солнце

Мы — генномодифицированные люди. Мы — мутанты. Мы — высшая ступень эволюции. Эксклюзив и лимитированная версия обычного мусора. Если вы нашли этот дневник, я буду премного благодарен за публикацию всего того, что я здесь написал. Это войдет в историю. Это должно войти в историю. Я не буду раскрывать все карты сразу, я скажу лишь то, что сам знал в самом начале: наша жизнь похожа на компьютерную игру. Симуляцию. С автоматическим сохранением и точками респавна. Но легче от этого никогда никому не было. Ты бессмертен фактически, но физически ты всегда переживаешь смерть десятки, а то и сотни тысяч раз. Для кого-то это было болью, чем-то наподобие раковой опухоли, от которой никогда и ни при каких условиях невозможно избавиться. Кто-то находил в этом облегчение и как буддийские монахи понимал и принимал эту причуду жизни. Прошло достаточно столетий для того, чтоб никто не помнил точную дату настоящего. Само настоящее становилось каким-то аморфным, расплывчатым понятием и счет времени как будто остановился для целой планеты. Мы считали года декадами (так мне объясняла еще прабабушка, когда была жива она и воспоминания о привычном течении времени): каждые десять лет, после того, как повсюду растает весь снег, начинался Новый год. Промежуточные таяния снега мы называли циклами, а всего в декаде было десять циклов. Самое тяжелое летоисчисление было у тех, кто жил далеко на полюсах. Там снег никогда не таял и никто, кроме людей, поселившихся там, не понимал или даже не пытался понять, как они считают года. Да не в этом то и суть всего того, что я пишу здесь. Я сам не знаю какой сейчас день, какой месяц, не говоря уже о декаде. Единственное, что я знаю, так это то, что я не дома. Я тут не один, но людей вокруг не очень много и никто из них мне не был знаком сначала. Хотя раньше, из-за этих гребаных точек респавна, черт их дери, у меня была туча знакомых по всему свету. Не так много, как хотелось бы, но эти лица совершенно и точно я не видел ни разу в своей жизни. И вся окружающая обстановка какая-то слишком не такая для привычной мне. Может, я в другом городе, может, в другой стране, может вообще на другом континенте… Или на другой планете. До сих пор никто не открыл никому из нас этот секрет. Но ходят слухи, что где-то далеко от нашего, так скажем, поселения живет девушка. И она — ключ ко всем запертым дверям в наших головах. Никто из смельчаков, которые рвались добраться до нее, так и не вернулись к нам. Десятки следующих экспедиций либо погибали не добравшись, либо просто бесследно исчезали. Еще этот вечный гул… Ощущение, как будто он поднимается из-под земли, с самой глубины. Он не прекращается никогда, он сводит с ума, он заставляет нас чувствовать себя животными. Тех, кто не справляется со своими инстинктами, мы отправляем далеко за пределы деревушки. Они становятся кем-то вроде пилигримов, безумных, голодных, но хранящих в себе остатки человеческого. Они никак не меняются внешне, никогда не нападают первыми, но ведут себя как загнанные в угол псины. Я читал это в мемуарах, которые нашел в самом дальнем заброшенном доме на отшибе единственного клочка жизни здесь. Идти до него чуть больше нескольких часов и он был бы больше похож на некогда желанный оазис посреди пустыни, если б не потрепанный временем обветшалый вид. Здесь время идет несколько иначе, чем дома. Люсия рассказывала, что она оказалась здесь одной из первых, несколько десятков лет назад, после невообразимо долгой жизни там, в другом месте. Она видела все — ужасающий крах двадцать первого века, золотой бум в начале двадцать второго, эпидемии, войны, голод. Но одним прекрасным утром она очнулась здесь, в небольшой лачужке, где и живет по сей день. Люсия говорила, что прошлая жизнь это оплот радости и безмятежности, даже несмотря на все ужасы трагикомедии, творившейся на наших глазах, и плакала, плакала, плакала. Ее слезы вызывали во мне такую бурю эмоций, с которыми я едва ли мог совладать. Тяжело смотреть на плачущего человека, скорбящего об утерянной навсегда надежде вернуться к своим родным, семье, возлюбленным, каким бы черствым сухарем я не казался. Я никогда не дослушивал ее историю до конца — чем ближе к развязке, тем больше она становилась для меня чем-то непостижимо интимным, личным и запретным. Да и ворошить кучу воспоминаний о былом приятном времени, проведенном дома, не особо хотелось. По ощущениям, я провел здесь почти половину декады, но за достоверность этой информации я не ручаюсь. Здесь совершенно иначе люди измеряют время: отсчет нового года начинается посреди зимы и это убивает меня каждый сезон. Я сбиваюсь со счета и все время приходится отсчитывать заново с самого начала моего путешествия здесь. Но это не так тяжело, как кажется, просто до одури муторно, хотя я и премного благодарен самому себе за то, что в первый же день поставил свою жизнь на счетчик. Большая красная надпись «ДЕНЬ 1» как люминесцентная лампа, как своеобразный маячок в непроглядной тьме и безумстве того, что произошло со мной, светит мне каждую зиму и напоминает про счетчик. Однажды я был увлечен празднованиями вместе со всеми и совершенно позабыл об отметке на очень долгий период времени. Потом пришлось сверяться со своим личным календарем и по новой высчитывать циклы декады. Но это мелочи, мой глупый косяк. Хотя после этого я очень настороженно стал относиться к празднованиям Нового года. Для них Новый год равен одному циклу, и я искренне до сих пор не до конца понимаю смысл пиршеств и гуляний. После того, как люди оказались здесь, что-то поменялось в их головах. Они начали жить абсолютно по другому, нежели мы все жили дома. Странное летоисчисление, странные дома, странное поведение, странные хобби и какие- то идиотские замашки вроде той, которую я приметил во время все того же празднования Нового года: у них никогда не стояли пустые бутылки из-под алкоголя на столе и они всегда ругались на меня, если я забывал об этом. Как-то Люсия пыталась донести мне про эту забытую богом в двадцатом веке человеческую примету… Но общего смысла я не понял, понял только то, что нельзя оставлять на столе бутылки. В какой-то уничижительной манере она сказала, что я родился слишком поздно, чтоб помнить хоть что-то из старого уклада жизни. К слову о прочих странностях: я никогда раньше не видел людей, которые бы выглядели старше определенного возраста. Дома внешность обычно замирала на уровне четырех декад, сколько бы реальный возраст не составлял лет. Но тут совсем другое дело. Они стареют, иссыхаются и выглядят как сушеный изюм. А после официального празднования пяти декад, уходят в самые дальние чащобы и никто больше не вспоминает об этих людях, они просто исчезают из жизни всей общины и через какое-то время, среди негустого перелеска на окраине деревни появляются маленькие деревянные кресты. Люсия отказывалась объяснять мне, что это значит и что вообще происходит с теми, кто уходит, говорила, что с каждым последующим поколением технологии совершенствовались и мы становились все дальше и дальше от понятия смерти, страха перед ней и трепетом. Она пыталась донести до меня только то, что я никогда не познаю того, что переживают ушедшие люди. А я и не пытал ее, я терял интерес каждый раз, когда она начинала свою песню о том, как далеко зашел прогресс и как много обычных человеческих ресурсов мы стремительно теряли в погоне за вечностью. Я понял ее только недавно, раньше ее рассказы казались мне бреднями больной старухи. Но сейчас, когда не осталось практически никого из тех, кого я узнал, полюбил и принял как родных, я понимаю. Вечность это то, к чему всегда стремилось и будет стремиться человечество. Вечность возводится в абсолют и желание провалиться в ее пропасть преподносится как высшая степень духовного развития. Но предать себя вечности никогда не было равно тому, чего достигли мы. Мы — обычные мутанты и генномодифицированные люди.