Братские игры. Свадебный ритуал

Доверие — как много в одном слове. Но даже у доверия есть свои уровни. И, пожалуй, в какой-то момент, я достиг высшего доверия Марину. Но доверять другому человеку, не значит избавиться от собственных страхов. Мне было безумно страшно впервые оказаться связанным. Просто связанные руки, а чувство беспомощности уже въедается в тело, грозя сорваться до паники. Только Марин легко и ловко манипулирует моими чувствами, не давая мне провалиться в страх ласковыми словам, взглядом полном любви столь глубокой, что даже её ужасные тени кажутся милыми. И безграничной нежности, о которой я и мечтать не смел. Но привыкая к чувствам боли и страха, требуется больше. И тогда Марин связывает мне ноги, потом обвязывает тело, и трахает беспомощного, неспособного меня вырваться так, как ему этого хочется. Притом верёвка, за которую он держится, впивается в моё тело, и удовольствие от секса смешивается с непривычной мне давящей болью, заставляя моё нутро содрогаться от оргазма в разы быстрее и ярче, чем обычно. Он связывает меня и наслаждается тем, какой я беспомощный в его руках. Я не могу передать этого чувства восторга и радости, наполняющего меня в такие моменты. Словно бы именно тогда я могу не только знать, но и чувствовать всем своим существом его любовь ко мне. Как и объяснить появляющееся чувство принадлежности ему, заполняющее мою голову только одной мыслью «Я его игрушка. Его вещь, с которой он будет делать то, что захочет и как захочет». Я не могу выразиться иначе, чем сказать, что люблю его. Люблю то, как он ради меня старается, открывая и в себе, и во мне новые безумные стороны. Мне нравились открытые раны, но возбуждение от проколов и вида капелек крови даровал мне Марин. Мне нравится боль и побои, но получать истинное удовольствие от боли без гематом, научил меня так же Марин. Я чувствую вину, что из-за меня мой славный солнечный ученик, мальчик, которым я восхищался из тьмы, опустился в эту тьму. Но я и за сотню жизней не смогу расплатиться с ним за то, что он принёс свет в мою жизнь. Именно поэтому, когда мы стоим у двери в нашу игровую, я чувствую предвкушение смешанное со страхом. Там меня ждёт новая боль и удовольствие. Там нас ждёт что-то, что мы ещё не пробовали. Вернее, пробовали, но не так, как он собирается это сделать. И это безумное чувство абсолютного доверия, которое вливается в моё тело с каждым моим шагом к середине игровой комнате, вытесняет из меня все мои страхи и опасения. А моя сокровенная мысль, что я принадлежащая моему мальчику игрушка, становится только отчётливее и громче. Внешне, может быть, я остаюсь спокоен, пока верёвка обнимает мои руки. Но внутри меня словно бы что-то ломается, крошится, и сразу же строится что-то новое. Неописуемое. Марин делает всё так аккуратно, как будто если он перетянет, я сломаюсь. Мы оба знаем, что это одновременно так и нет, ведь боль физическая, какой бы она ни была, мне в радость. Вот только он никогда не смог бы навредить мне. Именно поэтому шибари стал его выбором, как доставить мне удовольствие. И пирсинг, словно бы он украшает меня, пусть я и не могу носить множество украшений. Пока он кружит вокруг меня с верёвкой в руках, стягивая моё тело, я не могу не чувствовать прилив жара и возбуждения. Пробка в моей заднице только усиливает эффект верёвок. И всё равно, как заботливый садист, Марин медлит. Делает всё аккуратно и тщательно. Это чистая мука. Пытка. Но сопротивляться ему я не могу и не хочу. Видеть, как его обычно безразличный ко всему взгляд, наполняется новыми эмоциями, словно бы в бездне его сознания умирают и возрождаются вселенные, доставляет мне удовольствие. Я хочу принадлежать только ему. Пока Марин связывает меня, мне начинает казаться, что я попал в лапы огромного тентаклевидного монстра. Каждая верёвка на теле ощущается будто бы продолжением его тела. Я даже не ощущаю боли от утяжелителей на мошонке и сосках. Это странное, пугающее и возбуждающее чувство. Но всё это теряется под обрушившейся на меня лавиной, стоит только моей ноге оторваться от земли. Верёвка впивается в моё тело до боли. Она будто бы режет и рвёт меня. Мне кажется, что я потеряю сознание от этого. Даже не сразу понимаю, что Марин связывает мне волосы, не давая моей голове запрокинуться назад. Я парю и тону в этой невесомой пытке, в этом новом для меня ощущении, в этом восторге от чувства тяжести собственного тела. Законы физики ещё никогда не возбуждали меня так сильно, как сейчас. Я могу чувствовать ногой пол, но не могу стоять на нём. Чувствую, как каждая клеточка моего тела поёт от боли, а я наслаждаюсь ей, мысленно тянусь и обхватываю её руками. Я вижу, как на головке моего члени выступает предсемя, и как глубоко, но при этом ровно я дышу. Перед глазами пульсируют красивые цифры и буквы, хаотично вращающиеся передо мной, собираясь в какой-то невообразимый до этого цветовой код удовольствия. Красный, синий, зелёный и жёлтый, собираются в слова и числа, какие-то пульсируют и сияют, как гирлянда, какие-то сливаются между собой, создавая оттенки от тёмных к практически прозрачным. Боль, сладость, томление, невыносимость, агония. Слова выстраиваются в ряд, танцуют перед моими глазами, но постепенно острота ощущений сходит и я будто бы всплываю из этого моря на поверхность, но тщетно пытаюсь заплыть глубже. Моё дыхание выравнивается и сознание стабилизируется. Вижу стоящего поодаль от меня Марина. И его голос взрывается в моей голове фейерверком, а я чувствую себя так, словно бы только что достиг оргазма. Ангел. Птица. Да, должно быть прямо сейчас, я выгляжу, как падший ангел на какой-нибудь картинке именитого или не очень художника. Агонизирующего от боли собственного греха похоти, падающим в бездну разврата, где меня ждёт адский рай удовольствия и ещё большего греха. А моим личным палачом будет демон… Нет, самый прекрасный дьявол в мире. В этот момент Марин обрушивает на меня очередное испытание терпением, играясь с пробкой. Она слишком маленькая, это приятно, но не более. А мой дьявол продолжает меня пытать, дразня. Я хочу большего. Хочу сильнее. Хочу глубже и дольше. Мои попытки дёрнуться, воспротивиться, сорваться и самому насесть на его член, как будто бы блокируются чем-то или кем-то. Моё тело попросту не может достаточно сильно дёрнуться, хотя и этих трепыханий хватает, чтобы верёвка напомнила о своём существовании. Потому, когда Марин надевает презерватив на свой уже возбуждённый пенис, я едва не дрожу от нетерпения. А он дразнится и дразнится! Дьявол. Сущий дьявол. Ему нравятся мои мучения, нравится видеть, как я изнываю от желания. — Ты хочешь этого? — издевательски спрашиваю он, водя головкой пениса по его анусу. Но ему не нравится, когда я умолю. — Да, — срывается с губ быстрее, чем я смог бы обдумать ответ. Впрочем, даже обдумывать тут нечего. Строение пениса Марина просто идеально для меня. Крупная головка с более узким стволом, словно шомпол, забивающий в меня не столько порох, сколько вытрахивающий из меня дух. Мышцы не могут так просто подстроится по его форму, и каждый толчок невообразимо прекрасен, задевая сначала простату, а потом что-то ещё более глубокое во мне. Словно бы кроме простаты внутри меня есть ещё одна точка, давление на которую доставляет мне куда больше удовольствия. Только с ним, с моим любимым солнечным мальчиком, я смог получить удовольствие от проникновения. Только Марин может заставить меня кончать раз за разом даже не притрагиваясь к пенису. Но Марин не спешит доставить его мне! Он медленно давит членом на раскрытый анус. Мышцы тянутся, напрягаются и я пытаюсь расслабиться. Мы не занимались сексом уже неделю. Я могу сойти с ума просто от ощущения его тепла. И когда головка наконец входит в меня, я невольно напрягаюсь. Анус крепко обхватывает пенис, Марин протяжно стонет, впиваясь в мои бёдра руками. Только сейчас замечаю, что обе мои ноги подняты. Плавно, тягуче медленно, как с той пробкой, Марин раскачивает бёдра, входя на миллиметр глубже и выходя почти целиком. С каждым толчком он проникает всё глубже. Мой член подрагивает, а стальной мешочек напоминает о себе, ведь мошонка словно бы наливаясь кровью, увеличивается и ещё сильнее впивается в шипы. Я чувствую, как меня накрывает оргазмом, но Марина это не останавливает. Он продолжает истязать меня своим членом, плавно набирая обороты. Мои стоны кажутся мне оглушительными. И, наверное, именно мой вид, срывает чеку терпения Марина. Плавные и медленные толчки превращаются в яростное желание вытрахать из меня все органы и даже дух. Второй оргазм всегда наступает медленнее после первого. Это простейшая реакция обычного организма. Вот только сейчас мне кажется, что меня трясёт в множественном оргазме без остановок. Перед глазами всё пульсирует и красное слово «боль» уже истончилось и исчезло, а ярко пылающие «удовольствие», «наслаждение», «кайф», «радость» и «блаженство», заполнили моё сознание, оставив только узкое поле зрение прямо перед собой. И там, как самый прекрасный дьявол в мире, раскинув за спиной чудовищно прекрасные крылья, уносит меня в небеса. Но в тот момент, когда я был готов прорваться ещё выше, кончив, наконец, Марин останавливается. С моих губ срывается возмущённый рёв, я пытаюсь дёрнуть задницей, но у меня не получается. И от этого моё негодование становится только сильнее, а на глаза наворачиваются слёзы. — Ну-ну, малыш, — ласково шепчет Марин, оглаживая мою щёку. — Не торопись так, у нас ещё вся ночь впереди. Да и я приготовил тебе ещё пару сюрпризов, — смеётся он, повернув торс назад, даже не вынимая из меня свой член. А когда поворачивается, я вижу у него в руках свечу и зажигалку. У меня перехватывает дух. Пусть это и специальные свечи с мягким парафином и невысокой температурой плавления и быстрым остыванием, чтобы не обжигать, как обычные, это всё ещё горячо. — К тому же, я хочу высушить тебя сегодня полностью, чтобы тебе кончать нечем было, — проказливо смеётся он, зажигая свечу. — Твои соски, наверное, уже давно требуют к себе внимание. Вытянув руку, избегая верёвок, Марин наклоняет свячу. Момент, когда воск падает вниз кажется вечностью. Капля падает медленно, но при том с такой скоростью, что быстрее звука. Горячий удар по соску с пирсингом заставляет меня вздрогнуть и сжаться. Стон удовольствия срывается с моих губ, а всё тело тщетно пытается выгнуться. Капли начинают падать быстрее. Мой сосок горит и щиплет, но воск покрывает его целиком, даже попадая на грузит. От моим вздрагиваний я снова ощущаю своё тело целиком, и потому верёвки уже слившиеся с моим телом, напоминают о своём существовании. Дыхание частое и рваное, невольно становится глубоким. — Пожалуй, надо добавить чуть-чуть веса ещё кое-куда, — усмехается Марин, заливая воском мой сосок до тех пор, пока он не скроется из виду. — Ох, если ты продолжил так сжиматься, я снова кончу, — смеётся он, перенеся свечку на второй сосок, но сняв с него зажим. Стоит зажиму исчезнуть, как пульсация в соске становится ощутимо яркой. А ударившийся об него жар взрывается в голове и теле даже не фейерверком, это настоящая бамбёжка! Сладкая боль от горячего воска на первом соске здесь в разы ощутимее, горячее и даже громче. От каждого удара воском по соску я чувствую, как будто сосок и член соединены единым нервом, по которому проходится горячее облако, разрывающееся громом и молниями в каждую клеточку моего тела. На секунду перед глазами проплывает красная тройка. Она пульсирует, словно бы просит коснуться её, но я не хочу останавливаться. Ещё никогда до этого мне не было настолько приятно, что моё подсознание требовало бы остановиться! — Рокуш, птичка моя, — Марин хлопает меня по лицу. — Не время терять сознание. Только после этого понимаю, что он уже давно перестал играться со свечой. Проморгавшись, я сосредотачиваю на нём взгляд и вижу в его руках грузик. Он демонстративно крутит его в руках, а потом цепляет за стальной мешочек на моей мошонке. Вес ощутимо увеличивается, мои яйца болезненно тянет вниз. Шипи впиваются ещё сильнее. Я стону от боли, но такой сладкой, такой восхитительной, что если бы не был связан, сейчас бы расцеловывал Марина всего от кончиков пальцев на ногах до макушки. — Ты же не думал, что мы на этом остановимся? — он оглаживает мой пах рукой. Кажется, сегодня, я слишком остро реагирую и при этом слишком легко привыкаю. Раньше такого не было. Потому когда Марин снова берёт свечку в руки, я пытаюсь понять, где же ещё он будет её использовать. В мыслях пролетает картинка, как воск поглощает мой пенис до самого основания, но… — У тебя сегодня хорошо получается кончать не прикасаясь к нему, — Марин щёлкает пальцами по головке моего пениса, и я невольно охаю, а внутри что-то судорожно сжимается. — Давай проверим, сможешь ли ты продержаться до самого конца и не начать просить прикоснуться к нему, — дьявольски прекрасная улыбка Марина пугает меня, но завораживает. Я уже понимаю, что он собирается делать. Понимаю и хочу этого, но менее пугающе от этого не становится. И я почти перестаю дышать, когда зажённая свечка приближается к мой промежности. Воск уже готов начать течь по руке Марина. Любая дрожь и капля сорвётся вниз. Я мысленно уже молю об этом. Молю, чтобы хотя бы одна капелька упала на мой член. Хочу ощутить этот жар на головке. Хочу кончить, пока воск стекает по стволу, обжигая нежную плоть. Но воск капает на мой пах, мимо члена. И вместе с болью приходит толика разочарования. Мне приятно, да, но это сущая пытка! А Марин тихо смеётся на мои попытки дёрнуться и подставиться под свечу, пока воск заливает пах и основание пениса. Боль приятная, очень даже. Но я ждал большего! — Всё будет, малыш, всё будет, — нежно успокаивает меня Марин, поднимая свечу выше, пока от моего паха до самого пупка, выглядывающего из-под верёвок, образовывается расплывающаяся линия воска. — Ведь я ещё не закончил. Свеча тухнет и в этот момент он двигает бёдрами, а я невольно вздрагиваю. Его член всё ещё во мне. И он получил желанную им передышку для следующего раза. Но на этом моя пытка не заканчивается. Его движения снова медленные, плавные. Только в этот раз, чтобы я чувствовал весь объем дарованных мне ощущений, он берёт со столика колёсика Вартенберга, и начинает водить им по моему телу, прижимая так сильно, что мне кажется, оно проткнёт меня! Это безумное чувство беспомощности, сливающееся во едино с удовольствием превысившим все мои ожидания, захватывает мой разум. Каждый медленный толчок, сливается с уколом и подрагиванием стального мешочка, отчего он лишь сильнее тянет мои яйца. И красная тройка снова блёкнет, а на смену ей возвращаются красивые зелёная двойка и синяя восьмёрка. Они танцуют какой-то невероятно красивый танец в моем подсознании, а перед глазами всё начинает плыть. Вот только погрузиться глубоко в это чувство мне не дают. Марин подцепляет пальцами воск на моем соске и начинает тянуть его. Прилипший к коже, он приносит боль. И я снова выныриваю на поверхность, тут же сталкиваясь с ясным и пылающим взглядом. На мгновение мне показалось, что его лицо находится совсем близко, но это иллюзия быстро развеивается. Ритм танца двойки и восьмёрки становится быстрее, как и толчки. Мне кажется, будто я попал в шторм на хлипкой лодочке, готовой разлететься от столкновения с волнами, но она чудом удерживается на плаву. Марин рывком срывает с моего соска воск и я кричу. А вместе с тем моё тело сотрясается от оргазма. Но и в этот раз Марин не даёт мне поблажек, продолжая таранить уже немеющую от его действий задницу. Он трахает меня бехзжалостно и даже грубо. Боль от трения внутри сливается воедино с удовольствием и я не могу сказать, что из них что. Очередной рывок воска заставляет меня захлебнуться воздухом, но резкий толчок выбивает из меня его и я продолжаю дышать рвано и часто. Меня уже всего трясёт, а сладкое удовольствие превращается в мучительное. Марин покручивает сосок с пирсингом, подтягивает его. Это приносит ещё порцию болезненного удовольствия. Я уже не могу определить, где боль, а где сладость. Мне приятно каждое прикосновение, укол, толчок, трение, срывание последнего воска с лобка. Запоздало порадовался, что не надевал на пупок пирсинг. Но эта мысль затухла в тот момент, когда к моим истерзанным яйцам что-то коснулось. Это что-то пронзает холодом, но начинает сильно вибрировать, отчего яйца начинают пульсировать. Кончаю я в третий или уже в пятый раз, понятия не имею. Всё превращается в один огромный, пульсирующий и сдавливающий меня ком блаженства. Всплески ощущений прорываются сквозь него, но снова накатывают на меня, заглушая мои стоны. Я чувствую, как по моей шее и груди что-то течёт, и это что-то, остывая, словно бы пытается вернуть меня в сознание. Но всё мое сознание сосредоточенно на этом безумном комке, в котором я оказался. Но я ошибся, когда подумал, что не могу отличить оргазм от общего фона сладостного удовольствия. В тот момент, когда я уже хотел кончить, Марин останавливается. — Марин! — неудволетворённо стону я, начав дёргаться. — Тебе уже нечем кончать, малыш, — смеётся тот, вынимая из меня член и отходя в сторону. По моей заднице тут же начинает течь смесь спермы и геля. Видимо, он успел снять с презерватив, пока я был в полуобморочном состоянии. — Пришло время финала, — усмехается он, переводя дыхание. Я, тщетно пытающийся нагнать уплывающий от меня оргазм, с недовольством смотрю на Марина, убирающего со столика всё лишнее и достающего с нижнего яруса коробку с сюрпризом. Эти действия кажутся мне раздражающими. Он просто бросил меня в таком состоянии! Но когда коробка открывается, я судорожно вдыхаю, задержав на мгновение дыхание. Уже успел забыть, что он готовил сюрприз для меня. — Ты не представляешь, сколько чужих писек мне пришлось трогать ради этого дня, — фыркает Марин, протирая руки дезинфицирующей салфеткой. — Но ты только представь, сколько интересных игр мы сможем провести, после этого! Я буду отправлять тебя на работу с «палочкой» на замочке, глубина которой всегда может быть разной. Быть может, даже такой, что будет почти доставать до простаты. Ну а если ты посмеешь кончить в течении этого дня, я буду наказывать тебя. И, кто знает, быть может, если ты сможешь выдержать, я награжу тебя поркой. От одной только фантазии моё тело уже содрогается. Чтобы Марин и сам предлагал меня выпороть?! Это что-то за гранью моего воображения. А Марин тем временем протирает мой член салфетками, надев на руки стерильные перчатки, накрывая какой-то тканью промежность так, что только мой дрожащий член из дырочки в этой ткани торчит. В комнате начинает пахнуть дезинфицирующими средствами, что приводит моё сознание в порядок, и удовольствие отступает в сторону. Вот только боль от этого становится ярче. И меня будто бы разрывает на части, но где-то на уровне подсознания, за пределами той картины, которую я наблюдаю сейчас. Марин снова подходит ко мне, и я только сейчас замечаю, что он ещё не кончил. Его член стоит колом, а с головки капает предсемя. На нём даже успела подсохнуть сперма и гель, но Марин словно бы не замечает этого. — Рокуш, — зовёт он и я отрываю взгляд от его рук, поднимая на него. — Я люблю тебя, — зачем-то произносит он, и снова вставляет свой член в меня. Это неописуемое чувство растягиваемых мышц, словно бы его пенис разрывает меня, кажется настолько болезненным, что я почти готов плакать от удовольствия. Марин медленно двигает своими бёдрами, не проникая так же глубоко, как до этого. Словно бы всё внимание сосредотачивается на простате, и это снова закутывает меня в ком чувств, но уже не таких сильных и больших, как до этого. А эта медленная пытка продолжается до тех пор, пока я не начинаю стонать. Запоздало понимаю, чего он собирается добиться и пугаюсь. Впиваюсь руками в верёвку, в попытке удержать себя, сосредотачиваю взгляд на Марине, но он лишь ласково и словно бы успокаивающе улыбается мне. В его руках находится специальная игла для пирсинга. Я вижу её и сглатываю, хотя моё горло кажется невероятно сухим. Даже дыхание приносит боль. Мне так жарко, что как будто бы становится холодно. Одежда липнет к коже, тянется, скользит и тянет кожу. Марин останавливается так, что головка его члена давит на мою простату. Я понимаю, что сейчас любая сильная боль заставит меня кончить. И я точно потеряю сознание. Сейчас я точно потеряю сознание! — Марин, — скрипящим голосом зову я. — Всё хорошо, малыш, — произносит он, мягко оглаживая головку моего пениса, поднося к ней иглу. Время опять растягивается. Я словно в слоумо вижу его движения. Сердце гулко стучит в груди. Мою голову заполняют мысли ужаса и страха, кричащие о том, что такой боли я никогда не хотел. Но их всех давит маячивший на периферии сознания оргазм, тянущий ко мне свои руки и зовущий за собой на дно бессознательного. И я тянусь к нему. Сейчас я мог бы назвать тройку. Она уже не просто трепещет, она кричит на меня благим матом. Но я отгоняю её от себя. Я хочу этого. Я хочу тех игр, что он мне обещает. Я хочу, чтобы он довёл меня до обморока впервые в моей жизни от удовольствия, а не потому что ударился головой. И я хочу, чтобы он сейчас драл меня так, как ни одну шлюху в мире не ебали. Игла касается моего пениса. Она такая холодная, что я покрываюсь мурашками. Всё внутри сжимается. Я невольно задерживаю дыхание. Секунда, две. Игла впивается в мою плоть. Боль прознает меня. Но она не резкая, нет, напротив, словно бы растянутая, размазанная по моему телу равномерным слоем. А я даже не могу ощутить её так, как если бы он прокалывал мне сосок. Тогда было резко и больно, а сейчас, словно бы моё тело натирают наждачной бумагой. И я вижу, чётко, ярко, как игла выходит из моей уретры. Чувствую, как стекает капелька крови, которую Марин тут же стирает салфеткой. А потом к кончику иглы подносят колечко без прикрученного к нему шарика. Медленно и плавно, это колечко заменяет собой иглу. Марин обрабатывает всё каким-то средством, закручивает колечко шариком, прокручивая колечко так, чтобы шарик был ровно у самой уретры. А потом резко двигает бёдрами, врываясь в меня так глубоко, как никогда раньше. Меня едва ли не буквально растягивает на его пенисе. Разрывает. Ко мне возвращается чувство реальности и боль падает на меня с моим же криком. Яростно, долго, но быстро Марин трахает меня, как дикий зверь во время гона. И когда оргазм впивается в моё тело, перед глазами всё меркнет. А я тону в этом адском море удовольствия.

***

Никогда в жизни я так не уставал, как в этот раз. Но всё же, пересиливая усталость, я быстро раздеваюсь и снимаю Роха с верёвок и уношу в ванную, заранее приготовленную. Горячая вода мгновенно успокаивает моё тело. Чтобы не настести вред пенису Рокуша, я надел на него презерватив. Я уверен, что пирсинг получился хорошо, но я не уверен, что Рокуш согласится на все мои задумки. Впрочем, одна мысль о порке точно обрадовала его. Неожиданно Рох зашевелился в моих руках, протяжно замычав. — Отдыхай, малыш, — мой голос хрипит, хотя я просто пытался говорить потише. Но Рокуш открывает глаза. Его взгляд всё ещё полон эйфории, тем не менее он блаженно улыбается и обхватыает меня руками за шею, повернувшись. И целует меня. Ленивые поцелуи мягких и подсхоших губ, покрывают всё моё лицо. — Я люблю тебя, — его голос кряхтит, потому что пересохло. — Мой любимый солнечный мальчик. Мой дьявол, — продолжает шептать он, а я невольно тону в его этом проявлении нежности. И недолго думая, увлекаю его в поцелуй. Игривый и сладкий, но не глубокий, скорее расслабляющий и смущённый. Так целуются влюблённые, ещё не посмевшие перейти грань и заняться сексом. Руками растираю его тело, пытаясь выразить всю ту необъёмную бездну моей любви к нему. — Целуй меня чаще, — вдруг произносит он, когда устало сполз по моей груди и уткнулся носом в мою шею. — Я люблю твои поцелуи, — едва произносит он, в этот раз засыпая, а не теряя сознание. — Больше любой боли в мире, — добавляет Рокуш, а моё сердце пропускает удар. Именно в этот момент я понимаю, что никогда в жизни не смогу полюбить кого-то так же сильно, как его.