Прожить счастливую жизнь

      Когда их раздели, Джинни задрожала и заплакала громче, ожидая неминуемого наказания, но женщина начала успокаивать ее и очень осторожно мыть, плача вместе с ней. Она так аккуратно прикасалась к девочке, что Джинни удивилась. Мужчина увел мальчиков куда-то, наверное, тоже мыть, хотя у злой тети они мылись все вместе в одном корыте и поэтому не стеснялись друг друга. Женщина так осторожно прикасалась к следам вчерашнего наказания, когда мыла девочку, что Джинни на минуту перестала плакать. Это было очень необычно, да и мазь, которой эта странная женщина покрыла ее спину и… ниже, сняла тягучую боль, которая, казалось, всегда жила с маленькой девочкой. Ощутив на себе новую и, главное, чистую одежду, Джинни замерла и так захотела, чтобы ее обняли и пожалели, что слезы опять выступили на глазах девочки.       Когда Марлин увидела спину юной Уизли, она заплакала. Маленькая девочка несла на себе следы жестокого наказания непонятно за что. Нет такого проступка, чтобы оправдать избиение детей. Аккуратно отмыв девочку, которая перестала плакать, Марлин смазала ее спину и колени заживляющей мазью. Подождав, пока мазь впитается, женщина одела девочку в новую одежду, принесенную слугой-скелетом. Девочка зажмурилась, и на глазах ее показались слезы. Тогда Марлин взяла юную Уизли на руки и осторожно прижала к себе, отчего малышка расплакалась. Женщина баюкала девочку, пока та не успокоилась и, улыбнувшись, уснула прямо на руках женщины.       Рональд Уизли знал, что он нахлебник и ни на что негодный грязный мальчишка. Это в них вбивали ежедневно. И злая тетка, и брат, которому совершенно не хотелось возиться с ними, малышами. Тяжелый для пятилетнего Рона труд, достаточно скудное питание и постоянные наказания — все это заставляло опустить руки и желать, чтобы все, наконец, закончилось. Поэтому, когда их отвели куда-то и раздели, Рональд приготовился к наказанию или…       Сириус Блэк был сначала в ужасе, а потом и в ярости, увидев пустые глаза детей. Только старший ребенок со страхом смотрел на руки Сириуса. Увидев их спины, а у младших и колени, Блэк чуть не взвыл, но взял себя в руки, отмыв их всех и нанеся заживляющую мазь. Хуже всего дело обстояло как раз у старшего мальчика. Его, казалось, били до смерти. Переодев детей, Сириус повел их в ритуальный зал.       Персивалю было уже все равно. Вчера тетка его избила за слезы Джинни так, что всю ночь он был без сознания, да и сейчас едва двигался. Поэтому, когда его раздели, единственной эмоцией остался страх. Но произошедшее дальше выбило почву под ногами мальчика, и даже страх ушел. До зала он ехал на руках мужчины, ожидая, что сейчас их всех принесут в жертву. Персивалю было очень жаль, что он не сумел заставить братьев и сестру быть как можно тише.       В ритуальный зал входили дети, потом Сириус с мальчиком на руках и Марлин с девочкой, которая спала, улыбаясь. Единственная улыбка в этом зале.       — Вернон, — сказала Марлин. — Тетку этих детей нужно наказать.       — Избивала? — спросил герцог Певерелл, на что женщина лишь всхлипнула.       — За что их? Они же малыши совсем! — воскликнул Сириус, которому в детстве, конечно, доставалось, но то, что он увидел, было вообще за гранью добра и зла.       — Видимо, мешали сильно, — вздохнул Вернон. — Давайте проводить ритуал, Марлин, клади девочку.

***

      Дети, по приказу герцога, поместили руки на шар, а спящую девочку положили на специальную лежанку рядом, как будто предусмотренную именно для этого. Голос герцога Певерелла был настолько властным, что дети выполнили распоряжение немедленно, и ритуал начался. Тут не было гортанных выкриков и заклинаний, лишь только воля Вернона и сила рода. Именно алтарь проникал в саму суть детей, возвращая им то, что было дано при рождении. Вот упал на пол Персиваль, меняя рыжие волосы на каштановые, а черты лица на легко узнаваемые — младшего Крауча. Вот близнецы шагнули друг к другу, сливаясь в одно целое и меняясь полностью. Вот Рональд закричал «папа!», бросаясь к герцогу. И последней изменилась Джинни, заставляя Сириуса упасть на колени.       — Реги, — прошептал Сириус, глядя на девочку. — Вылитый Реги…       — Твой брат? — спросила Марлин.       — Да, родная, — ответил мужчина, со слезами на глазах глядя на классическую представительницу рода Блэк. — Мой погибший брат.       — Значит, будет нашей доченькой, ты не против? — улыбнулась женщина.       — Ты примешь ее? — не веря в то, что услышал, спросил Сириус.       — Как говорит наш герцог, чужих детей не бывает, — твердо ответила ему Марлин.       Ритуал подошел к концу, герцог отправил Дадли к Петунье, бывшую Джинни, которую теперь звали Бетельгейзе, забрала мама Марлин, а с остальными было сложнее. Вернон внимательно посмотрел на Персиваля и того, кто был близнецами, улыбнулся и провел в детскую, а сам немедленно послал сову Краучам. После короткой переписки Персиваль с Верноном отправились к Бартемиусу.       — Да, я вижу, мой непутевый сын сделал мне внука, — сухо сказал старший Крауч. — Благодарю, герцог, род примет его. Что вы хотите за это?       — Между нами нет долгов, — отозвался ритуальной фразой Вернон и, распрощавшись, отправился домой.       Мальчик, который отзывался на имя Фордж, мог быть ребенком не магов, но вот кого именно, да и как их найти — было проблемой. Все дети перемешались и называли всех женщин рода мамами, добавляя имя, когда это было нужно, а мужчин — папами. Поначалу это создавало определенные проблемы, но потом все привыкли.       — Вот такая у нас необыкновенная большая семья Певерелл, — улыбнулась Петунья.       — Счастливая семья, — заметил Вернон.       — Немножко сумасшедшая, но самая лучшая, — поцеловала его любимая жена.       Джинни была счастлива. Вся жизнь ее переменилась в одночасье. У девочки появились мама и папа, а еще много братьев, сестер и других мам и пап. Это отдавало сумасшедшинкой, но было очень весело, а главное, тепло. И ее больше не наказывали, только могли мягко пожурить и все. Девочка была счастлива.

***

      В ритуальном зале Крепости чеканно звучали слова. Герцог после всего увиденного и услышанного от детей пребывал в ярости и решил покарать вассальный род. Издревле именно Певереллы правили этими землями, поэтому все «старые» аристократы были вассалами Певереллов. Немногие помнили об этом сейчас, но магия, скрепившая эти связи однажды, оставалась. И потому…       — Последняя представительница рода Прюэтт, унизившая род и саму магию, да будет наказана за унижение детей рода Певерелл и других родов, считавшихся доселе последним шансом рода Прюэтт. Род Прюэтт осквернил свою магию и встал на путь саморазрушения, потому да пребудет он в небытие.       — Услышано и засвидетельствовано, — откликнулись стены Крепости.       То, что совершила Мюриэль, избивая и унижая детей, не вошедших в пору первой юности, относилось к непростительным деяниям. Многие позабыли о том, что дети священны. Многие считали детей своей собственностью, но это было не так. Дети — это величайший дар даже не Магии, а самого Мироздания. Хранить и оберегать детей издревле клялись наследники благородных семей. И вот последняя представительница некогда уважаемой семьи сотворила непотребное.       Когда манор задрожал, Мюриэль, проводившая время за бутылкой огневиски, всполошилась. На ее зов не откликнулся ни один эльф, а дом начал медленно разрушаться. Собрав, что смогла, женщина выбежала из здания, чтобы увидеть, как превращается в болото зеленый луг и рушится древнее строение, из которого разом ушла вся магия.       Но самое страшное последовало потом, когда Мюриэль достала палочку. Палочка ощущалась обычной деревяшкой и совершенно не слушалась женщину. Попытавшись сотворить беспалочковый Люмос, Мюриэль ничего не добилась. Упав на колени, женщина тоскливо завыла, глядя в зенит. А магия покинула ее, как и все это место, бывшее когда-то родовыми владениями семьи Прюэтт.       — И что теперь будет с ней? — спросила Петунья, поглаживая мужа.       — Теперь она не волшебница и вольна делать, что хочет, — ответил Вернон.       — Ты не убил ее… Почему? — поинтересовалась женщина.       — Потому что это бессмысленно, — поцеловал любимую жену мужчина.       — А если она расскажет о волшебстве?       — А она пыталась, теперь живет на полном пансионе.       — Как это? — удивилась Петунья.       — В государственной психиатрической клинике, — ухмыльнулся муж. — Там ее кормят, поят и привязывают за ногу к стене.       — Можно сказать, заслужила… Иди ко мне.       — Да, заслужила, — закончил разговор Вернон, накрывая мягкие губы жены своими.