсо? — Уильям сжал зубы, — На поляну… Он сказал тебе, где встать, и спросил — узнаёшь вид? А потом сказал, что именно здесь Клод Моне лет… Кажется, пять назад, написал одну из своих лучших картин?       — Жак, прекрати глазеть и пошёл отсюда к чёрту! — рявкнул Арман; Уильям встрепенулся, замер, уставился на него, как заяц — на выстрелившее ружьё, — Если хоть слово изойдёт от тебя о том, что ты сейчас услышал, ты света белого не взвидишь.       — Есть, Ваше Сиятельство, — Жак стремительно ушёл по коридору.       Отпустив Сорелли, граф потянулся к Уильяму, схватил его за плечо и потащил по коридору, к своей спальне.       — Сорелли, мы обсудим то, что было здесь, позже, — сказал он чуть более сдержанно, не оглядываясь, — прошу тебя, как и Жака, об этом молчать.       — Я бы хотела остаться, — Сорелли упорно последовала за ними, — Уильям — мой друг, и…       — Ты забываешься, — прорычал Даммартен, оборачиваясь и впиваясь в девушку взглядом, — ты забыла, в чьём ты доме, в чьём театре ты работаешь, из чьих денег платят твоё жалование. Ты хочешь, чтобы я напомнил тебе? Ты хочешь, чтобы о тебе и твоём друге… — он встряхнул Уильяма, — Пошли отвратительные слухи? Хочешь танцевать по кабакам за медный грош, пока не состаришься?       Сорелли оцепенела. Уильям почти видел, как угрозы графа опутывают её, сковывают; стирают любовь, гордость, доброту — всё, что могло руководить ей, кроме страха.       Ведь я предупреждал тебя…       Дрожащими руками Сорелли сняла пиджак с плеч и протянула графу:       — Простите. Я лишь хотела отдать вам вашу вещь, — сказала она подавленно.       Граф невозмутимо принял пиджак:       — Благодарю. Обещаю, мы обсудим всё позже. Направляйся к входу, дворецкий приготовит тебе коляску.       — Прошу вас, позаботьтесь о Уильяме…       Даммартен свирепо оскалил зубы:       — Это уже не твоё дело, — сжав плечо Уильяма сильнее, он мерно вдохнул и добавил, спокойнее, — кабаки, мадемуазель Дюпон. Помните о них, как о гневе Божьем. Прощайте же.       С этими словами он открыл дверь и втолкнул Уильяма внутрь.       Уильям уставился вниз, ожидая, пока Арман заговорит.       Но слов гнева, упрёков, обвинений не последовало. Вместо этого граф снова схватил Уильяма за плечи. Тот сжался, зажмурившись, готовясь принять удар, но граф только привлёк его к себе и заключил в объятия.       Глаза Уильяма расширились. Та часть его, что молила Даммартена его узнать — измордованная, недобитая, — взвыла, как голодный младенец.       — Проклятое, жестокое, глупое ты дитя, — сказал граф глухо, — я думал, что никогда больше тебя не увижу. Я думал, ты погиб. Я из-за тебя лишился трёх охранников, уволил их…       Уильям затрясся.       Не надо, не ломайся, ты выдержишь, он не по-настоящему, он притворяется, он…       Со сдавленным, бесслёзным всхлипом, Уильям намертво прижался к плечу графа и зажмурился.       — Ну что же ты, перестань, чш-ш, — граф потрепал его волосы, погладил по затылку, — всё хорошо теперь. Всё хорошо. Ты в безопасности. Ты вернулся домой. Всё в порядке. Я так счастлив, что ты вернулся…       Сквозь волну сухого плача, пытаясь сопротивляться успокаивающему воркованию Даммартена, Уильям отчаянно собирал мысли.       Велика вероятность, что Эрик подслушивает… он чуть поднял голову, и, усилием сосредоточив взгляд, оглядел комнату. Тут разве что занавеска…Особенно среди бела дня, с его манерой одеваться в этот громоздкий плащ, скрыться ему будет тяжело…       — М-мой граф, — выдавил Уильям.       — Да, душа моя? Да, что?..       Уильям обвил руками его шею и тщательно спрятал своё лицо, положив предплечья одно поверх другого. Ещё раз окинув комнату взглядом, он, едва двигая губами, медленно, отчётливо выдохнул:       — Он… Может быть здесь. Подслушивать. Ничего не могу сказать.       Граф ничем не подал виду, что услышал, только сжал Уильяма крепче. Затем он отступил, и, погладив плечо Уильяма, взял с кресла плед.       — Знаешь, что тебе нужно, Уильям? — сказал он, оборачивая плед вокруг плечей своего воспитанника, — Помимо бритвы, и, скажу прямо, хорошей, долгой ванны. Тебе было бы хорошо выпить вина. Пойдём в погреб, — он взял с тумбочки светильник.       Уильям вздрогнул. Его горло сдавило, руки судорожно задёргались.       — Н-не под землю, — выдавил он, — пожалуйста, не под землю. Я не пойду под землю…       — Всё будет хорошо, — Даммартен гладил его по голове, уводя по коридору, — ты выпьешь вина, тебе станет легче, вино согревает.       Вино не согревает. От вина горит горло. Тошнит. Мутит голову.       Уильям спотыкался. На ступенях граф почти нёс его, облокотил на себя — и не жаловался, какой Уильям тяжёлый, не спрашивал постоянно, может ли он идти сам.       Винный погреб был в саду, окружённый живой изгородью. Открыв тяжёлый засов, Арман тщательно осмотрелся, и осторожно, почти бережно подтолкнул Уильяма вперёд:       — Давай, хороший мой, хороший, милый мальчик. Спускайся. Осторожно, здесь темно.       Холодно, затхло. Уильям зажмурился, задерживал дыхание, только бы не чувствовать снова запах поздемелья. Во время спуска едва не упал, но жилистые, ненавистные, тёплые руки его поймали и повели дальше.       В винном погребе Даммартен поставил светильник на стол. Уильям помнил этот стол, с резьбой, изображающей драконов — когда они пробовали вино, Даммартен всегда ему говорил не упираться в столешницу локтями.       — Здесь никто не подслушает, разве что твой похититель — крот, и за минуты выроет проход вниз, или невидимка и пришёл следом за нами. Расскажи же мне, что случилось, — Арман оттянул стул от стола и похлопал по спинке, — присаживайся. Дыши. Я налью тебе.       — Не… Наливай, — выдавил Уильям, — не надо, пожалуйста. Меня стошнит.       — Хорошо.       Когда он в последний раз так слушал меня… Слушал, когда я отказывался…       Уильям осторожно поднял взгляд и всмотрелся в Армана. От того, что он увидел, хотелось зарыдать. Встревоженный, но собранный, заботливый взгляд. Руки графа лежали на спинке стула, будто он закрывал Уильяма от всех угроз, что были вокруг.       Как настоящий отец…       Уильям вспомнил свой план. Неидеальный — много непродуманного, многое зависело от удачи… Но он был хорош тем, что непременно включал смерть их обоих. И Эрика, и графа Армана де Даммартена. И последующую свободу.       Ведь часто говорят — что имеем, не храним, потерявши, плачем… Ведь бывает такое, что статуэтку на каминной полке не ценишь, пока она не разобьётся…       Он сцепил зубы.       Ну что, мой возлюбленный граф. Давайте — последняя игра, последняя проверка на вшивость. В последний раз — покажи мне, кто ты.       С тяжёлым вздохом, дрожа, он снял маску. Упёрся локтями в колени и тяжело вздохнул.       — Арман, — молвил Уильям, — нам нужно бежать.       — Куда и от чего?       Уильям даже не попытался унять дрожь в пальцах.       — Куда угодно. От человека, без памяти влюблённого в меня, — он поднял на Даммартена глаза, — из-за этого он меня похитил и держал у себя. Я смог его одурачить и выйти на свободу, но я у него в кабале. Без твоей помощи мне не выбраться. Он не остановится ни перед чем. Арман. Прошу тебя. Давай уедем. Помоги мне.       Первый, и, клянусь адом, последний раз.       Нежеланная, отвратительная надежда натянулась, как струна, пока Уильям вматривался в глаза графа. Искал там что-то — как ночью дикий человек ищет черты своих собратьев в очертаниях ветвей, надеясь, что его не бросили.       — Уильям, у меня же семья, — мягко упрекнул граф, — моя мать едва стоит на ногах. Отец в могиле, сестре всего двадцать три. Кто присмотрит за ними? Я не могу сорваться и бросить их, — он облокотился рукой на столешницу, — так значит, он влюблён в тебя. Хорошо. Что тогда делает его опасным? Что ты о нём узнал?       Глаза Армана горели азартом — как когда он готовился загнать волка на охоте.       Он не смотрел на Уильяма — смотрел на винные бочки, невидяще, погружённый в раздумия. Да и Уильям привычно закрыл лицо — на миг опустив маску, он надел её снова, и знал, что уже не снимет.       Боль билась в груди, как открытая рана.       Ну что же, Ваше Сиятельство. Ваша подпись на смертном приговоре принята. Прощайте.       — Уильям, ты слышишь? Что тебе удалось узнать?       Уильям отвернулся. Глубоко вдохнул:       — Он изобретатель. Живёт под землёй.       Граф кивнул:       — Продолжай.

***

      — Ты дрянь, — граф усмехнулся и зарылся лицом в волосы Уильяма, — ты прекрасная, восхитительная, жестокая дрянь. Я не знаю, кто, кроме тебя, смог бы обвести этого зверя вокруг пальца.       Уильям пусто усмехнулся:       — Всё благодаря твоему воспитанию.       — Ты говорил, что у тебя есть план. Расскажи его мне, Уильям. Я никогда не ждал от тебя подобного. Ты был в желудке чудовища и заставил его себя выплюнуть. Нет, не выплюнуть — бережно выпустить изо рта. Что ты придумал?       Восторг в глазах Армана. Так он смотрел на своих товарищей, когда, — Уильям запомнил это на всю жизнь, — когда выбирал себе мальчика в театре мёртвых, четырнадцать лет назад.       — Его опера. «Дон Жуан». Ты помнишь?       — Как такое забыть. Не знаю, каким чудом тебя не стошнило. Нет, скажи мне, у него действительно просто дыра вместо носа? Ты видел его кости?       Уильям сморщился:       — Арман, сосредоточься. Его опера. В конце Дон Жуан оказывается в одиночестве. Всё завершается на длинной, заунывной арии. Там играет только гайчак…       — Прошу прощения?       — Персидский инструмент. И она вся о том, как в мире Дон Жуана не осталось никого. Как с годами молчания он постепенно забывает слова и как гаснет его жизнь. Я сказал ему, — Уильям уставился в стену, — что не хочу, чтобы всё закончилось так. Я предложил его опере себя. На… — он облизнул губы, судорожно размышляя, — Где-то ближе к концу июня он доставит в театр законченную оперу с либретто. И потребует её поставить.       — И?       — На её премьере он будет в зале. Он хочет убить тебя, как своего главного соперника. Ты будешь в пятой ложе, с пистолетом, окружённый охраной. Он попытается напасть, и его изрешетят пулями.       — А как быть с его сонным газом?       — Он его не использует. Он убеждён, что ты там будешь один. Он использует удавку — хочет свесить тебя с балконной перегородки ложи и скрыться. Это сделает его оперу незабываемой.       — Ты предлагаешь мне подвергнуть себя риску.       Уильям вскинул глаза на графа и вцепился в его тщеславие.       — Это подвальный хиляк в маске, с костлявыми пальцами и гниющей кожей. Ты с ним не справишься? У него будет лассо, у тебя — пистолет. Подумай сам.       — Уильям, — граф хищно усмехнулся, — Бог мой, Уильям. Ты восхитителен. Я знал, что потратил все эти годы не зря. Ты достоин того, чтобы править оперным театром вместе со мной.       Он наклонился вперёд.       Как ребёнок, готовящийся принять ложку отвратительной каши, Уильям собрался с силами. Горло его сжалось, губы напряглись. Не первый поцелуй, не последний. Ещё немного.       Но Даммартен лишь потрепал его по щеке и брезгливо заправил сальной локон за ухо.       — Но тебе пока действительно пора помыться, — он постарался улыбнуться, но не смог спрятать презрительного изгиба губ, — боюсь, директора театра не оценят.

***

      Уильям не вылез из ванны, пока кожа на его пальцах не сморщилась, и израсходовал неприличное количество мыла. Он не успокоился, пока на полотенце не перестали оставаться катышки с его кожи.       Выйдя из ванны и укутавшись в халат, он замер.       Большое зеркало, почти в половину стены, было совсем рядом. Только обернуться — и он увидит себя.       В доме Эрика не было зеркал. Ни одного. Уильям хотел попросить о нём, но боялся услышать обвинения в тщеславии, вызвать очередную вспышку гнева.       Прежде чем повернуться, Уильям ощупал руками своё тело.       Его тело всегда было инструментом. Лёгкие позволяли петь и заслуживать хоть какую-то свободу, хоть ненадолго. Остальное было залогом его положения — в театре мёртвых, в доме графа. Люди принимали его, он нравился им, но Уильям остро осознавал, что, окажись он неряшлив, повей от него вонью — и от их симпатии не останется ни следа. И Уильяму не нужно было видеть себя в доме Эрика, чтобы понимать, насколько без ухода он стал отвратителен.       Прикосновения Эрика пробежались воспоминаниями по его коже. Прикосновения, не зависящие от чистоты, запаха или приятного вида. Пробежались, проникли к сердцу, сжали его тоской.       Хватит.       Уильям зажмурился. Эрик, по крайней мере то, что было между ними раньше — в прошлом. Он теперь среди людей и нет причины не желать смотреть на себя.       Сжав кулаки, Уильям повернулся и уставился в зеркало.       От увиденного он оцепенел, а затем неверяще снова ощупал себя — лицо, шею, плечи.       Ведь я ел там, неплохую, нормальную еду — ведь я ел, почему же…       Театр мёртвых не оставил его тело мягким или налитым силой, но за годы у графского стола Уильям набрал вес и выглядел, как здоровый, пусть и плохо сложенный, но здоровый молодой человек. А теперь?! В страхе он дотронулся до своих костлявых пальцев, кистей рук, выступивших скул.       Борода его была запутанна, торчала в разные стороны. Зубы пожелтели. Волосы висели на голове, словно лохмотья.       Что он со мной сделал…       В панике, судорожно, Уильям схватил ножницы и бритву.       Срезав ногти ног и рук — торопясь, будто ножницы вот-вот отберут, — он принялся за свою бороду и обрезал её до щетины. Стало легче, когда он вновь увидел своё лицо — узкую челюсть, выдающийся вперёд подбородок.       Поспешно отбросив ножницы, Уильям схватился за бритву, вспенил лицо, и, вынудив себя не спешить, медленно, тщательно сбрил каждый волосок.       Высушив и расчесав волосы, он осмелился взглянуть на себя и выдохнул от облегчения. Кожа лица, отвыкшая от воздуха за покровом волос, ныла, пришлось затереть пару мелких порезов от бритвы — и всё же на него смотрел уже прежний Уильям. Пусть поостревший чертами, пусть его губы потрескались, пусть его волосы потеряли блеск и торчали соломой — с этим можно было работать.       Таким он не побоялся предстать перед директорами.       Получив от Армана известие, что директора уже в пути, Уильям кивнул. Стоило графу выйти, он тихо позвал:       — Эрик? Эрик, мой милый, вы здесь?       Уильям вглядывался в каждый сантиметр комнаты. Нигде. Никого. Ни одного места, где человек размеров Эрика мог бы спрятаться.       Двигась выверенно, медленно, с притворным спокойствием, Уильям записал что-то на небольшом куске бумаги, и, дав чернилам высохнуть, скомкал лист и спрятал в рукаве.

***

      Шаги трёх мужчин глухо ударялись о ведущие в винный погреб ступени.       — Ваше Сиятельство, при всём уважении, вы вызвали нас в неурочный час. Да ещё и не по делу.       — Час вполне урочный.       — Вечер пятницы!       — Мсье Полиньи, ваша жена давно выздоровела. Вам нечего спешить домой. А вы, мсье Дебьенн, холостяк.       Слушая их приближающийся разговор, Уильям мерно постукивал по столешнице пальцами.       Даммартен вошёл первым и размахом руки указал на него:       — Прошу любезно встретить виновника торжества!       Ошеломлённые мсье Дебьенн и Полиньи уставились на Уильяма, как на воскресшего из мёртвых.       — Почему вы уволились, — смог выдавить наконец мсье Дебьенн, — вы просто уволились и исчезли. Его Сиятельство сказал, что вы сбежали. Где вы были?       — Что с вами было? — тихо спросил мсье Полиньи, осматривая Уильяма с головы до ног, — Вы будто побывали в тюрьме.       Слушая их, Уильям переводил глаза то на одного, то на другого, принимая решение. После этих слов взгляд его замкнулся на мсье Полиньи.       Да. Ты — лучший вариант.       Краем глаза он увидел, как граф подступает к нему сбоку, готовясь положить руку на его плечи, и поспешил заговорить:       — Я был в плену у Призрака оперы и разработал план его ареста или смерти.       — Мы очень усердно думали над этим планом, — Даммартен притянул его к себе, — а я усердно думал над тем, что делать с теми тысячами франков, которые вы таскали из кармана моей семьи.       — Ваше Сиятельство… — покраснел мсье Дебьенн.       — Полно, полно. Поймите, я ведь тоже деловой человек. Я могу понять жажду наживы. Могу понять неэтические поступки в её целях. Поверьте — более, чем вы можете себе представить. Если бы вы просто воровали их и делили между собой, я бы полностью это понял. Но, — граф покачал головой, — но, друзья мои, отдавать эти деньги какому-то отщепенцу из подземелья… Вы видите Уильяма?       Даммартен взял Уильяма за подбородок и чуть потянул его лицо вперёд:       — Сейчас он приведён в божеский вид, но видели бы вы, каким он вернулся ко мне, — он погладил Уильяма по волосам, — вы правы, мсье Полиньи, он действительно будто сидел в тюрьме. И какое же он преступление совершил? Он просто этому отщепенцу приглянулся. И вы кормили человека, сделавшего это с ним, как змею за пазухой. Поэтому в ваших же интересах помочь нам уничтожить его — любыми мерами. Я даю вам этот шанс исключительно из-за уважения к вашему вкладу в искусство театра.       Директора переглянулись. Мсье Дебьенн решился заговорить первым:       — Мы не подведём вас, Ваше Сиятельство.       — Уж постарайтесь. Итак…       Уильям не знал, быть ли ему благодарным за то, что Арман взял на себя объяснение плана, или злиться на это. Всё же его граф был деловым человеком — не упустил ни одной детали, и, за время, которое Уильям потратил на ванну, он даже откопал где-то план театра. С азартом он разложил его на столе и чертил на нём карандашом.       Даже передвижение охранников продумал, даже то, как смешать их с толпой, думал Уильям, наблюдая, всё-таки в какой-то мере мне с ним повезло.       — Уильяму непременно нужно быть на сцене, в качестве отвлекающего манёвра, чтобы Призраку было чем упиваться и чем торжествовать, — сказал граф, — но я уверен, что он, бедняга, потерял голос за два месяца заключения. Кого ты там играешь, напомни мне?       — Сына командора, — отозвался Уильям, — Дон Жуан похищает меня в… Где-то в третьем акте. Опера у него получилась сумбурная в плане сюжета, не могу сказать точно.       — У командора ведь всегда была дочь, — нахмурился мсье Дебьенн, — вы предлагаете то, что я думаю?       Уильям и граф одновременно уставились на него. Мсье Дебьенн развёл руками:       — Просто я не знаю, во что скатится репутация оперного театра после этого. Там хотя бы нет поцелуев или чего-то… Откровенного?       — Он, кажется, планировал клясться мне вечно быть рядом. А, и в конце мы обсуждали, что вместе прыгнем в ад, но я не знаю, как он решит закончить оперу, — Уильям холодно поднял брови и нарочито женственно стал накручивать локон своих волос на палец, — как вы видите, чистейшая мужская преданность. Товарищество высшего уровня.       Арман рассмеялся. Мсье Полиньи раздражённо вздохнул:       — Я вас всех очень сильно прошу. У нас в день этой постановки произойдёт поимка опасного преступника, причём в самой приметной ложе театра. Какие-то там клятвы в вечной любви померкнут на фоне этого.       — После «Гамлета» к нам все критики приставали о сцене смерти Гамлета. Я говорил режиссёру, что было глупо в этот момент класть Гамлета на руки Горацио, никто не поймёт, — проворчал мсье Дебьенн.       — Не мы первые, не мы последние.       Граф рассмеялся снова:       — Господа, сосредоточьтесь. Поверьте, мсье Дебьенн, далеко не всех так занимают чужие любовные связи, как вас. Итак, мы все согласны, что брать этого Призрака живьём нет смысла?       Всеобщий кивок.       — Прекрасно. Тогда, когда он проникнет в ложу…       Арман де Даммартен принялся рассказывать план атаки.       Уильям наблюдал за ним, едва слышно постукивая пальцами по столешнице.       Всё так и будет, думал он. Его изрешетят пулями и оставят истекать кровью на ковре. А, может, и не оставят. Может, он передумает использовать только удавку. Может, насторожится, и пустит в пятую ложу сонный газ. Главное, мой умный граф, не догадайся об этом.       Так или иначе, один из вас выйдет победителем этой схватки и триумфально предстанет перед толпой. А потом…       Прощаясь, они все обменялись рукопожатиями, и Уильям с большим значением посмотрел мсье Полиньи в глаза. Тот чуть замер, почувствовав скольжение сложенного листа бумаги под рукавом, но благоразумно промолчал.       Уильям вместе с графом удалился в особняк. Уже стемнело. Арман был в прекрасном расположении духа, и был щедр на ужине — позволил Уильяму заказать повару какое угодно блюдо.       А потом, думал Уильям за едой, потом победитель, кем бы он ни был, поймёт, что его победу отобрали. Что тот, кого он по-своему, извращённо, но любил, никогда не был на его стороне. Что капкан захлопнулся на его добыче, но приманка оказалась липкой и захватила охотника.       Мсье Полиньи достал записку из рукава только в коляске, на пути домой. Осторожно расправил её и прочёл ровный, прямой почерк Уильяма.       В этот же момент в особняке Уильям улыбался графу, привычно изображая влюблённость.       На записке было сказано:       Если моя жизнь хоть что-то значит для вас, заклинаю — раздобудьте мне пистолет. Я не могу попросить об этом графа. Граф де Даммартен — не тот, кем вы его считаете, по крайней мере в отношении меня. Поверьте мне в одном, молю вас — если в день схватки с Призраком я буду безоружен, мне конец.       Я никто для вас, лишь ваш подчинённый, но и я — человек. Во мне есть надежда, печаль и любовь, и я хочу жить. Вы в праве отказаться — если готовы этим меня убить.       Умоляю вас, директор. Достаньте мне пистолет.       Через неколько часов граф де Даммартен уже спал. Он лежал лицом к лицу с Уильямом, лениво бросив свою руку тому на плечо, а Уильям наблюдал за его сном.       Опустив взгляд на его грудь, Уильям представил, как её пронзает пуля.       Спасибо, мой милый граф. Спасибо, что на той охоте научил меня стрелять.