Искалеченные

      Уильям, в графском халате поверх ночной рубашки, пересёк проход между стенами живой изгороди и углубился в лабиринт.       Шла субботняя ночь. Всё было тихо. В саду, кроме него, бродила только охрана.       Будто ничего и не изменилось. Будто я опять всего лишь убегаю от его объятий ночью, будто просто ищу минуту одиночества.       Тапочки Уильяма шуршали по гравию садовой дорожки.       Будто я не собрался убить их обоих.       Уильям сморщился и сжал зубы.       Ничего. Я не сдамся, не опущу руки. Забрать жизнь — не так страшно, как кажется на первый взгляд. Они ведь сделали это со мной. Неволя, притворство, выживание — не жизнь. Нечего волноваться о них. Нечего мучиться совестью. Я имею право на свою, чёрт побери, свою жизнь. Я…       На него налетел, обхватил ворох плаща, запылённого меха и запах грязного тела. Костлявые руки вцепились в плечи, подняли над землёй и сжали, крепко — но не до боли.       — Уильям, — выдохнул знакомый голос, — Уильям, я очень рад вас видеть.       Сошло удивление — и пришёл испуг.       — Эрик, вы с ума сошли, — прошептал Уильям в меховой ворот плаща, — здесь же повсюду охрана.       — Простите, — прошептал Эрик, притягивая его ближе, — просто я два дня был без вас. Я писал, как вы и говорили. Я обещаю, что всё закончу в срок, я просто не мог… Я…       Умолкнув, Эрик обнял его крепче.       И в самом деле, охрана, прищурился Уильям, могу закричать.       Обняв Эрика в ответ — за талию, он приглядывался в мутно освещённый сад.       Эрик всё же умён. Выбрал место, где стоит живая изгородь, где нас не сразу заметишь из окна. Но охрана начеку. Я действительно могу закричать. Он взвесил риск и награду.       Предположим, Эрик явился невооружённым. Его убьют.       …будет ли у меня ещё возможность избавиться от Даммартена? Прикрыться суматохой, сказать, что я думал, что оттуда выбрался не он, а Эрик? Даже это будет возможно только если мсье Полиньи пожалеет меня…       От злости он зарылся лицом в шею Эрика и сжал его плащ, зная, что для Эрика это будет знаком привязанности.       Сковали меня со всех сторон. Один шанс на свободу — и то неточный. Ублюдки.       — Позвольте посмотреть на вас, — сказал Эрик мягко, — вы изменились.       Он поставил Уильяма на землю и положил руку — обнажённую, без перчатки, — ему на щеку. Будто осматривая редкий механизм, бережно повернул его голову за подбородок. Отпустив его лицо, взял и осмотрел его руки.       — …у меня не было где мыться, — растерялся Эрик, — я даже не подумал… Даже не подумал, что вам будет нужно…       Его плечи затряслись.       — Что он уже с вами сделал? — прорычал Эрик, — Скажите — вы уже решили перебежать к нему? Небось, и вовсе не скучали по Эрику? Среди этой чистоты, этих- богатых ублюдков, этих…       — Эрик, — Уильям вытащил свои руки из его и положил ладони на щёки его маски, — Эрик, пожалуйста. Чш-ш-ш-ш. Вас услышат, я боюсь за вас.       Тяжёлое дыхание Эрика умерилось, дрожь унялась.       — Боитесь за меня? — прошептал он.       — Боюсь за вас. Люблю вас. Чш-ш-ш, вы разве забыли?       Уильям потянулся вперёд и прижал губы к щеке маски Эрика.       — Я люблю вас. По-прежнему люблю вас. Всё в порядке, — заверил он, гладя его лоб, — Я скучал по вам. Я звал вас вчера, вы слышали?       — Я не з-заходил сюда, — растерянно выдавил Эрик, — я писал… В-вы сказали, чтобы опера б-была доделана, и я…       — Ничего. Тише, Эрик, тише. Пожалуйста — если вас поймают, я не переживу. Ну же, успокойтесь. Я тоже рад видеть вас.       Эрик стоял неподвижно некоторое время, а затем вновь схватил Уильяма и заключил в объятия. Прижался головой к его плечу, прижал его к себе.       — Вас будто и не было, — выдавил он, — будто вы исчезли. Будто всё стало как раньше — когда я ещё готовил вашу комнату, только думал, как заберу вас из рук этого ублюдка… Я думал, я выдержу. Вы хотите, чтобы я приготовил оперу, мне сложно писать слова, но я должен, я сделаю… Я просто- Так испугался… — он всхлипнул и прижался к Уильяму сильнее, — Я проснулся, вы всегда были рядом, когда я просыпался, а теперь вас нет… Пожалуйста, когда мы это всё сделаем, когда поставим оперу — прошу вас, вы ведь вернётесь?.. Пожалуйста…       Уильям сглотнул ком в горле. Осторожно погладил затылок Эрика.       — Эрик, я думал, вы тоже этого хотите, — сказал он тихо, — ведь это труд всей вашей жизни. Его наконец-то увидят, поймут, полюбят.       — Пусть полюбят… Вы же этого хотите… Если вы этого хотите, так и должно быть… Только не уходите, пожалуйста…       До боли ярко Уильям представил, как убивает Эрика. Как хватает руками за голову, толкает вниз и вбивает голову в садовую дорожку.       Всё пойдёт насмарку, если я это тебе скажу — но, дьявол, насколько легче мне было, когда ты был ублюдком. Вечно злым, вечно недовольным, готовым убить меня за чёрствое слово. Ради своего же блага, стань им снова.       Он не позволил себе говорить — боялся, что голос выдаст гнев. Просто гладил Эрика по голове, которую хотел разбить.       — Эрик, — потерянно предложил он, — пройдёмся вместе? Нам нужно успокоиться. Если не попадаться на глаза охране, всё будет хорошо.       Эрик судорожно кивнул и неохотно отпустил Уильяма, оставив только одну руку вокруг его плеч.       — Давайте останемся в живой изгороди, — напомнил Уильям, мягко ступая вместе с ним, — можем вместе пройти до конца лабиринта. Я не переживу, если вас поймают, помните?       — Меня никто не поймает, — тихо пообещал Эрик, — обещаю.       Они шли дальше в тишине. Уильям старательно избегал думать о том, что от руки Эрика на плечах ему спокойно.       Это привычка. Я просто изголодался по нежности и готов был есть помои. Соберись.       И за этими мыслями совсем забыл о другом, не менее важном. О том, что ждало на левом конце лабиринта, куда они с Эриком направились.       Он вспомнил только когда учуял свежий, лимонный запах.       Запах вцепился в его разум, сковал его. Пинком перенёс в прошлое, на четыре года назад.       В до боли светлый день. В белую беседку, окружённую белыми розами — белое, всё белое, как в больнице. К твёрдому дереву скамейки под спиной, в которое его вталкивали. В солнце, бьющее в глаза из-за чужого, давящего плеча.       Запах становился всё сильнее, всё ближе. Яростно бил в нос. Ноги Уильяма почти тащились по гравию.       Когда он смог сосредоточить взгляд, то чудом подавил крик ужаса.       Белые розы, аллея, ведущая в беседку. Белые, как кости. И опять его кто-то вёл туда, чья-то цепкая рука была вокруг его плеч.       Уильям упёрся ногами в гравий, повернулся, толкнул держащую его руку. Отпустите, отпустите, хотел сказать он, но смог только невнятно промычать.       — Уильям, в чём… — растерялся Эрик, отпуская его.       Уильям бил себя напоминаниями — охрана, кричать нельзя, шуметь нельзя, чудом избежал столкновения с живой изгородью. Пытаясь как можно больше уменьшить ущерб, он просто дал себе упасть на колени и закрыл голову руками, сжался в комок, закрывая живот, грудь, всё тело.       Эрик нагнал его и опустился на землю рядом с ним, накрыв плащом, руками.       — Уильям, что с вами? Что происходит? Уильям, ответьте. Уильям-       Нельзя дать ему раскричаться, он вызовет охрану.       — В-в-в-вс… — Уильям сморщился, — в порядке… В порядке, я в порядке…       Деваться было некуда. У него был выбор между объятиями Эрика и пустотой. Он свернулся в клубок и уткнулся Эрику в грудь, позволил укутать себя плащом. Дал израненному узнику вернуться в темницу, как в родной дом.       — Уильям, что такое, — прошептал Эрик, — что у вас с этой аллеей? Я видел, вы никогда не ходите туда…       Уильям сжался ещё сильнее.       — Там… — вытащил он из себя силой, — Там… Г-граф, он… Он… Со мной…       С отвращением понял — не сможет. Не выговорит. Надеясь, что сказанного будет Эрику достаточно, он со всей силы уткнулся в него и зажмурился.       — …когда.       — Четыре года назад, — прошептал Уильям, — мне было двадцать один. Я должен был…       — Замолчите, — Эрик провёл рукой по волосам Уильяма, — ничего вы этой твари не должны. Не смейте даже говорить это. Он умрёт. Хоть сегодня, если скажете. Сейчас. Прямо сейчас. Мне сделать это, скажите?       — Оперный театр, ваша опера, — прошептал Уильям, качая головой, — прошу, не надо. Не сейчас. Запаситесь терпением.       — Я не могу просто так это оставить. Не смейте даже просить меня об этом, — Эрик снова сжал его, но тут же расслабил руки.       Уильям не знал, что ещё сказать. Просто позволил себе остаться в его руках. Куда ещё ему было идти?       Спустя время Эрик спросил:       — Уильям. Какой ваш любимый цветок?       Вопрос был настолько неуместным, внезапным… Почти детским, что Уильям усмехнулся.       Хотелось съязвить. Спросить, собирается ли Эрик дарить ему букет. Но он промолчал.       И, поколебавшись, дал своей маске опуститься.       — Я люблю одуванчики, — сказал он тихо, — они… Мягкие. Их полно везде. Где бы они ни были, они преображают парк или улицу. Граф де Даммартен их не любит. Они для него — сорняк. Их уничтожают, стоит им здесь оказаться. Но они всё равно вскакивают то тут, то там. Их ничем не вытравишь.       — Я понял вас, Уильям. Я всё понял.       Уильям закрыл глаза.       — Вам нужно возвращаться, — неожиданно твёрдо сказал Эрик, — вы дойдёте сами, или понести вас?       — Понести меня в дом, полный охраны? Вы с ума сошли. Вам нельзя было даже приходить сюда, но я рад был вас видеть, — Уильям взял Эрика за руку и поцеловал, — я дойду сам, мой милый. Не беспокойтесь.       — Спокойной ночи, — голос Эрика дрогнул, и он прижал твёрдые губы маски ко лбу Уильяма.       Уильям добрался до кровати. Не глядя на графа, он устроился подальше от его распростёртой руки, почти на самом краю постели.       Проснулся он от далёких, доносящихся в окно, знакомых криков. Его глаза открылись от того, что он их закатил.       Утро без Даммартена, вопящего на прислугу, не утро.       На кухне он, преисполнившись наглости, налил себе кофе и вышел в сад, следуя к крикам.       Крики вели его к злосчастной белой аллее. Уильям уже насторожился, приготовился бежать, сжиматься, задавливать страх — но не почуял знакомого лимонно-цветочного запаха.       Он прошёл по лабиринту, попивая кофе, прислушиваясь к гневной тираде Даммартена.       — Пять охранников на один сад! Вы слышите? Вас, остолопов, здесь пятеро, пятеро человек на одну задачу — не дать всякому отребью творить здесь Бог знает что! И посмотрите, что вы допустили!       Допивая кофе, Уильям вышел из аллеи.       И замер.       Белоснежная беседка была забрызгана красным. По острому запаху Уильям узнал краску, осознал, что его первая догадка — кровь, — к счастью, не верна.       Но белизны не было и вокруг. Белые розы исчезли, оставив за собой лишь перекопанную, разбросанную землю.       А в самой земле были одуванчики. Куда ни глянь, желтели их пушистые головки. Их было так много, они были посажены так тесно, что они смотрелись почти как ковёр.       — А, Уильям, доброе утро, — заметил его Даммартен, — посмотри, что стало с нашей аллеей. Я клянусь, я всех здесь уволю и сделаю так, что никто этих бездарей больше не наймёт. Как мог кто-то перекопать этим образом сад, и остаться незамеченным? Боже, вандалы проклятые…       — Я знаю лишь одного человека, способного на это, — отозвался Уильям, медленно, нехотя переводя взгляд с одуванчиков на Армана, — и нам придётся с этим смириться, если мы хотим жить.       Граф тяжело задышал.       — Это переходит всякие границы. Сколько времени было потрачено на эту аллею, сколько я готовился, мы готовились…       А Эрик сделал всё это за одну ночь. Даже меньше.       Сейчас было самое время проклинать Эрика за то, как он своей кривой, изуродованной заботой лезет в самое сердце. Как гнездится там, подобно омеле на ветвях дерева. Самое время ненавидеть его.       Но Уильям мог видеть только одуванчики.       Он когда-то положил одуванчик у изголовья своей могилы. Жил с тем, что его любимый цветок был сорняком в этом саду, от которого нужно избавляться с пристрастием. Жил, избегая на каждой прогулке даже запах белых роз, не то что их вид.       А теперь их не было. Ни одной. Уильям представил их на свалке, затоптанными, в грязи.       Не было и белизны беседки. Она выглядела теперь как место чей-то смерти, убийства — и Уильяму хотелось закричать: да! Именно это там и случилось! Именно там я впервые умер, был растерзан и медленно, мучительно убит! Это моя кровь там алеет, моя!       Преступление против него — на виду. Всякое другое напоминание о нём — стёрто из мира, заменённое тем, что он любит, на что ему приятно смотреть.       Уильям спрятал своё ликование глубоко в груди, обернул притворством, зная — это чувство будет греть его годами.       — Если твой Призрак попадёт в тюрьму, а не сдохнет, — едва слышно прошептал Даммартен ему на ухо, — он поплатится там по полной.       Уильям кивнул, и лишь на секунду не сдержал улыбки.       Кто ещё здесь поплатится, мой граф?

***

      Ранним утром понедельника театр был почти пуст — там только шуршала армия уборщиков, и доносились разговоры из экспериментальной комнаты.       Мсье Вьен, учитель музыки и пения, а также штатный фониатр Парижского оперного театра, поправил очки и осмотрел Уильяма сквозь стёклышки:       — Можете описать мне вашу ситуацию?       Граф, растянувшися на диване рядом с ужавшимися директорами, уже было поднялся, приготовился говорить, но Уильям опередил его:       — Скажем так, за два месяца моего отсутствия я кое-как ухаживал за собой, своим голосом, и совершенно не практиковался.       — Вы были больны?       — Почти.       — Прошу без лишних вопросов, — добавил граф.       — Если была болезнь, мне нужно знать, — нахмурился мсье Вьен.       — Не было. Можно вы меня просто оцените?       Мсье Вьен расправил пальцы несколько раз, положил руки на клавиши, разогрелся несколькими музыкальными упражнениями, и кивнул:       — Давайте, начнём с элементарного — простых распевок. Не насилуйте голос.       С первой ноты Уильям понял, что дела плохи. Голос звучал, как отсыревшая скрипка: сипло и вяло. Он знал, что делает не так, знал, что нужно меньше выдыхать — и не мог. Судорожно хватал ртом воздух, будто от бега.       Под конец первого вокального упражнения у него закружилась голова — он накренился вперёд и схватился за фортепиано.       Мсье Вьен перестал играть, глядя на него, как на незнакомца. Уильям не мог разобрать его выражение — оно колебалось между жалостью и возмущением.       — Мсье Густавссон, — тихо спросил мсье Вьен, — что с вами произошло?       Уильям промолчал.       — Вы ведь были отличным тенором. Вы пели звонко, чётко. Я был полностью уверен в вашей технике. Что произошло? Почему вы забросили практику? Вы не можете в таком состоянии выйти на сцену. Вас засмеют.       — Я понимаю, — прошептал Уильям.       — Когда вы собираетесь в следующий раз выступать?       — Через… Через месяца три. Примерно, — Уильям растерянно обернулся к директорам, к Арману, — ведь так?..       Они молчали. С ужасом Уильям нашёл в их глазах ту же жалость.       — Я не знаю, как вернуть вас за три месяца в ваше прошлое состояние. Я действительно… Такая деградация за два месяца. Я не знаю, что вам сказать, мсье Густавссон. Вы отказываетесь говорить, что с вами было, но я вижу — вы ослабли, похудели. Я не…       — Я вас понял, — прошептал Уильям и отступил от фортепиано.       — Уильям, — граф поднялся. Уильям отшатнулся от него, как от прокажённого.       — Мне нужно побыть одному, — выдавил он, — пожалуйста. Я не… Я не могу. Я всё приму, я всё послушаю…       Почти спотыкаясь, он вышел из экспериментальной комнаты.       Граф посмотрел ему вслед, и, встретившись со взглядами директров и мсье Вьена, развёл руками.       — Что вы хотите услышать от меня? Поверьте, я сделаю всё возможное, чтобы к следующей своей роли он встал на ноги. Мне жаль его не меньше вашего.       — Это если его следующая роль ещё будет, — проворчал мсье Дебьенн, — у вас ведь нестабильный композитор. Сами говорили.       Граф метнул на мсье Дебьенна испепеляющий взгляд, но промолчал.       Выйдя из театра, Уильям резко повернул и направился к курильне: маленькому уголку в тени, где рабочие сцены собирались подымить. Толкнулся спиной о стену и зажмурился.       — Соберись, — прошептал он, — соберись. Упражнения, лечение. После театра мёртвых было хуже. А тут всего два месяца. Не распускай нюни, ну же.       С глубоким вздохом он повернул голову — и замер.       Сорелли шла к театру, спокойным и уверенным шагом.       Заставив себя отстраниться от стены, Уильям поспешно подошёл к ней и пересёк её путь.       — Там граф, — сказал он, уставившись ей в глаза, — подожди.       — Уильям-       — Сорелли, граф де Даммартен в театре. Подожди, не иди туда. Мы с ним скоро уедем. Тебе нужно не попасться ему на глаза. Он пока о тебе забыл, кажется, пусть так и будет. Сорелли, ты меня слышишь?       Некоторое время Сорелли осматривала его — цепким, обеспокоенным взглядом. Затем, сжав зубы, она схватила его за плечо и с силой потащила в сторону курильни.       — Прости, прости, — пробормотал Уильям, — я помню. Не стоит злить баллерин.       — Ты меня не злишь, а пугаешь, — сказала Сорелли, как только они оказались за укрытием угла, и посмотрела Уильяму в глаза, — для начала. Где ты был, Уильям? Кто это с тобой сделал?       Уильям наклонился вперёд. Сорелли насторожилась, замерла, но он только прошептал ей в самое ухо:       — Он может быть здесь. Призрак оперы. Не показывай, что слышишь.       Уильям отстранился, глядя Сорелли в глаза. Та осмотрела его и едва слышно прошептала:       — «Мне ничего не угрожает», так ведь? Охрана везде?       Уильям знал, что должен шикнуть на неё, но смог только горько усмехнуться.       — А Его Сиятельство? Он ведь твой приёмный отец. Но ты…       Уильям едва сдержал смех, но при виде поражённого лица Сорелли рассмеялся вовсю.       — Родительские отношения бывают разными, — сказал он наконец, — что именно тебя заботит? Что мы оба — мужчины, или что он — мой, вроде как, отец?       — Уильям, что с тобой, — потерянно сказала Сорелли, — ты никогда так грубо не шутил.       Уильям перестал смеяться и посмотрел на неё — сначала безразлично, потом с сожалением.       — Прости, — вздохнул он, — просто маски упали. Я увидел, как ты тянешься к богатству, а ты — истинную натуру моего… «отца». Я долго прятал свою желчь, Сорелли — выбора другого не было. Думаешь, почему я со всеми в таких хороших отношениях? Потому что я действительно такой улыбчивый, заботливый? Пушистый, как котики Жамм? А теперь ты всё узнала.       Он откинулся на стену и прикрыл глаза.       — Знаешь, Сорелли, — сказал он отвлечённо, — я, возможно, потерял голос за эти два месяца. Буду надеяться, не совсем, иначе что от меня толку… Но при этом мне почему-то так сильно хочется закурить. Пусть я и высушу горло, пусть обуглю лёгкие, но хотя бы…       Он замолчал.       Уильям ждал, что Сорелли уберёт руки с его плеч и застучит каблуками прочь. Что теперь между ними будут только неловкие, неприязненные взгляды на работе (если он вообще сможет работать).       Но Сорелли осталась. Уже не сжимала его плечи, но и не отпускала. Уильям осторожно открыл глаза.       Сорелли щурилась на него, сжав губы.       — Ты действительно думаешь, что я была с… Его Сиятельством за деньги? — спросила она тихо, сдержанно.       — Без осуждения, но да. Зачем ещё? А, прости. Я забыл, что он довольно привлекателен.       — Уильям, — голос Сорелли дрогнул, — ты хоть когда-нибудь был моим другом?       Уильям осмотрел её и болезненно нахмурился:       — Я не знаю. Я мил со всеми, Сорелли. До этого момента, пожалуй. Я не знаю, кто мне друг. Но я знаю, что никогда не желал, чтобы ты попалась, как я. Никому такого не желал. Но правда — я что, был тебе дорог?       — Ты защищал меня, — процедила Сорелли, — ты выгораживал причуды Жамм. Ты вмешался, когда Рене и Фэй страдали от чересчур внимательных зрителей. Ты пил с нами, со всеми нами, чай в гримёрке, и сам приносил туда пирожные. Я не думала… Ты сказал нам беречься, обоим, когда мсье Бюке убили! Почему ты тогда это сказал, если никак не дорожил нами?!       Сорелли в отчаянии встряхнула его.       Уильям осмотрел её и тихо ответил:       — Прости. Я не… Я не думал, что ты правда можешь… Привязаться ко мне. Я думал, у нас обоюдный обман. Вежливость…       — Тогда лучше бы ты его поддерживал! А не сказал мне, что я с Его Сиятельством за внешность или деньги! — Сорелли рывком вдохнула, чтобы не расплакаться, — Неужели ты считаешь, что…       Глаза Уильяма расширились. Он протянул руки и взял ладони Сорелли в свои.       — Нет, нет, нет-нет-нет, не говори мне, что ты в него влюбилась. Пожалуйста, это ведь не так. Сорелли. Сорелли, прошу, послушай меня, — он сжал её руки и посмотрел ей прямо в глаза, — он сделал меня вещью. Он нашёл меня в… — Уильям усмехнулся, — Почти что в рабстве… Да что там, в рабстве. И он решил, что, когда я вырасту, я буду хорошим любовником. Он подчинил себе всю мою жизнь. Он небрежен с прислугой. Он только свою семью признаёт за людей. Сорелли, пожалуйста, умоляю тебя, выкинь его из головы.       — Я не влюблена в него, — пробормотала Сорелли.       — Тогда зачем ты к нему… Сорелли, пожалуйста, услышь меня, он — самое страшное, что может с тобой случиться. Если Призрак оперы поймает и задушит тебя — это будет милосерднее.       Сжатые губы Сорелли задрожали.       — Я думала, что смогу с ним найти семью. Он был… Добр ко мне, он… Вёл себя прилично, и он тоже беспокоился о том, куда ты пропал…       — Сорелли, — сломанно сказал Уильям, — милая, добрая, но, чёрт возьми, такая глупая Сорелли. Послушай. Он даже не искал меня. Он не узнал меня, когда я вернулся. Он тебя обманул — не переживай, иногда он обманывает даже меня, хотя я больше притворяюсь. Но пообещай мне. Если правда… — он опустил глаза, — Если ты правда ко мне привязана… Прошу тебя. Не попадись в мою ловушку. Хорошо? Сорелли?       Сорелли нахмурилась:       — А ты? Что будет с тобой?       Уильям замер, неверяще её осматривая. Затем он медленно улыбнулся:       — Я выкручусь, Сорелли. Всегда выкручивался, выкручусь и сейчас.       — Уильям? Уильям, от чего ты сбежал? — раздался голос от входа в театр.       Уильям задохнулся и осторожно толкнул Сорелли прочь.       — Беги, — прошептал он, — зайди в театр с другой стороны. Не попадись ему на глаза. Береги Жамм, береги всех. И молчи о Призраке оперы.       Не оглядываясь на неё, он метнулся на голос графа — сначала побежав, а потом, прежде чем попасться Даммартену на глаза, замедлив и успокоив шаг.       Он не увидел, как Сорелли смотрела ему вслед; как, заметив выглянувшую из-за угла тень графа, скользнула рукой в карман и сжала кинжал. Она осталась стоять на месте, прислушиваясь к разговору Даммартена и Уильяма.       — Уильям, я проявляю понимание к твоему положению, но всё же сбегать так на людях… Как, по-твоему, я должен объяснять твоё поведение? — мягко сказал Арман, и по теням Сорелли увидела, как он потрепал Уильяма по щеке, — Не нужно трагедий. Ты не первый и не последний певец, переживший подобную — временную, — потерю голоса. Мсье Вьен просто всё преувеличил от шока. Ты ведь раньше выступал качественно, он не ждал такого. Доктора, упражнения, тренировки, много тёплой воды — и ты будешь как новенький. Возможно, тебе ещё понадобится голосовой отдых — разберёмся. И никакого кофе.       — Спасибо, Арман. Прости, я не должен был так себя вести. Я буду прилежным, обещ…       — Да, да, ничего. Голосовой отдых, кстати, лучше начать поскорее. Поошивайся пока в театре, найди себе занятие — мне нужно решить некоторые дела.       Граф увёл Уильяма за собой.       Сорелли осталась на некоторое время, чтобы исполнить обещание — дать им уйти вглубь театра, чтобы проскользнуть в гримёрку и на сцену незамеченной.       Все — не те, кем кажутся. Я ведь знала — доверять нужно осторожно, поэтому и ношу везде кинжал. Так почему…

***

      — Ты всё запомнил?       Уильям устало кивнул. Арман критически прищурился и постучал по столу пальцем:       — Нет, всё-таки послушай ещё раз. Разговаривай как можно меньше. Если не разучился писать за эти два месяца, общайся записками. Тёплую воду с лимоном тебе должны выдавать по расписанию, пей, не ленись. Мсье Вьен проплачен, через неделю к тебе его приведёт мсье Полиньи. Ты слышал? Через неделю. У тебя неделя на то, чтобы восстановиться по полной. Не проведи её зря.       Уильям кивнул ещё раз. С раздражённым вздохом граф поднял со стола письмо и перечитал.       — Будь моя воля, я бы сжёг всех почтальонов Франции, а потом реформировал, — проворчал он, — больная женщина, графиня, между прочим, посылает сыну весть, просит приехать, а они доставляют письмо только спустя пять дней. Пять дней! И откуда мне знать, жива ли она ещё? В каком состоянии?       Уильям нахмурился, глядя, как Даммартен кое-как скидывает вещи в саквояж.       Не дури. Просто радуйся, что он уезжает. Не дури. Не…       Не выдержав, он встал и осторожно потеснил графа от саквояжа.       — Что ты… — уже было разозлился Даммартен, но, увидев, как Уильям начал брать его вещи и складывать в аккуратные стопки, утих, — а. Спасибо.       Когда всё юношество твоя жизнь подчинена одному человеку, волей-неволей узнаёшь его насквозь. Как он складывает носки, где предпочитает класть рубашки. Даммартен сосредоточился на деловых бумагах («Этот ублюдочный оперный театр — я еду к больной матери, а всё равно придётся возиться с ним!»), некоторое время кричал на слугу за короткое недоразумение — ему показалось, будто его дорожное пальто не почистили.       Уильям сдержал усталый вздох, когда беспрерывный монолог Даммартена снова приблизился к нему вместе со злыми шагами:       — …моя сестра наверняка места себе не находит. Она ведь не знает ничего, даже в свет выходит редко, всё сидит за своими книгами. Готов поспорить, она и врача не вызвала, а она ведь хозяйка дома, если графиня больна. Будь здесь мой отец, он бы этого не допустил, — Даммартен отстранил Уильяма от саквояжа и окинул его работу критическим взглядом, — сойдёт.       Он защёлкнул саквояж и поправил дорожное пальто. Прежде чем уйти, он бросил на Уильяма строгий взгляд, немного смягчился и поднял его лицо за подбородок:       — Я хочу, чтобы в моё отсутствие всё было в порядке. В дела оперного театра не суйся, прошу тебя — директора не дураки, справятся, если что, вали всё на моего секретаря. И не пропадай никуда. Я не хочу вернуться и обнаружить, что тебя снова утащили.       Уильям кивнул:       — Здоровья вашей матери…       Даммартен отдёрнул руку:       — Замолчи. Ты понятия не имеешь, как ей дорожу. Не смей даже… Что тебе знать о семье? О том, как любить родителей? Твои тебя продали. Мои всегда были самым большим примером в моей жизни. И — ты забыл? Голосовой отдых.       Проверив документы, граф притянул Уильяма к себе за плечо и поцеловал в висок.       — Пожелай мне удачи.       С этими словами он покинул особняк. Из окна Уильям посмотрел, как он забирается в дормез и уезжает.       И выпустил вздох облегчения.       Одиночество. Наконец-то, дьявол всё это побери, одиночество.       Потерев лицо, Уильям, не проронив ни слова и даже не глядя ни на одного из проходящей мимо прислуги, прошёл в графскую библиотеку. Вернулся оттуда со стопкой книг об узниках и темницах, залез в кровать и укутался в одеяло.       Он был готов приступить к чтению, но заметил на прикроватной тумбочке конверт. Конверт, которого здесь раньше не было. C алым, неровно налепленным сургучом. Рядом с ним лежала трубка — тонкая и металлическая.       С отвратительным предчувствием Уильям распечатал письмо и вчитался в неровный почерк, начертанный бурыми чернилами.       Милый Уильям.       Я клянусь, что усердно работаю над оперой. Я не подведу вас и я исполню вашу волю. Но я услышал сегодня, что вы переживаете потерю голоса.       Никто, кроме вас, не сможет стать сыном командора. Я этого просто не позволю. Знаете, как я назвал его? Андрес. Это имя значит в Испании, родине Дон Жуана, то же, что и ваше — «сильный духом воин».       Прошу, когда начнёте петь снова — начинайте при помощи этой трубочки. Это — подарок мне от дорогого друга, который я теперь вверяю вам. Мой друг научил меня петь, и теперь время передать это вам.       Всё, что вам нужно — петь сквозь эту трубочку. Она позволит вам дышать глубже, смягчит ваше пение, ваш тембр. Также полезным будет выдыхать сквозь неё в наполненный водой стакан.       Я искренне хочу, чтобы вы запели вновь. Раз вы просите меня закончить оперу до Праздника музыки — сделайте то же самое и возродите свой голос. Прошу вас.

Ваш Эрик.

      Уильям сжал письмо, комкая его. Обессилев, ослабил хватку.       Он уставился на металлическую трубочку. Отложив письмо, взял в руки, потрогал. Протерев рукавом, осторожно подул в неё.       Закрыл глаза. Подумал о своей ненависти, своей благодарности. Гневе — и жалости. О петле, руках, сжавших его до боли, и о выпотрошенной алее белых роз.       И отложил и трубочку, и письмо. Отвернувшись, укутался в одеяло.       Когда ещё мне предоставится роскошь побыть одному, без них обоих? Только бы Эрик сейчас не заявился.       Он обнял книгу о узнике войны, провёвшем восемь лет в башне, как старого друга, и уснул.       Стараясь не представлять объятия костлявых рук.