Литературный клуб "О вечном"

— Это мое место. — С чего бы? Ты билеты что ли покупал? — А с чего бы нет? — оскорбился Евсей. — Сама-то покупала? — Подеритесь еще за место, и праздник точно удастся, — недовольно пробурчала Настя, устраиваясь подальше от Алисы и Евсея. — Лика вам спасибо скажет. — Да ну, — Евсей задумчиво потер переносицу. — Какой праздник без драки?.. — Любой. — Справедливо. Но скучно… — Ладно, все — садись куда угодно, — сдалась Алиса, не желая и дальше спорить с Евсеем. — Что это за благородство? — сразу же возмутился тот. — Нет, теперь ты садись — это я тебе уступаю. Алиса посмотрела на Настю. — Он идиот? — И с гордостью носит это звание, — вместо Насти ответил Евсей. — Просто нервничает, — спокойно ответила та. — За Лику переживает. — Я не переживаю. Евсей еще раз потер переносицу и потянул пальцы ко рту, своим привычным нервным жестом принимаясь грызть ногти. — Садись, — Алиса потянула его за рукав рубашки, и Евсей плюхнулся на сиденье. — Нет, все-таки переживаю, — прокомментировал он. В актовом зале собирался народ — Алиса и подумать не могла, что конкурс чтецов пользуется здесь такой популярностью. Она хотела было пошутить про переживания Евсея, но вместо этого нервно ответила: — Я тоже. — Да ладно, она же на репетиции отлично выступила. — Да, великолепно. — Точно справится. — Никаких сомнений. Они еще секунду смотрели друг на друга. — Боже, дай мне сил, — сказал Евсей. — У меня руки трясутся, — сказала Алиса. Настя тяжело вздохнула. — Можно мне от вас пересесть?.. — Нельзя, — одновременно воскликнули Алиса и Евсей. Свет выключился, и на пару секунд оказавшись в темноте Алиса подумала, что переживания за кого-то другого на самом деле не так уж и сильно отличаются от переживаний за самого себя. Тоже противные мурашки по телу и неприятный холодок на коже. Лика справится — никаких вопросов. Алиса совсем не боится того факта, что что-то может пойти не так — она боится, что Лика расстроится. Как глупо. Алиса потянула руку ко рту, повторяя за Евсеем с его плохой привычкой грызть ногти, и сразу же недовольно отдернула пальцы от лица. Посмотрела на Евсея и стукнула его по руке. — Ногти не грызи. — Сама не грызи. На сцене зажегся свет. Зазвучала музыка, но Алиса ее особо не слушала — как и слова ведущего. — Это нормально вообще — так переживать? — шепотом спросила она у Евсея. — Думаю, что да — Лика ведь твоя девушка. Алиса глянула на него. — Откуда ты знаешь? — Вчера метеоритный дождь был. — Евсей. — По твоему довольному лицу понял. Алиса промолчала, все так же глядя на Евсея, и тот сдался. — Лика сказала. — Сама сказала? — не поверила та. — Нет, под пытками. Алиса задумчиво потерла шею. Для нее проще простого было говорить о таком — она, может, даже испытывала определенную толику гордости, когда речь заходила о Лике. В ней все — от вечно смущенного взгляда темных глаз и нелепых перешучиваний с Евсеем Алисе нравилось. Вся Лика — целиком и полностью. Но Алиса даже представить себе не могла, как Лика говорит своей маме — или тому же Евсею что-то вроде: «Теперь я встречаюсь с Алисой». — И так все ясно, боже ты мой, — пробурчал Евсей. — Но знаешь, что, Алиса… Он на мгновение замолчал, пытаясь сделать угрожающее выражение лица. — Если ты сделаешь ей плохо, я… Та наклонила голову, ожидая продолжения. Евсей шмыгнул носом. — Я что-нибудь сделаю. — Угроза страшна и внушает ужас. — Вы заткнетесь или нет? — не выдержала Настя. — Я ничего не слышу. — А что тебе там слушать? — не поняла Алиса. — До Лики еще два стихотворения. — Вот именно, — поддержал ее Евсей. Настя мрачно посмотрела на них. — Вы пришли на конкурс чтецов. А не на конкурс одного единственного чтеца Лики. Алиса видела по глазам Евсея, что второй вариант им обоим больше подходит, но на всякий случай решила не спорить. На пару секунд они замолчали, слушая девушку, читавшую стихотворения со сцены, но Алиса, как не старалась, проникнуться не могла. — Не сделаю я, — наконец, тихо сказала она, наклонившись к Евсею. — Чего не сделаешь? — Не сделаю Лики плохо. Я… Я буду стараться. Не сделать. Как могу. — Ты, Алиса, злодейка, — ответил Евсей. — Злодеи мало того, что сами плохо кончают, так еще и полмира за собой утягивают. — Во-первых, — не согласилась та. — Я не злодей. Во-вторых — вообще глупо делить кого-либо на злодеев и героев. Мы не в фильме. А в-третьих — откуда ты знаешь как злодеи кончают?.. — Из порно. — Пиздец, — опять не выдержала Настя. — Это отвратительно. Прекращайте. Евсей сложил руки на коленях, всем своим видом показывая интерес к происходящему на сцене. Актер из него был не очень. — Ладно, — не выдержал он через пару мгновений, снова наклоняясь к Алисе. — Я тебе верю. — Последний аргумент был убедителен? — хмыкнула та, с опаской поглядывая на Настю. — Нет, просто… Ну, просто, ей хорошо. Лике. У нее… Она… Евсей замялся, явно боясь высказать чего-нибудь лишнего. — Ты продал ее за пару ватрушек. Не ломайся. — Боже, это что — теперь на всю жизнь?.. — Да, и еще немного после. — После не получится — мы с тобой расходимся разными дорожками. Слава Господу. — Ты в Рай, что ли, собрался?.. — В Вальхаллу. — Кретин. — Я к тому что, Лика не из тех, кому просто. Она, знаешь ли, очень много думает. Много думать — это жутко вредно. По себе знаю. — Кто бы сомневался. Евсей усмехнулся. — Склонность к самокапанию — вещь, ведущая в никуда. Ну, и еще немного к психологу. Лика ходила — ты знаешь? Алиса знала — Лика рассказывала. Да и она отлично помнила тот приступ паники после их первого поцелуя. «Просто есть люди, которые не нужны. Такое случается, знаешь ли, не у всех выходит». Не нужны. Иногда предательство приводит к злости — к ненависти на весь мир, на того, кто предал и на все, что с ним связано. Иногда — к желанию мести, а иногда — к этому. Люди, которые не нужны. Алиса смотрела на Евсея и понимала, что оба они отлично знают, о чем идет речь. И этот его диалог — неловкий и полный плохих шуток всего лишь способ сказать: «Не предавай ее». — Я знаю, — сказала Алиса, отвечая не только на вопрос про психолога. — Все будет хорошо. Я постараюсь. Подумала и добавила: — Я могу дать тебе пароль от моей карты с родительскими деньгами, и в случае чего ты сможешь отомстить. — Правда? — обрадовался Евсей. — Нет. Я похожа на идиотку? Ты же снимешь все деньги в первый день и потратишь их на чипсы. Евсей грустно вздохнул. — И колу, — так же грустно добавил он. Подумал и резюмировал, глядя на Алису. — Ты все-таки злодейка. Алиса хмыкнула, отворачиваясь от него. — Зато какая классная.

***

Когда гаснет свет и звучат первые звуки музыки, все делится на два мира — тот, что в полумраке зала, и тот, что на сцене — быстрый, яркий, стремительный — казалось, только вышел, а вот твое выступление уже подходит к концу. А еще есть изнанка этого второго мира — так Лике казалось — та часть, что за кулисами. Когда стоишь здесь, чувствуя, как от волнения потеют ладони, изнутри смотришь на то, что зритель видит из зала: как забегает за кулисы ведущий, как шелестят бумажки и кто-то ругается и толкается у выхода. Пока Лика делила у себя в голове весь зал на два мира и одно конкретное закулисье, бояться выходило поменьше. Но это никак не могло ей помочь в тот момент, когда в руках оказался микрофон, и паренек, которого дали в помощники организатору за кулисами, махнул ей рукой, показывая, что можно выходить на сцену. Ужасно хотелось убежать. Всучить микрофон обратно пареньку, вернуться домой и больше никогда в жизни не выходить на сцену. Но Лика же больше не убегает, верно?.. Она вдохнула воздух, словно перед прыжком в воду, и сделала шаг на залитую светом сцену. Больше не убегает. Алиса обещала, что они выберут места так, чтобы Лика их точно увидела, поэтому, едва выйдя на сцену, Лика принялась искать ее глазами — и почти сразу нашла. Не заметить было сложно — рядом с Алисой сидел Евсей, а он везде и всегда выделялся своей растрепанностью. И идиотским галстуком с котиками. «Все-таки надел», — недовольно подумала Лика. Застыла на секунду — одну единственную секунду, которая, казалось, длилась целую вечность. И принялась читать. — Не убий! — в полумраке грошовые свечи горят… Голос дрогнул на первых строчках, но Лика лишь на секунду прикрыла глаза и продолжила — и в этот раз все вышло так легко и просто, словно всю жизнь Лика только и занималась тем, что выступала на сцене. Уже один факт того, что она стоит здесь, перед кучей людей, и в огромном-огромном зале раздается один единственный голос — голос Лики, заставляло все внутри переворачиваться. И это не походило на чувство стыда, и вряд ли было страхом. Она говорит. И ее слышат. Все эти люди — они слышат только ее. — …Из глубин возникают слова и становятся в ряд. Отсюда Лика плохо видела лицо Алисы — но ей и не нужно было. Она, казалось, уже выучила это лицо наизусть. За этот месяц все поменялось. Из-за литературного клуба, из-за выпускного курса, из-за Алисы. Все поменялось так сильно, что Лика — смешная и такая неуклюжая Лика, теперь читает стихотворение со сцены, и голос ее становится сильнее с каждым новым четверостишьем — взлетает вверх и обрывается, там, где нужно. — Если боль и набухли кровавые кисти рябин, если бой, — кто услышит твое: «Не убий.»? И весь зал вместе с Ликой чувствует одно и то же, она уверенна. Пусть каждый думает о своем — пусть, но слова останутся для всех общими — зависнут в воздухе. В этом ведь суть литературы — заставлять чувствовать?.. — …Мы слышны только самым ближайшим друзьям и врагам. Мы смешны, если вечность пытаемся бросить к ногам. В голове проносилось столько мыслей — Лика и подумать не могла, что за такое короткое стихотворение можно о стольком подумать. Евсей, Алиса — поцелуи и заснеженное кладбище. Новый год — Снежный бал. И еловые ветки, согнувшиеся под тяжестью игрушек. Теперь Новый год вспоминался только так — не было больше гирлянды, не было чужих криков и чувства, что во всем мире ты теперь навсегда один. Другая елка. Другой Новый год. — Есть предел у цветка, у зари и у сердца в груди. Мир людей. И над каждым библейское: «Не укради!..» Как все обернется дальше?.. Лика не знает. Не знает, что будет с ней, с Алисой — но главное — она, наверное, и не хочет знать. Ей достаточно сегодня и сейчас, без всяких «если». И без мысли о неизбежном конце — даже если он и неизбежен. Лика не знает, и в первые ей этого достаточно. Она вернется домой, расскажет маме об Алисе, и это, наверное, будет сложный разговор, но голос Лики сейчас по всему залу — она везде, и разговор теперь — такая мелочь, верно? К тому же, Иннокентий Алису уже принял, а, значит, и маме ничего не останется. Лика сможет. Теперь точно. — Мир дрожит, будто он искупался в январской воде… В полумраке зала Лика вряд ли могла различить полный волнения взгляд Алисы, прикованный к сцене. И вряд ли она могла понять, как сузился для Алисы весь мир — в нем осталась только Лика. Только Лика и ее слова. Алиса никогда ни за кого так не переживала — только за себя саму. Когда-то — казалось, уже так давно — после смерти брата, она уверилась в том, что единственный, за кого нужно волноваться — ты сам. Но это теперь и вправду было очень давно. Та Алиса, наверное, так навсегда и осталась на засыпанном снегом кладбище. Или, может, умерла еще раньше — переступив порог литературного клуба «О вечном». Такое вполне возможно. Как вполне возможно и то, что после концерта Алиса найдет номер тети — среди пару десятков заблокированных — и напишет ей первое за очень долгое время сообщение. Кто знает?.. — Надо жить! У последней черты. На последней черте. Думать всласть. Колесить, как товарный вагон

И не красть. Разве что — У богов. Огонь.