Искалеченные

      С открытия театра Хатим был наготове у пятой ложи. На него косились зрители, но это было неважно.       Главное, чтобы не дрогнула рука.       Но, когда в ложе раздались, один за другим, шесть выстрелов, и пули пролетели через дверь, Хатим понял — его рука дрогнет. Дрогнет, что бы Эрик ни сотворил.       Услышав крики в зале, услышав крик графа (Убийца в театре!), Хатим осознал, что не может сдвинуться с места. Будто услышав падение любимой вещи, он боялся обернуться — найти в пятой ложе изрешетённое пулями тело…       — Ты думаешь, я мог уйти без тебя? Что я захотел бы?       Жив. Он жив. Аль-хамду ли-Ллях…       — Целишься, любовь моя? Целься тщательно, не бойся.       Хатим, уже готовый было ворваться в пятую ложу, замер.       Если это сделает Густавссон… Вправе ли я спасти его мучителя?       Перед глазами пронеслась протянутая рука Уильяма, его просьба.       У меня были веснушки, знаете? Их стёрли с моего лица вместе с кожей, а шрамы от этого я прячу.       Потерять Эрика от руки графа де Даммартена, судя по всему, уже мёртвого, было бы невыносимо. От руки Густавссона…       Хатим заставил себя отнять руку от двери.       Пусть Иблис их рассудит… Если выстрелит — пусть стреляет метко. Возможно, так Эрику и стоило бы умереть. Возможно, его рукой будет совершена месть за Мелек. Он заслужил свободу. Пусть стреляет…       Раздался выстрел.       Уильям осознал, что всё ещё дышит — а его предплечье сжимают. Открыв глаза, он встретился взглядом с Сорелли — она держала его руку, направив пистолет прочь от него и вверх.       От потолка донёсся тихий, издевательско-медленный скрип, и они оба подняли глаза.       Роскошная золотая люстра, гордость Парижского оперного театра, медленно раскачивалась над головами зрителей.       Все затаили дыхание.       С оглушающим грохотом люстра рухнула в зал, похоронив зрителей под своим семитонным весом, укрыв их пылью с потолка.       Уильям выронил пистолет и закашлялся.       — Зачем? — выдохнул он, вглядываясь в Сорелли сквозь клубы пыли.       Та только встряхнула его:       — Придурок. Безумный придурок…       — Уильям!       Охваченный паникой, Эрик бросился на сцену — приземлившись, он кувыркнулся вперёд, чтобы не сломать спину, и помчался вперёд, рассеивая пыль взмахами руки.       Уильям потащил Сорелли назад, прочь, попытался встать между ними.       — Не в этот раз, — прорычала она, без усилий отталкивая Уильяма, и, стоило Эрику приблизиться, с размаху ударила кинжалом. Эрика спас инстинкт — увернувшись, он избежал удара в грудь, но не удара в плечо.       — Уильям! Сорелли! — раздался из-за кулис голос Жамм.       Схватив Уильяма за руку, Сорелли бросилась к ней.       — Мы в порядке, целы! Мы идём! — крикнула она, и осознала, что Уильям не бежит за ней, а тащится. Она обернулась.       Уильям смотрел на Призрака оперы, на то, как он пытается встать, и не двигался с места.       — Уильям, очнись! Охрана с ним разберётся!       Уильям посмотрел на неё.       Посмотрел на то, чего лишится, если исполнит своё намерение. Встревоженный взгляд, и рука, сжимающая его ладонь — рука, спасшая ему жизнь.       — Береги себя, — сказал он тихо и вырвался.       Сорелли бросилась бы за ним, но её руку уже схватила Жамм, а на сцену начали карабкаться музыканты, которые чудом избежали погребения в оркестровой яме.       В суматохе каждого заботила собственная жизнь — месть убийце занимала второе место.       Уильям едва успел оттащить Эрика в закулисье, проскользнув под его целую руку. Другой рукой Эрик сжимал кинжал, не давая ему двигаться в ране.       — Уильям… — сказал он с трудом, — Ты…       — Ход к твоему дому в гримёрке — единственный? Или есть другие? — потребовал Уильям.       — Иди за мной…       Дотащившись до стены, Эрик отпустил Уильяма, встал на ноги и свободной рукой постучал по ней. С грохотом, затерявшимся в шуме встревоженной толпы, распахнулась потайная дверь, и Уильям с Эриком скользнули внутрь. Уильям захлопнул её за ними.       Едва они остались наедине, Эрик снова повалился на Уильяма. Его лицо было искажено болью — только горький опыт и знания медицины заставили его не выдернуть кинжал.       — Зачем ты… Я не понимаю… — простонал он.       — Давай спускаться. Тебе нужно перестать двигаться, ране будет хуже.       — Скажи мне.       — Ответ тебе не понравится.       — Я должен знать.       — А вот я не знаю, чёрт бы тебя побрал! — не выдержал Уильям, осторожно ища ногой ступени в полумраке, — Я не знаю, зачем! Ты не заслуживаешь от меня ничего после того, что наделал!       — Тогда я выдерну нож. Получишь то, чего хочешь.       Уильям язвительно оскалился:       — Восхитительно. Истечёшь кровью у меня на руках. Лучший прощальный подарок, прекрасно будет.       — Не смейся над Эриком, я уже говорил тебе…       — Поверь, мы в слишком глубоком дерьме, чтобы я смеялся. Я погубил кучу людей. Ты убил человека на глазах у всего театра и прилюдно открыл своё лицо.       — Ты никого не губил. Та танцовщица перенаправила твою руку… Уильям, зачем? Почему ты хотел это сделать с собой? Со мной? За что?       — Я не мог тебя убить. Мой отец говорил — не можешь бить кого-то, так бей себя. Когда он ещё был моим отцом.       — Уильям, — голос Эрика надломился, — прошу тебя. Лучше стреляй в меня все шесть раз, чем единожды — в себя. Лучше обрушь на меня сотню предательств. Пожалуйста. Я не вынесу видеть тебя мёртвым.       — Перестань.       — Что?..       — Хватит… Хватит. Я не могу так. Я не могу спастись из-за всего, что ты мне сказал и сделал — одуванчики, всё остальное… Пожалуйста… Просто замолчи.       Глядя на обессиленное лицо Уильяма, на то, как он сгибается под его весом, Эрик почувствовал, как в груди что-то ломается.       Так перестаёт работать старый, выверенный механизм, когда в него бросают новую деталь.       Им удалось добраться до дома Эрика. К моменту, когда был открыт потайной вход, Эрик едва держался на ногах. Когда Уильям обернулся, чтобы запереть за ними дверь, он увидел Эрика лежащим на спине.       — Что мне делать? — спросил Уильям глухо, — меня только били ножом, я их никогда не вытаскивал, я ничего не знаю о медицине.       — Я скажу, — прошипел Эрик, кривясь от боли, — сейчас не нужно вытаскивать нож. Он — единственное, что сдерживает мою кровь. Помой руки, там, в тазу… Найди ножницы… Нужно убрать одежду от раны. Перчатки лежат где-то, надень их.       Это всего лишь рана, говорил себе Уильям, тщательно отмывая руки, я такие уже видел. Что там видел — испытывал.       И всё же, обрезав плащ Эрика, освободив от одежды его плечо, он зажмурился. От беготни рана расширилась, и Уильяму стало дурно от вида её неровных рваных краёв, из которых сочилась кровь.       — Что мне делать? — повторил он твёрдо, заставляя себя смотреть.       Комната плыла перед глазами Эрика, он выглядел ещё бледнее обычного. Дышал он мелко и часто.       — Я не вижу, — выдохнул он, — кровь идёт?       — Идёт.       — Сдави рану… С обеих сторон… Ноги, подними мои ноги… Головокружение…       Уильям с трудом доволок до ног Эрика гроб и уложил их на него, а затем, нервно отряхнув перчатки, сдавил его рану обоими руками.       Эрик вздёрнулся, взвыл от боли.       — Прости, — сморщился Уильям, — прости, я не хотел.       — Не нужно… Терять сознание, — прошептал Эрик, — поговори… Со мной. Расскажи мне что-то…       — Что?       — Ты говорил, ударили… Ножом… Кто?       — В театре мёртвых.       Уильям сжался, но чувства, что он оголяет уродливую рану, не было. Он и так всё знает. Какая разница?       — Клиент напился. Там продавали вино… Вытащил нож и воткнул в меня.       — Тварь… — обессиленно выдохнул Эрик.       Уильям криво усмехнулся:       — Ага. В плечо — я увернулся, я же умный. Его потом выдворили, чтобы не портил товар. Меня забинтовали, но шрам остался. Даммартен часто на него жалуется… — Уильям замер, — Вернее… Вернее, жаловался.       Он едва не ослабил хватку на ране.       Он действительно умер. Нет, был убит.       — Зачем ты его убил?.. Тебе это было не нужно. Ты должен был бежать.       — Я хотел… Не знаю, чего я хотел. Чтобы ты боялся… Чтобы моя мать гордилась… Я ударил её…       — Твоя мать жива?       — Нет… Картина — я порвал картину… Я же всё разрушаю…       Уильяму не было, чем возразить.       — Ты… Когда кровь остановится… — Эрик с трудом хватал ртом воздух, — Нужно… Забинтуй вокруг раны… Не вытаскивай нож, я потом… Сам… Если протечёт через первый слой бинтов — бинты, они в шкафчике у очага… Наложи ещё один…       С паникой Уильям осознал, что Эрик потерял сознание.       Он нескоро осмелился отнять руки от его раны. К счастью, когда ему хватило духу это сделать, кровь уже остановилась.       Он нашёл бинты, спирт, и, не выдержав, промыл им рану вокруг ножа; затем, срезав с Эрика остатки пиджака и рубашки, он на секунду замер.       Его землистая кожа была покрыта шрамами. От потёртостей на шее до линии от ножа на животе.       Сцепив зубы, он попытался вспомнить, как доктор с грубыми руками в театре мёртвых бинтовал его. Нож вытащили не сразу — сначала вокруг него устроили две палки, чтобы он двигался как можно меньше.       Замотав рану слоем бинтов, Уильям нашёл два цилиндра из папье-маше среди инструментов, разбросанных в комнате Эрика и примотал их к его плечу, так туго, как смог. Кровь не просочилась сквозь повязку, но он не мог успокоиться — бинтовал рану, пока бинты не кончились.       Закончив, он не знал, что делать, пока не взглянул случайно на свои руки и не увидел на них кровь.       Вздрогнув, он бросился к тазу с водой и, стянув перчатки, отчаянно отдраял ладони.       Теперь я знаю, как отсюда выйти. Может, даже доберусь по катакомбам. Там темно, но, может, я хотя бы смогу попытаться…       Он посмотрел на Эрика.       Если я уйду, кто ему поможет? …почему это меня заботит?       Упёршись руками в ободок таза, он тяжело вздохнул.       Сорелли… Жамм… Они сильные. Выберутся. Они балерины, пусть их только попробуют затоптать. Я бы ничем им не помог — скорее всего, сделал бы только хуже. Оправдаюсь как-нибудь, если вернусь.       Он не собирался возвращаться в «свою» комнату — к забитым стеллажам и коврам, пусть даже там была мягкая кровать. Вместо этого он взял порванный плащ Эрика и свернулся в нём на полу.

***

      Даже если он мёртв — я обязан похоронить его.       Хатим не дал себе уйти или отвлечься, ища потайной ход в жилище Эрика.       Я тебя знаю. Ты всегда оставлял особую трещину в стене, чтобы самому не потерять вход. Когда-то ты отогнал меня, чтобы я не уволок твоё «сокровище» — теперь же…       Хатим остановился, прищурился, и провёл пальцами по треснувшему камню.       Нашёлся.       Когда потайная дверь открылась, его облегчение находке улетучилось. Эрик исчез из театра, и неясно было, что обрушило люстру, куда попал тот злосчастный выстрел…       Хатим встряхнул головой и не дал себе сомневаться перед тем, как вступить в его дом.       Я никогда не буду готов похоронить его. Нет разницы, когда это случится.       Вместо Эрика, мёртвого или живого, его встретил Уильям с поднятым молотком.       Узнав друг друга, они оба выдохнули.       — Что вы здесь делаете? Где Эрик?       — Что вы здесь делаете? — Уильям отступил и указал молотком на растянувшегося на полу Эрика, — Я притащил его сюда и забинтовал.       Хатим похолодел:       — Его ранила пуля?       — Нет, танцовщица. Кинжалом. Пуля попала в люстру, — Уильям устало усмехнулся и издевательски поклонился Хатиму, позволив молотку упасть на пол, — прошу любить и жаловать, перед вами — убийца.       Хатим закрыл за собой дверь и склонился над Эриком, критически оценивая его забинтованное плечо.       — Вы что, нацепили на него все бинты в доме?       — Он приказал не вытаскивать нож. Я хотел, чтобы он не двигался.       — Я этим займусь, сами не лезьте. Как я понял, у вас нет медицинского опыта.       — Учитывая, что я певец — представляю, какой это для вас шок.       — Прекратите язвить, — Хатим вскинул на Уильяма требовательный взгляд, — зачем вы пришли сюда? Зачем помогли ему? Чего вы добиваетесь?       — Хоть бы поблагодарили. Считайте, что по доброте душевной.       — К вашему похитителю? Я похож на идиота?       Глаза Уильяма гневно сверкнули:       — К сожалению, он не только мой похититель. Правда — к огромному сожалению. Я был бы рад, будь всё так просто. Он ещё и человек, который рыдал в моих руках, называл меня ангелом, и убил моего… — Уильям зажмурился и обнял себя, — Моего… Я не знаю, как назвать графа де Даммартена. Пожалуй, моего подонка. Если он оставил мне наследство, то Эрик меня ещё и обогатил. Что-то, как приёмному сыну, мне должно перепасть.       — Вы ничего Эрику не должны за всё это. И для вас было бы лучше уйти — сейчас, пока он без сознания.       — Я это понимаю. Найдёте слова, которыми можно объяснить это моему сердцу — ноги моей тут не будет.       — Если он очнётся, он вас вряд ли отпустит.       Уильям вскинул бровь:       — Неужели. Знаете, я слабак, но, мне кажется, даже я смогу одолеть раненого.       — Я… Я не дам дойти до этого, — Хатим отвернулся, — простите снова, что я никак не помог вам. И не помешал всему, что случилось сегодня.       Уильям отвернулся:       — Вы извиняетесь не передо мной, а перед моим притворством. Помните ту пламенную речь, что я навесил вам на уши? Думаете, я просто проникся моментом, просто расчувствовался, что так продуманно, поэтично убедил вас в моей человечности? Не будь мой язык так ловко подвешен, сломайся я в этом подвале — было бы вам, или Эрику, дело для меня? Со мной любую дружбу держит ложь…       — Я бы жалел вас, Уильям.       Медленно, с опаской и сомнением, Уильям оглянулся на Хатима.       — Даже будь вы одним из тех жертв, что сжимаются и плачут от вида их мучителя, я жалел бы вас. Потому что то, что с вами сотворили — чудовищно. Я был политиком, мои руки по локоть в крови, но во мне осталось достаточно человеческого, чтобы осознавать, что чужие страдания неприемлемы. Мне жаль вас, глупый вы, несчастный человек.       Взгляд Уильяма немым вопросом упал на Эрика. Хатим опустил голову:       — Пусть искажённо, но и он жалел вас. Он рассказал мне, что видел, как вы однажды плакали на балконе глубокой ночью. Вы тогда зажимали себе рот, верно? Чтобы никто не слышал?       — Не говорите мне о его жалости, — голос Уильяма дрожал, — она привела меня сюда, к нему, под землю. Из-за неё я не могу дать ему умереть.       — Я не о том, Уильям. Вы…       — Я понял вас. Вы, кажется, даже не лжёте. Но я не могу это сейчас слышать — иначе разобьюсь, растекусь в лужу соплей, а сейчас ещё этого не хватало.       Хатим умолк. Хотелось погладить Эрика по голове, но показалось издевательством делать это при Уильяме.       Они подскочили — часы пробили полночь.       — Ненавижу то, как в этом месте невозможно отличить ночь от дня, — пробормотал Уильям.       — Я знаю, это прозвучит странно, жестоко — но идите в ту комнату. Эрик хотя бы попытался придать ей человеческий вид. Здесь вам негде спать. Я скоро буду чистить его рану, тащить из неё нож. Вам незачем на это смотреть.       — С каждой секундой я всё меньше верю, что выберусь — так что какая разница.       Комната не изменилась. Нет, поменялись простыни — наощупь Уильям понял, что были постелены новые.

***

      Очнувшись, Эрик не открывал глаза, пытаясь понять, куда пропал нож из его плеча.       Не Уильям же его вытащил — он признался, что не знает, как…       Он всё понял, почувствовав грубую, тёплую руку на своём лбу.       — Хатим… — позвал он.       — Я здесь, Эрик. Всё в порядке. Ты в безопасности, — пришёл ответ знакомым голосом на фарси.       — Это традиция? — Эрик слабо усмехнулся, — Тебе вытаскивать из меня клинки?       — Знаешь, умолкни. Не будь ты таким идиотом, не приходилось бы это делать так часто.       — Часто? Последний раз был больше пятнадцати лет назад, сам умолкни.       — Знаешь же, что ты ранен, что я не могу с тобой спорить в полную силу.       — Никогда не ждал, что это со мной сделает танцовщица.       — Она таскает на себе свой вес, и ещё и способна подбрасывать его в воздух, и делать это изящно. Скажи спасибо, что она тебя не лягнула.       Эрик помолчал, и спустя несколько минут, открыл глаза.       — Мне кажется… Кажется, ты был прав, Хатим. В том, что ты говорил о Уильяме. Я не… — он зажмурился, — Я почти жалею, что я это осознал. Мне больно. Я… Всё это время думал, что даю ему счастье. Что он поймёт, если я попытаюсь, что…       Он покачал головой и опасливо, тревожно взглянул на Хатима.       — Что мне делать?.. Я смогу это исправить? Хотя бы это. Чужую жизнь не вернёшь, им не станет легче от моих извинений — они оглохли, ушли, но Уильям… Уильям ещё жив. Ты думаешь, я могу как-то… — он не знал, что добавить.       Хатим не сводил с него глаз. Тишина затянулась настолько, что Эрик уже сжался, ожидая ругательств, но Хатим только склонился и мягко поцеловал его в лоб.       — Я не буду врать. Ты сотворил невообразимо много преступлений, и твоё осознание пришло с непростительным, глупейшим опозданием, — сказал он тихо, гладя Эрика по щеке, — я не могу притворяться, что тебя за это надо хвалить, или носить на руках. Но… Я рад. И… Я очень, очень сильно горжусь, что ты смог. Пусть поздно, но у тебя получилось.       — Спасибо… — голос Эрика надломился, — Тогда что мне делать?       — Что ты сам считаешь правильным?       — Мне кажется… После всего этого я могу только умереть. Может, это его утешит. Увидеть мой труп, — он тихо, печально рассмеялся, — мертвец наконец-то умрёт.       — Не вздумай, — Хатим схватил его за руку, — Эрик, посмотри на меня. Даже не вздумай. Если бы он действительно хотел видеть тебя мёртвым, он бы просто не стал тебе помогать. Не глупи.       — Как скажешь.       — Я тоже не знаю, где тебе начать. Попробуй хотя бы выразить, хоть словом, что жалеешь о содеянном.       Эрик кивнул:       — Уильям… Где он?       — В другой комнате. Я отправил его спать.       — Отправил спать? — Эрик улыбнулся, — А одеяло ты не подоткнул? Амир-Кабир, если будешь так продолжать, за тобой будет из страны в страну таскаться вереница детей.       Хатим осторожно толкнул его рукой в бок:       — Лучше вереница детей, чем похищенных певцов. Я приведу его.       Уильям не спал, когда Хатим вошёл к нему — он забрался с ногами в кресло, держа в руках «Илиаду».       — Пытаюсь понять, зачем Патрокл таскался за Ахиллесом, который погубил сотни солдат, — пробормотал он вместо приветствия, — мне кажется, понимаю слишком хорошо.       — Ваш Ахиллес хочет с вами поговорить.       — И что он собирается сказать? Не знаю, на каком языке вы говорили, но я не понял ни слова.       — Он хочет извиниться.       Уильям вскинул голову и неверяще осмотрел Хатима:       — Я понимаю, что сделал много глупых вещей, но не думал, что у меня прямо на лбу написано, что я тупица. Мсье Хатим, если будете посещать театр, как зритель, а не как надзиратель вашего подвального сына, посмотрите пару комедий. Может, научитесь шутить.       — Я не шучу. Он раскаивается. Он хотел бы извиниться. А я бы попросил вас не ёрничать в такой момент.       Уильям захлопнул книгу и встал:       — Если лжёте… Я ничего не смогу вам сделать, но знайте хотя бы, что это очень жестоко.       Он вышел из комнаты, толкнув Хатима плечом. Тот остался, осторожно закрыв дверь.       Он должен сделать это сам. Не вечно же мне выгораживать его.       Увидев забинтованного Эрика, Уильям невольно растерял свою злость. Он сел подле него, обняв рукой колено, и с опаской взглянул ему в глаза.       — Я ранил тебя, — тихо сказал Эрик.       Уильям вздрогнул. В этих словах не было ни упрека, ни обвинения, ни вопроса — лишь признание.       — Ранил, — ответил он тихо.       — Тебе было плохо здесь.       — Было.       — Я не спас тебя, как хотел.       — Не спас.       Эрик закрыл глаза и чуть покачал головой.       Старый механизм сломался. Новая деталь не подошла. Я не знаю, кем быть теперь, как вести себя.       — Ты… Веришь, что я хотел лучшего? Что я хотел… Помочь.       Уильям опустил голову:       — Верю. Это больнее всего — то, что я верю тебе, что знаю, что ты пытался сделать.       — Что толку. Я ведь не смог. Всё разрушил… Как и всегда.       — Из тебя сделали разрушителя. Как из меня сделали куклу. Ты мог только калечить, я мог только улыбаться. Нашим прошлым ничего не исправишь. Мы так и не научились выбирать сами. Ты остался убийцей и изобретателем, я… — Уильям посмотрел на свои руки, — Даже не знаю, кем я стал. Сказать, что красивой игрушкой… Пожалуй, правда, но тошно.       — Нет. Неправда. Как… Как ты смог остаться добрым? В моменты, когда никто не видел тебя, когда тебе не перед кем было притворяться. Я же видел. Однажды ты выпустил из окна мотылька, что залетел в комнату. Просто так — хотя мог придавить и забыть о нём. Ты закрыл глаза мсье Бюке. Ты пожелал ему доброй ночи. Почему?..       — Пожалуй, я не мог быть иным, — сломанно признал Уильям, — мне бы не позволили ни в театре, ни у… — он зажмурился, — Я не знаю, как принять то, что он мёртв. Мне кажется, я без него не выживу. Для кого мне жить? Для кого я, если его нет? Он забрал у меня всё, дьявол, всё…       Он схватился руками за голову.       Для меня, хотелось сказать Эрику. Ведь я здесь, в аду, с тобой. Ты можешь быть со мной, и…       Но старый механизм сломался. Старые слова не сошли с губ.       Сошли другие. Те, что рвали его сердце на части. Кто знал, что доброта может быть такой мучительной.       — Для себя, Уильям. Живи для себя.       Уильям ошарашенно посмотрел на него.       Эрик вгляделся в его глаза. Протянув руку, хотел коснуться его щеки — но замер, испугавшись снова причинить боль.       Бросив взгляд на его ладонь, Уильям долго сомневался. И всё же, нерешительно, медленно, но опустился к его руке — позволил пальцам погладить себя по скуле.       Что-то зашевелилось в его сознании. Воспоминания потекли вперёд.       Эрик, готовящийся уходить навещать Хатима, прощающийся с Уильямом касанием щеки, прежде чем снова запереть его.       Эрик, оставляющий его на пороге особняка — и проводящий пальцами по его скуле.       Эрик, отдающий его толпе на маскараде — и снова пальцы его, скользящие теперь уже по щеке маски.       Невозможно. Он никогда бы не поступил так — попросту неспособен.       Прикосновение затягивалось. С каждой секундой Уильям уверял себя — нет, не будет, не случится. Убивал надежду в зародыше.       И всё же рука Эрика отстранилась от его лица. Пальцы сжались в дрожащий кулак, а сам он отвернулся, тяжело дыша — будто снова болела его рана.       — Уходи, Уильям, — сказал он тихо, — уходи.       Уильям не сдвинулся с места — обездвиженный, поражённый. Чувствуя его неуверенность, Эрик вынудил себя посмотреть на него сквозь слёзы.       — Уходи. Твой граф хотел оставить тебя без гроша, но я перехватил его письмо нотариусу, так что тебя, надеюсь, ждёт достаток. Я не хотел тревожить тебя этим… — Эрик горько усмехнулся, — Смешно, как поворачивается каждая моя попытка порадовать тебя. Уходи. Та танцовщица, что уберегла тебя. Будь с ней, как захочешь, другом или иначе. Мне кажется, она действительно тревожится о тебе. Наверное. Не знаю… Не умею определить…       Он помотал головой.       — Не то. Главное — иди, Уильям. Тебя ждёт счастье, там, наверху. Никто так и не узнал о твоей тьме, твоём позоре, боли. Люстра — лишь несчастный случай, вряд ли кто-то понял, что произошло на самом деле, а танцовщице самой лучше молчать. Для всех ты — всё ещё обаятельный тенор, и это к лучшему. Может быть, есть ещё человек, который… Смог бы понять тебя. Полюбить даже твою боль. Иди, и…       Самые трудные слова. Он скривился, сжался, пытаясь вытолкнуть их из горла. Наружу вышел почти что выдох.       — И забудь меня.       Свобода.       Уильям не мог поверить. Каждый вдох он делал, будто впервые. Он поднял глаза — и вместо облезлых стен, чердака, или золотых цепей увидел дорогу вперёд. Деньги, уединение — место, которое он сможет назвать домом, которое даже может не быть пустым.       В котором, может быть, он решит что-то сам. Без оглядки на чужую алчность до его сердца.       Он взглянул на Эрика в поисках знака, что эту свободу отберут — и не нашёл его. Глаза Эрика были закрыты, с болью — но смиренно.       — Спасибо, — прошептал Уильям, — спасибо, Эрик.       В груди Эрика опустился старый рычаг, и наружу едва не хлынули слова гнева.       Спасибо за то, что позволяю разорвать моё сердце?! За то, как я буду мучиться каждый день, зная, что среди света, что льётся с твоих волос, нет ни одной тени, где Эрик мог бы приютиться, ни одной…       Он дрожаще вдохнул и проглотил каждое слово, вспоминая, как надсмотрщик цирка надсмеялся над ним однажды. Сняв с него цепь, он показал ему на открытую дорогу, и сказал идти. Эрик бросился вперёд — только чтобы спустя несколько шагов на его поясе замкнулось лассо и потащило обратно в плен.       Мне, кажется, было тринадцать. Не достаточно ли этой жестокости? Нам обоим?..       — И тебе спасибо, — всхлипнул он, — спасибо, что спас мне жизнь. Я постараюсь понять, почему — после всего, что случилось. Спасибо, что… Что слушал мою оперу. Ты… Я был так счастлив с тобой, даже если ненадолго, я не знал, что так бывает, ты был… Очень добр…       Уильям сжал руку Эрика.       — Тише, тише. Не плачь.       Эрик покачал головой. Уильям не отводил от него глаз.       Как дать ему понять, что он сделал для меня? Сколько доброты вернул в мир, просто попросив меня уйти? Как мне… Да. Я всё же хочу, чтобы ему было легче. Если он способен простить то, что считал предательством, кто запретит мне сделать то же самое?       — Проводишь меня? — попросил он тихо, — Только ты, и я. До моей гримёрки.       Эрик неверяще воззрился на него.       — Я думал, Хатим…       — Пусть это будешь ты, Эрик. Пусть это будешь ты.       Эрик кивнул и, медленно, стараясь не опираться на Уильяма, попытался встать. Уильям взял его за пояс:       — Не глупи. Ты же ранен.       С помощью Уильяма Эрик надел пиджак, набросил плащ.       — Куда вы собрались?       Они обернулись. Хатим стоял в дверях бывшей комнаты Уильяма — настороженный, пытающийся понять, что они делают.       — Я должен проводить Уильяма наверх, — сказал Эрик тихо и решительно, — за рану не беспокойся, с ней всё будет хорошо. Мне не нужно двигать плечом, чтобы ходить.       — Он уходит?       Эрик отвернулся.       — Ухожу, — тихо сказал Уильям, сжимая его руку, — вернее, нет. Эрик отпускает меня.       — Отпускает?..       — Отпускаю, — процедил Эрик слёзно, — тебе что, так тяжело в это…       Уильям торопливо погладил его руку.       — Тише, тише. Хатим просто не понял. Всё в порядке.       Хатим отступил.       — В таком случае… Идите. Я вас не задерживаю.       Уильям сам открыл дверь перед Эриком, сам же и запер её.       В полумраке катакомб они обходили лужи, держась за руки. Временами останавливались, когда Уильям слышал, как тяжело Эрик дышит.       — Я могу идти… — протестовал Эрик, но Уильям не сдвигался с места, и тот со временем сдавался и опирался на него. Клал подбородок на его голову и дышал вместе с ним.       Проход к зеркалу безжалостно близился, и в самом его начале Эрик замер.       Если пройду дальше — ни за что его не отпущу. Хватит.       — Думаю, здесь… Пора, — с трудом выговорил он.       Уильям остался стоять, не отпуская его руку.       Зеркало белело светом.       — Вероятно, уже утро.       — Тебя ждёт солнечный свет, — пробормотал Эрик, — а вот ты чего ждёшь, я не понимаю. Иди. Я… Я сам доберусь назад.       — Останавливайся, когда устанешь, пожалуйста. Ты всё же ранен. Спасибо, что провёл меня, несмотря на это.       Кого ты обманываешь… Это я должен благодарить тебя, что ты дал мне пойти с тобой. Что до сих пор держишь меня за руку, будто тоже не хочешь отпускать.       Когда рука Уильяма выскользнула из его, сердце Эрика мучительно сжалось — но сразу же Уильям осторожно коснулся руками обеих сторон его подбородка, посмотрел ему в глаза и наклонился вперёд — безмолвно спрашивая.       Он терпеливо подождал, пока Эрик не осознал его намерение. Пока решался, не зная, куда деться.       Наконец Эрик растерянно кивнул, и Уильям осторожно поцеловал его.       Эрик не знал, закрыть глаза или нет. Произошедшее было слишком ярким. Почти болезненно затопило его голову светом. И в то же время не хотелось пропустить ни секунды.       Уильям, избегая дыр в его коже, погладил его щеку, висок. Провёл пальцами вниз по волосам, положил руку Эрику на затылок.       Эрик не знал, как коснуться его в ответ, стоит ли, имеет ли он право — его дрожащие руки замерли над плечами Уильяма.       Поцелуй затянулся.       …Будто Уильям сам не хотел отстраняться.       Признать это, и затем его лишиться было бы хуже, чем удар плетью. Эрик отступил, сбежал, задержавшись только потому, что Уильям пошатнулся — одной рукой он поймал его за плечо и помог остаться на ногах.       Не попрощавшись, не в силах ещё секунду смотреть Уильяму в глаза, он бросился прочь по проходу — под землю, в свой старый, холодный дом.       — Не беги, ты можешь упасть, береги рану! — крикнул Уильям вслед.       Ответом ему были только удаляющиеся шаги.       Уильям остался стоять на месте.       Каждый вдох — будто новый. Будто я заново родился.       Он не мог перестать улыбаться. Даже посмотрел на свои руки, так, словно видел их впервые.       Медленно, растягивая момент, он направился к зеркалу.       Так ли чувствуют себя все эти живые люди? Каждый день, когда живут, не оглядываясь на кого-то ещё?       Он обернулся.       …Хатим не даст Эрику запустить рану. Всё будет хорошо. Наверное.       Мотнув головой, он снова посмотрел вперёд — он был уже у зеркала.       Потом. Я всегда успею позаботиться о ком-то другом. Хочу хоть немного посмотреть на мир лишь своими глазами.       Он открыл потайную дверь и ступил в гримёрку.