Не от меня

      «Я не видел, кто стрелял в полковника Стюрлера. Услышав выстрел, я бросился на противоположный фас карея, но никого не застал...» — написал Николай Панов в качестве ответа на вопросный пункт. Написал недрогнувшей рукой, уверенный в своей правоте. Пронесшись перед фасом, он обогнул угол карея и успеть увидеть, как человек в штатском опустил руку с дымившимся в ней пистолетом. — Стой! — выкрикнул Панов, ничего не понимая. В кого стреляли, он не знал, но на снегу поодаль были отчётливо видны пятна крови, стрелок же стоял здесь, перед ним, готовый, очевидно, стрелять вновь. Панов не знал, что будет делать, если тот повернется и направит дуло в его сторону. Из оружия с собой у него была лишь шпага, поэтому, стало быть, умирать. На чьей стороне был стрелок? Какую цель преследовал? Слишком много вопросов, неизвестных в сем математическом уравнении, а времени думать нет. Человек повернулся к нему, и Панов узнал своего друга, Петра Каховского. Каховский был страшно бледен, пистолет слегка дрожал в опущенной руке. Он поднял взгляд на Панова, и глаза их встретились. — Николай, ты видел… — Петр запнулся. — Не видел, — зачем-то сказал Панов, — но я слышал. Ты стрелял? Кого-то ранило? — Вашего командира, Стюрлера, как сказали мне солдаты, — пробормотал Каховский, отводя глаза, избегая смотреть в лицо Панова, очевидно опасаясь увидеть написанное на нем отвращение. Панов побледнел и подумал о том, что он часто жаловался Каховскому на командование. Но он никогда не желал смерти командиру… — Он пытался вернуть их в казармы, кричал. Он мог помешать нашим планам, — поспешив оправдаться Каховский, рискнув поднять на него взгляд и заметив бледность его лица, — поверь, не было иного выхода. «Был, — подумал Панов, — можно было оставить Стюрлера орать на полунемецком-полурусском, не марать свои руки в крови, в конце концов, позволить другим сделать за себя грязную работу. Вот поодаль стоит Одоевский и косится на нас, так же сжимая в руке пистолет. Почему именно тебе становиться убийцей?..» Рассуждать так, когда всё уже было сделано, было проще простого. Но что им теперь делать, Панов не имел ни малейшего понятия. — Это первый подобный… случай за сегодня? — спросил Панов, и по лицу Каховского догадался: нет, не первый. Каховский не ответил, лишь медленно покачал головой. Они постояли в неуютном молчании. — Думаю, довольно, — наконец заявил Каховский и дрогнувшей рукой протянул Панову пистолет дулом к себе. Панов обеими руками принял у него пистолет, ненароком коснувшись его холодных пальцев. — Возьми мои перчатки, погрей руки, — предложил Панов, поспешно вытаскивая перчатки из-за пояса. Каховский до того замёрз, что его слегка покачивало от порывов ветра, чего он будто не замечал. — Спасибо, — рассеянно отвечал Каховский, машинально принимая перчатки Панова и, кажется, даже того не замечая, — я должен найти Кюхельбекера, остановить его, если понадобится. Хватит крови, пролитой на этой проклятой площади, хватит… — Пётр Григорьевич, — окликнул снова Панов, и тот, уже отдалившийся, обернулся на него, — встретимтесь, когда день подойдёт к концу. Я буду у себя. Кивнув ему и не прибавив больше ни слова, Каховский ушёл, а Панов, гложимый ужасными предчувствиями, вернулся к солдатам.

***

      Отгремели залпы орудий и снег Сенатской площади обагрился невинной кровью. Панов, переодетый в партикулярное платье, добрел до своей квартиры и повалился на кровать, сжимая руками голову, в которой до сих пор звучали громогласные выстрелы и стоны толпы. Он не знал, сколько пролежал так, до тех пор, пока его одиночество не прервал тихий стук в дверь. Вспомнив, что просил Каховского зайти, Панов нехотя поднялся с кровати и пошел открывать, несмотря на то, что компании этой ночью не хотелось.       Вечно помятый и унылый Каховский в этот раз выглядел не краше самой смерти. Лицо его было белее мела, сюртук был наполовину расстегнут, несмотря на мороз, и висел на нём мешком. Самой приличной частью его гардероба были торчавшие из кармана чужие перчатки. — Могу я войти, Панов? — тихо спросил он, переминаясь на пороге. Схватив его за запястье, Панов без лишних слов втащил его в квартиру и плотно затворил дверь. — Хочешь выпить? — Не откажусь, — хрипло усмехнулся Каховский, стягивая сапоги. Они расположились в комнате за письменным столом, разлив по стаканам найденный в запасах Панова ром. В комнате воцарилось молчание, прерываемое плеском рома в стаканах и шумными глотками. — Милорадович был очень плох, когда его уносили, — заговорил вдруг Каховский, — Стюрлер ушёл сам, так что есть еще надежда… Но возможно, кто-то из них уже мёртв, а я убийца… — Каховский вновь поднёс стакан к губам. — Я уверен, нас арестуют. Это лишь вопрос времени, — тихо сказал Панов. — Я ни словом о тебе не обмолвлюсь, — поклялся Каховский, но Панов лишь вздохнул. — Не ты, так другие, — безразлично ответил он, — думаю, помолвку разорвут. А если и нет, то мне самому стоит это сделать. Так будет правильно. Не хочу, чтобы моя жена влачила то существование, которое в скором времени ожидает меня. — Ты ведь помолвлен… Николай, прости ты меня, если бы не я, ты бы не имел никакого отношения к этому чертовому восстанию… — Каховский нашел в себе силы посмотреть ему в глаза, пока говорил эти слова. Взгляд его был больной, воспалённый. — А если б я не был в обществе да кинулся помогать Стюрлеру, может, сейчас был бы с ним, — горько усмехнулся Панов, но, заметив, как побледнел Каховский, сделался серьёзен, — прости, Пётр, не хотел травить тебе душу. — Да дьявол с ней. Болит — значит, она хотя бы есть, — пробормотал Каховский в стакан, — знаешь, теперь я уже не женюсь, даже если будет когда-либо возможность… Женщины не должны касаться таких, как я, чтобы не мараться, — безжалостно добавил он, — я не позволю коснуться себя более ни одной женщине, даже если она того захочет. Ради ее же блага. — А мужчине? — вдруг ляпнул Панов. — Что? — переспросил Каховский, поперхнувшись ромом. — Позволишь мужчине? Который понимает… который разделит с тобой твою вину?.. — Панова несло. Он не имел в виду ничего такого, это был лишь вопрос, продиктованный выпивкой, однако его рука, будто живя своей жизнью, легла на плечо Каховского. Тот пугающе серьёзно посмотрел на неё, раздумывая над его словами. — Да, — коротко ответил он. И Панов, пока тот не передумал, не ушёл, отвел его руку со стаканом в сторону и поцеловал впалую щёку, вжавшись губами так крепко, будто целовал самые кости черепа. Каховский прикрыл глаза, смакуя эту незатейливую ласку. — А как же твоя невеста? — на всякий случай уточнил он. — Моя невеста заслуживает лучшего, нежели судьба жены государственного преступника, — отвечал Панов, — я нахожу твою решимость оградить от себя женщин более, чем разумной. Каховский принял его ответ и больше не расспрашивал. — Это уже не я, — прошептал он, стоило Николаю подсесть к нему, чтобы ощутить человеческую близость в этот скорбный час, — я уже не уверен, что не умер там под лавиной картечи и не кормлю рыб в Неве. — Лучшим доказательством жизни являются страдания, а наши мучения только начинаются, — отвечал Панов, прижавшись виском к его плечу, — но сейчас мы есть друг у друга, и есть способы проверить это иначе. Ты жив, ибо мёртвым неведома ни ласка, ни боль.       Каховский повернул к нему голову и ответил поцелуем в макушку. Привыкнув к машинальным поцелуям на прощание, использовать их вновь, как ласку, было неловко, но алкоголь делал всё проще, попав в тело, не знавшее еды почти сутки. Панов, будучи гораздо ниже ростом, поднял голову, Каховский наоборот склонил свою. Небольшой нос Панова потерся о крылья прямого носа Каховского, и тот прикрыл глаза, подавшись ещё немного вперёд и целуя первым, мягко, без напора касаясь обветренными устами рта Панова. Подтянувшись чуть повыше, Панов прихватил верхнюю губу Каховского, чувствуя колкость его усов. Но теперь уже ничто не могло смутить Панова. Каховский глубоко вздохнул, когда они наконец оторвались друг от друга. — Ты ведь понимаешь, что это, может быть, последний раз, когда мы видимся?.. — Да, — согласился Панов угрюмо, — я был рад называть тебя своим другом. — И я, — Каховский порывисто сжал его руку в своей. Панов посмотрел на их переплетенные пальцы, и тот перехватил его взгляд. — Рука убийцы, — горькая усмешка медленно расползлась по лицу Каховского, и он хотел убрать руку, но Панов не позволил. — Тонкое запястье, — ляпнул он, проводя пальцами по его выпуклым венам, — и пальцы, — не выдержав загнанного взгляда, брошенного на него Каховским, поднёс его руку к своему лицу, целуя пальцы. — С ума ты что ли сошёл, — пробормотал Каховский, — перестань. Еще кровь на руках свежа, я будто кожей чую... — Ш-ш, не думай, не трави себе душу. Выпей лучше, — Панов знал, что пустые утешения не помогут товарищу, слишком серьёзным было преступление, слишком глубоко Каховский его чувствовал. Но тот покорно принял стакан из его рук и выпил залпом остатки рома. — Хочется напиться, да так, чтобы весь сегодняшний день напрочь стёрся из памяти, — Каховский вновь разлил ром по стаканам, — не могу, Коля, сердце не на месте. Всё напрасно. Желание быть нужным, полезным сыграло со мной злую шутку, и вот я злодей, потерявший зазря свою честь. Панов заметил, что глаза у Каховского были на мокром месте. Тот прикрыл их, пытаясь взять себя в руки, и в ресницах его блеснула влага. — Я знаю, ты желал нашего успеха, как и мы все, — успокаивающе прошептал Панов. — Я возможно убил твоего командира у тебя на глазах! Как ты можешь утешать меня? — Вскрикнул Каховский, отпрянув, и слёзы брызнули из его глаз, не сдерживаемые более усилиями воли. — Я помню твою бледность, страх в твоих глазах, когда ты смотрел на меня там, на площади. Я был страшен, не так ли? — Я не боялся, — возразил Панов, но, поймав его скептический взгляд, поправился, — выглядел ты, конечно, не ахти, но как только я узнал тебя, страх отступил. Ты друг. — А ты мой, — Каховский прикрыл глаза, — поэтому, если о тебе что-то станет известно следствию… Знай: не от меня. В тёмные, злые времена дружба дороже, чем в мирные. Более того, я чувствую себя виновным перед тобой. Лучше пусть меня терзают, чем накажут тебя. Я хотя бы это заслужил. — Будь покоен, я буду так же нем. И о Стюрлере если вдруг узнают… не греши на меня, — шепнул Панов. Каховский кивнул уныло, и Панов пробежался пальцами по его руке, чувствуя сведённые напряжением мышцы. Каховский был гораздо выше, и Панову пришлось ненавязчиво наклонить его голову к себе, чтобы оживить новым поцелуем, отдающим ромом. — Юный, порывистый… — шептал Каховский меж поцелуями, хотя это он был тем, чьё дыхание заметно сбилось, а сердце пустилось в пляс, — где ты был, когда я был столь же юн и подавал большие надежды? Мне был нужен такой друг, как ты… — Полагаю, я был ещё слишком мал, чтобы водиться с гвардейцами, — Панов хорошо помнил рассказы Каховского о его прошлом. Поцелуи становились всё ненасытнее, Каховский уже спустился к шее Панова, щекоча её усами, но, дойдя до кадыка, с усилием отстранился. — Не хочу переступать с тобой черту. Это ром распаляет нашу страсть. Ром и безнадежность… Мы оба знаем, что всё кончено, и стремимся забыться… да… — Каховский пьяно уронил голову на грудь. — Это может быть наше последнее время вместе. Может, господу будет угодно, чтобы мы не свиделись более никогда. Не будем переступать черту, но давай просто не таиться друг от друга хотя бы сейчас, в наши последние часы на свободе… — Панов поцеловал его ключицу, видневшуюся в распахнувшемся вороте рубахи, коснулся губами шеи рядом с кадыком, обозначил поцелуями красиво очерченную линию челюсти и ямочку на подбородке. Каховский нежно обвил рукой его шею, и его губы вновь нашли уста Николая. На следствии он твёрдо выведет: «Ваше Превосходительство, вам известно, много ли надобно разгорячить воображение молодых людей? Свобода сладка, и в сердце молодом любовь к отечеству как и все чувства живут сильней; мы в молодости более управляемся сердцем чем рассудком: истинно говорю, я один причиной восстания лейб-Гренадерского полка.»