Напарники

Дженетт вскочила в гулкое, пустое здание. Потолки шептали заманчивым эхом, отражая только шкрябанья тряпки уборщицы. Скамейки плотно прилегали к стене, располагаясь напротив двери в раздевалку, словно еë испугавшись и забившись в угол. Когда из больших людных помещений высасывали необходимое ему общество, становилось… инородно. Дженетт всегда боялась пустых больших пространств. Казалось, они давили ещë сильнее, чем замкнутые, более безопасные. Воздух становился настолько лëгким, что тянул тебя за собой к потолку, оттого кружилась голова. Однако, если ты учишься и, уж тем более, любишь прийти за несколько часов до занятий, то подобного не обойти. В любом случае, здесь девушка ощущала себя одиноко и спрессовано, будь тут люди или нет. Студентка оглянулась. Так быстро исчез… неужели бежал? Да ну. Бред какой. С чего бы такому человеку, как Шеди, бежать? Хотя… Если кто-то говорил об этом парне, то всегда в голову лезла какая-то вальяжная пантовая аристократия, без манер, вежливости и норм. Иными словами было и не выразиться. Дженетт нередко задумывалась о том, что студент поддерживал какой-то свой странный, неповторимый, единственный в своëм роде образ. И если это было всего-навсего притворство, то она никогда не могла разглядеть его настоящего, не могла лицезреть живости и искренности в его намерениях и эмоциях. Не видела его человеком. Да и Шеди бы наверняка не хотел, чтобы его таким разглядели. Очень хотелось верить в то, что друг брата больше, чем лицемерный лгун, а иначе Фред и вправду собирал вокруг себя лишь тех, кто ищет только выгоду. Никак девушке не верилось, что Фред был магнитом для плохих людей. Не верилось ещë больше… что он сам был «плохой» личностью. Для неë он был упрямым, тупым в своих убеждениях, бараном, но достаточно добрым, заботливым. Твëрдый, но ответственный, агрессивный, но никогда не скажет лжи. Любой изъян шëл глубоко, в корни его сознания, выворачивался наизнанку и представал с другой, неожиданной стороны. И даже собственного брата Джен не могла знать послностью, как бы не всматривалась. Девушка прошла вход на вторую лестницу и уткнулась в распахнутую дверь ещë одного фойе. Перед тем как заметить за автоматом блондина, прилегающего телом к стенке, она несколько раз пошатнулась, задев всë на свете, оттого еë проникновение было трудно не увидеть. Но Шеди не особо-то скрывался. Его выдал звук ключа жестяной банки, которая зашипела, как старый чëрно-белый телевизор, прижатая к губам. Шеди стоял для себя непривычно, хмуро и задумчиво, но после того, как заметил Джен, улыбнулся и упëрся локтем в лакированную поверхность автомата, отозвавшегося гулким ударом. — Приветик, — хмыкнул Шеди, — чего тут делаешь, красавица? — Ты ушëл. Я подумала, может тебе не будет хватать компании. Кстати, зачем вернулся? — Да я часы забыл в раздевалке. А потом захотел газировки. А что? Жан мысленно отметила, что парень был слишком зол для обычного забывания часов, а после выдохнула. Рука полезла в карман, достала пару желтоватых купюр. Немного махинаций с кнопками, и из автомата благополучно выкатилась такого же цвета банка. Девушка пристроилась рядом, задумчиво уставилась в противоположную стену, чуть ниже окна. Потрескавшиеся батареи всегда еë смущали. Ржавые, грязные, затëртые… Она не могла думать о чëм-то конкретном. Сейчас еë мозг видел всë и одновременно ничего, перепрыгивая с пятен штор на такие же кляксы скамеек, полос и деталек на полу, ярких звëздочек освещения и снова возвращаясь к трещинам на обогревателях. — Ну, так и где часы были? — спросила она, и тут же глотнула добытого напитка. — В проëм между стеной и скамейкой упали, — непринуждённо ответил тот почти в ту же секунду. — Шеди, хватит врать… Я знаю, что это не так. Что-то случилось? Парень замолчал, будто задумался, а после вновь улыбнулся, сведя брови к переносице, и медленно скатился по стене в сидячее положение, обняв колени. Дженетт это напомнило еë детские обиды, моменты, когда еë мог защитить только брат. Всë остальное размылось… почему-то. Запомнилось только это чувство брошенности, затрагивающее каждый нерв мозга и каждую мышцу бьющегося сердца, идущее из самой глубины подсознания, точно это длилось вечность. На протяжении всей мировой истории. Медленно Джен опустилась на корточки рядом. Железная банка легонько встала на линолеум с характерным звуком шуршащего песка под тонким слоем алюминия. Почему этот человек стал таким? Почему? Джен старалась во всëм найти причину. Она не отрицала, что Шеди мог быть просто эмоциональным, но, в любом случае, всë внутри от этого заходилось. Лайт сама не знала от чего конкретно, от того что, это, возможно, было схоже с собственным ощущением, хоть и немного закрытым затворками будней, или от мешающей ей всю жизнь мягкосердечности. Ладошка легла на плечо. От Шеди послышалось лëгкое хмыканье. Он вëл себя как зажатый забитый ребëнок, впервые именно так. Но в этом состоянии он выглядел настолько правдоподобно, что, казалось, находился в нëм ежедневно. — А что я ещë могу делать? — хрипло выдал Камерун, будто после истошного крика, — Я всю жизнь так общался, с чего я должен меняться именно сейчас? Ха… как тупо. Привычки. Чем чаще звучало это слово в жизни Дженетт, тем больше она понимала, что любая привычка одинаково вредна. Даже те, которые считаются «хорошими». Она, как человек, столкнувшийся с множеством различных тиков, знала это просто великолепно. Привычку нервно чесать руки и локти пришлось заменять длинными рукавами и длинными ногтями, которые, как цель, она себе говорила не ломать и не портить. Привычку вырывать волосы пришлось заменять косами. Привычку приходить параноидно рано, за несколько часов, — братом, который шëл вместе с ней куда угодно, лишь бы ей не пришлось ждать встречи и события лишний час. Навязчивые мысли остались на месте, так и не в силах замениться чем-либо. Гораздо легче отучить себя курить, чем изменить то, как ты говоришь, как думаешь, как ходишь и так далее. Смотря на парня Лайт теперь предполагала, что любое его движение, любая мелочь — одна большая вредная привычка, от которой невозможно избавиться намеренно. — Что… заставило тебя это делать? Никто не любит притворщиков… — Если ты хороший лжец, никто тебя никогда и не раскроет. Всю жизнь в приюте я просто блестяще обходил любой конфликт. Меня хвалил воспитатель, при этом я всегда выбирался победителем. — Ну я же раскрыла тебя… В глазах Шеди промелькнула словно какая-то яркая искорка, разжёгшая в нëм полыхающий пожар. Он ласково улыбнулся, прикрыв веки, сжав ткань на своëм плече, будто намереваясь разорвать под ней самого себя. — Я помню… — его лицо расслабилось, стало мягким, нос виновато опустился, — Сколько я всего воровал, а после приносил к нам в комнату. Меня за это так любили… — Но сейчас-то всë иначе, не так ли? У тебя ведь есть родители, брат… разве нет? Да и друзья… разве тебе нужно врать, чтобы все эти люди тебя ценили? — Из всех этих людей рядом только Фред. — отрезал парень, прикрывая глаза ладонью, — Родители… они прекрасные люди, я очень их уважаю и ценю, даже несмотря на ссоры. От такого Джен немного поëжилась. Для неë слово «уважаю» имело очень пустой смысл. Ежедневно она слышала его к преподавателям от стоящих рядом учеников. Но как только учителя благополучно уходили, на них осыпались горы оскорблений. Что уж тут сказать… Была это довольно частая практика. Наверное, только Алана с Фредом Джен видела честными, но только как разные стороны одной стены. Фред мог высказать любое своë мнение прямо в лицо, чаще всего в очень грубой форме, ибо, так же не редкость, оно было отрицательным. А Алан высказывался мягко, но непринуждённо, так, что даже критика казалась чем-то сладким, и не сложно было еë слушать, наоборот, хотелось спросить больше, говорить до самой последней фразы, точно ты себя никогда и не знал вовсе. — Брат та ещë сволочь, которая навешала на меня проблем. Когда стараешься ему помочь, а он — прорычал Шеди, прервавшись, вновь выдернув Джен из раздумий, затем продолжив точно с новой страницы, — А друзья… — парень задумался. В его глазах читалась растерянность, болезненность. Каждый его прерывистый вдох выплëскивал мысли на свет, как будто кровь сочилась из огромного ранения, открытого перелома. Он вздохнул со смешком, чуть жмурясь, зачесал чëлку и выдал, точно выстрелив: — Ты знаешь, что значит третий лишний? Джен слегка приоткрыла губы. Он о… Кайле с Аланом? — Что? — изумилась она, а затем тут же встрепенулась, — Нет-нет! Почему ты так решил? Они же… — Забыли меня, — пожал плечами парень с улыбкой, — Что ж… Я поздно это признал. — Ну как они могут тебя забыть? Вы же так давно вместе… — А мы никогда не были вместе. Вместе они. Я там был, как собачка. Чет подпëздывал время от времени… — его глаза ещë сильнее зажмурились, — Пх… Фред часто сравнивал меня с собакой раньше, а я как-то… не видел. Он пытался мне намекнуть. Потому что напрямую мне услышать что-то было бы слишком больно. — Но… А Алан? Он же не может плохо к тебе относиться… Шед, — вновь мягкая рука накрыла ткань броской алой кофты, — Он же… такой добрый. Он же всех любит, разве нет? — А тебе это не кажется странным? — мерзостно процедил он сквозь зубы, оттолкнув чужую руку, — Любить всех — значит не любить никого, Джен. Если ты любишь всех, значит тебе на всех одинаково плевать! Вот как это работает! Студенты сами не заметили, как перешли на звонкий крик, летящий в открытые окна, как дробь из дула пистолета, разрастаясь широким диапазоном. — Да какого чëрта ты на него наезжаешь?! — вскочила девчушка с пола, скривив лицо, — Он же старается никого не обидеть, вот и всë! По твоей логике ты никому не нужен, потому что никого не любишь?! Так что ли?! — Люблю… — чуть проронил Шеди, поднимая веки, вздрагивая. — Ну и кого же, если не секрет, а?! — Тебя… На одно мгновение вокруг всë сковало, точно полупрозрачным льдом, точно глаза потрескались, разбились и информация перестала поступать в извилины мозга. В сердце что-то защемило, от шока пухлые губы девушки приоткрылись, ресницы распахнулись, показывая всю глубину тëмно-серых глаз. — Я люблю тебя, Джен. — вновь повторил Шеди, — Что ты на это скажешь? Сейчас Камерун выглядел брошенным, покинутым всеми, кем только можно. Он цеплялся за последнюю надежду, надеялся на своего ангела. Плевать ли на него этому человеку? Плевать ли на его чувства? Он всë это хотел знать. И подобные намерения читались только во взоре. Дженетт сдвинула брови, отвела взгляд, закусив губу. Слова застряли промеж зубов в желании вырваться наружу. Уж не думала она, что первый человек, который узнает её в таком ключе, окажется именно Шеди. Идущие, нет, бегущие события становились неподвластны. Чем это чревато? Чем вообще чреваты все еë действия и чувства, всë, что она сейчас скажет? Послышался вялый выдох. Веки вновь раскрылись, взирая на одногруппника. — Шед, прости… Но нет. У меня уже есть любимый человек — Это Алан? — нахмурился парень, говоря всë так же болезненно, — Я знаю, что это Алан. Можешь даже не отвечать мне. Но ты действительно думаешь, что у вас может что-то выйти? — Да. Настало неловкое молчание, прошившее собой, надевшее на нитку каждый предмет в комнате. Эта игла коснулась и сердца блондина. Он знал. Знал с самого начала. Да и не трудно было до этого догадаться. Все люди вокруг него глупое, неживое стадо, ведомое. Из него можно вытащить пару жизней, и никто совершенно не заметит пропажи, вот почему… он не удивился этому. Когда всë это место растащат, как мясо на рынке, он будет уже далеко. Принадлежащий только самому себе и своей лжи. Они с Фредом будут далеко. И больше ему никто не нужен. Но, конечно, Фред утянет за собой Дженетт, как же иначе? И кроме этих двоих Шеди больше никого не воспримет как близких. Никогда. Настало время положить этому конец. Теперь не только он… почувствует себя одиноко. — Ну и дура значит. Посмотрим, как он тебя кинет. Шеди поднялся на ноги, выкинул пустую банку в мусор. — Удачно добраться до вечеринки. На такой ноте они разошлись в этом месте, разорвались и удалились друг от друга. Джен смотрела ему вслед, понимала, что тот что-то задумал, но сейчас ей было не до этого. В любом случае, единственной мыслью было — признаться Алану. Но… Эта фраза — «посмотрим, как он тебя кинет» — была знакомой. Слишком знакомой. Фред смог убедить друга в этом. А может быть всë было наоборот? Неизвестно. Так она и оставила эту комнату, заставив еë страдать от молчащей внутренней пустоты.