солнце

Никогда ничего не бывает просто так. Это я знал всегда и это та истина, которую знают даже новорожденные дети. И я всегда придерживался идеи, что и в моей жизни все происходит по уже давно задуманному где-то свыше плану. Поэтому никогда не противился ни одному событию, принимал все как должное и мирился с какой бы то ни было ситуацией. Если так произошло, значит я это заслужил. Странная модель мышления для времени, в котором я живу. Я родился в двадцать пятом веке, в первой половине первого цикла. На самом деле, точной даты я уже давно не помню, но что мне, должно быть, около двух с половиной декад, может чуть больше, я помню исключительно. Моя жизнь всегда состояла из набора нелепых случайностей, каких-то оплошностей и простого мальчишеского безрассудства. Но мне никогда не позволялось отличаться от сверстников, иначе репутация семьи была бы под угрозой. Отец — шишка одной крупной компании, мама — знаменитый врач трансплантолог. Подводить людей с таким положением в обществе, даже в то время, когда стирается большинство моральных границ, привычных старых устоев и понятия стыда, все равно порицалось и считалось чуть не смертельным грехом. Да и понятие «смертельный» во всех его возможных смыслах давно потеряло свою актуальность. О смерти помнили только мои пра-в какой то степени родственники, которым далеко за пять декад, и рассказы об этом естественном процессе переходили от поколения поколению, но до меня, моих родителей и бабушек с дедушками так и не дошли. Может, это и к лучшему. Почему-то это слово звучит слишком отталкивающе, чтоб пытаться вникнуть в его суть, поэтому я всегда предпочитал праздное времяпрепровождение в компании с самим собой и абсолютным покоем. По мере моего взросления и желания многогранно себя развивать, я копался в кучах старинных книг, трактатов, мемуарах, копался во всевозможных базах данных, к которым имел доступ и в некоторых, доступ к которым приходилось добывать потом и кровью. Системы кодирования информации в настолько компьютеризированной жизни безумно отличались от юникода, к которому я и так ужасно долго привыкал в года зеленой юности, приходилось штудировать сотни инфотерминалов разного профиля в своеобразных библиотеках — это были полупустые помещения, с хостом-андроидом, выдающим тебе персональный код, ограниченный по времени; после истечения времени, все терминалы блокировались для доступа и тебе нужно либо обновлять пропуск, либо покидать библиотеку. И только после долгой и кропотливой работы, я наконец пришел к той истине, которой добивался долгие циклы. Мы — смертны. Но понятие смерти размылось и видоизменилось. Теперь это называется не смерть. Теперь это респавн. Хотелось бы жить так, как описывалось в древних буддавачанах*. Каждый несчастный случай, каждая так называемая смерть это обычное обнуление. Старт с последнего сохранения на контрольной точке — ты появляешься с теми же воспоминаниями, практически в том же месте, но обстоятельства изменяются в твою пользу. Вся эта система больше похожа на эксперимент Шредингера, параллельную реальность, в которой ты оказываешься после определенного исхода событий. Суть эксперимента Шредингера заключается в том, что кота помещают в коробку, в которой уже находится потенциальная Звезда Смерти, базирующаяся на распаде радиоактивных элементов, но столь малых, что вероятность распада одного атома этого вещества за один час равна пятидесяти процентам. Поэтому и вероятность того, что мы увидим живого или мертвого кота так же равна пятидесяти процентам. В этом и заключается вся наша жизнь. Физически, твой мозг и тело живут ровно до того момента, пока ты не умрешь. Но на деле, я благодарен нашим технологиям за то, что то, о чем я сказал выше — лишь «физическая смерть», потому что фактически, на практике, я не могу умереть никогда. Я постоянно буду появляться в радиусе десяти, может, двадцати метров от места происшествия и делать откат на пять минут назад. Проживать свою жизнь заново, с другим выбором, другими событиями, другим исходом. Все это принимается как данность, как обыденная вещь, потому что я никогда не теряю себя, не теряю своего я. Но если пытаться разобраться с этим более глубоко, появляется ощущение, что мозг превращается в желе, а уровень интеллекта стремительно опускается до уровня инфузории туфельки. Моя жизнь перевернулась с ног на голову за считанные секунды. Пока что все, что я помню, так это то, что я засыпал в своей теплой постели, укрывшись одеялом, а проснулся здесь, у черта на куличках. Под пушистой кроной огромного дерева, в незнакомом мне месте. Дома, много декад назад, люди потеряли последние дары природы. Кислород здесь теперь входит в понятие бытовых услуг, а на улицу невозможно выйти без специальной маски. Я не знаю, было ли так по всему миру или только у нас в стране. Но тут… Я много раз видел эти растения в книгах и виртуальных энциклопедиях, я изучал их 3D-модели, изучал экосистемы и мельчайшие детали, и самой заветной моей мечтой было только дотронуться до коры, ощутить ее текстуру кончиками пальцев и почувствовать запах древесины. Мечты сбываются и в жизни все происходит не просто так. Но почему сейчас, почему именно я и как вообще это произошло? Отец просил меня присутствовать на пленуме о модели Пузыря Алькубьерре*. Неприлично много декад прошло с момента ее рождения, но многочисленные споры ведутся до сих пор, спустя почти пятьсот циклов. Технологии позволяют нам свободно путешествовать в рамках нашей Солнечной системы, но наши руки все еще связаны в направлении межзвездных перелетов. А теперь я остался за бортом. Никаких консенсусов, никаких дискуссий и я будто отрезан от остального мира. Где я, я не понимаю совершенно, память упорно отказывается возвращаться ко мне и настаивает на том, что мне, судя по всему, отлично живется без конкретных воспоминаний о доме. Все размыто и расплывчато, так, будто я долгое время пил какой-то дешевый бренди с марсианских колоний. Отрывочно я помню семью, друзей, но больше ничего, абсолютная и непроглядная темнота. На самом деле, если быть откровенным с этим дневником, мне до одури страшно. Я один, в незнакомом месте, без возможности хоть как-то связаться с родными. Мне повезло, что я никогда не снимаю на ночь свои часы и криво косо могу оставлять заметки, потому что они явно начинают барахлить после моего появления здесь. Ощущение, будто это какая-то другая реальность, другой мир, настолько отсталый от наших технологий, что вся электроника будет бунтовать до последнего и в конечном итоге просто предастся забвению. К чему и стремится мой гаджет. Я впервые обратил внимание на небо. Оно такое… притягательное? Впервые вижу такое небо. Кристально чистый голубой цвет, как идеальное смешение оцифрованных оттенков всего синего спектра. А эти белые комки чего стоят. Я не знаю, что это, но это выглядит как воспоминание из детства. Ощущение чего-то сладкого и воздушного. Я вдоволь натрогался травы и дерева, под которым сидел до заката солнца, рассмотрел каждую букашку, какая попалась мне на глаза, и наконец осознал, что свободно дышу полной грудью, не испытывая на себе все прелести ношения кислородной маски. Меня как обдало ледяной водой. Неужели я совсем на другом континенте? На первый взгляд здесь так безмятежно течет жизнь, ни одного мегаполиса, даже ни одной высотки нет рядом. Но как мне теперь попасть домой, как убить себя, чтоб откатить всю ситуацию назад и снова проснуться в теплой постели? И получится ли, или я так и буду до конца света появляться под этим деревом? Количество вопросов, на которые математически сложно высчитать вероятность появления у меня ответов, меня просто ужасала. Мне не осталось ничего, кроме как променять созерцание прекрасного на бесконечный путь в никуда. Я впервые отдался сердцу и сделал шаг в том направлении, в которое тянуло больше всего — навстречу угасающему солнцу. Не знаю, сколько я шел, но почему-то, когда я набрел на какую-то деревушку, яркое светило снова начало заливаться золотом, но уже с другой стороны. Видимо, прошло приличное количество времени. Я никогда не умел следить за временем, потому что дома были только цифры, цифры, цифры. Я и солнца то никогда не видел — кругом был настолько плотный и сильный смог, что шпили высоток были погружены в грязную серость; но когда я увидел тот шар, я был абсолютно уверен, что именно это — солнце. Я читал. Меня никто не встретил на подходе к поселению и никто не встретил, когда я бродил среди чуть косоватых домиков. Я наслаждался видом аккуратных кустов, нежно гладил молодые листики и рассматривал дома ровно до того момента, пока из-за угла не вышла женщина. Она замерла на мгновение, позволила себе кроткую, едва заметную улыбку и протянула руку для знакомства. Она представилась Люсией, старостой этого места, и заставила идти за ней. По тропинке клубился туман, удивительно белый, совершенно никак не похожий на тот, который бывает дома, а на низко стелющихся травинках я видел крупные капли воды. Детский восторг на моем лице заставил Люсию, слегка оглянувшись через плечо, пояснить мне, что это явление здесь обыденность, приправив все роскошными эпитетами. Я не стал делать замечание об их неуместности — не хотел показаться занудой. Молча мы дошли до дома, в котором я сейчас сижу. Люсия ничего не спрашивает до сих пор и это слегка напрягает. Будто она и так знает всю мою историю и просто ждет, когда я сам все вспомню. Она выделила мне спальное место, кинула взгляд на мои часы и в гробовой тишине вытащила откуда-то старую потрепанную бумагу и такого же вида шариковую ручку. Как давно я их не видел! Перед тем, как женщина тихо вышла, оставляя меня один на один со стопкой листов и своими мыслями, она дала мне указание — пиши все, что помнишь и знаешь. И вот я здесь. Переписываю заметки и оставляю новые.

Милости прошу в мою новую жизнь.