Ты мне снился

Жан бы посмеялся, скажи ему кто о том, что всё будет как в дешёвых романах из метро: невозможно дышать, а сердце бьётся будто вот-вот выскочит из груди. Случается в итоге именно так, и Жану уже не до смеха — при взгляде на Нила Джостена и правда становится сложно дышать. Считать, с какой скоростью колотится сердце, он даже не планирует. — Погоди, — просит Жан. Он зарывается пальцами — иссечёнными шрамами, со смещёнными костяшками после травм, но которые Джостен любит несмотря на это, — Нилу в волосы. До странной, ноющей боли в груди хочется его за эти волосы дёрнуть к себе ближе, сокращая остатки расстояния, но Жан, кое-как успокаиваясь, наоборот мягко оттягивает Джостена от себя. — Прямо здесь? Не то чтобы Жан когда-то был против. Нилу сопротивляться практически невозможно, его же губам, которые уже успевают оставить на коже с полсотни следов, перечить попросту нереально. Жан поудобнее пересаживается в кресле и выглядывает наружу — Нил упирается коленями в бетонный пол парковки у их дома, обхватывает ладонями ноги Жана, высовывающиеся из кабины авто, и замирает пальцами над молнией на его брюках, когда Моро снова начинает медлить. — Прямо здесь, — Нил поднимает на него взгляд, уже давно затуманенный желанием, и Жан снова оказывается в приторном романе, забывая как нужно дышать. Однажды Нил сведёт его в могилу одними своими взглядами. — В прошлый раз ты не ломался, Моро. В прошлый было остро и быстро; в прошлый раз Жан кончает едва только Нил обхватывает его губами, едва только успевает обвести головку языком, и весь оставшийся вечер над Жаном подшучивает — знает, что в качестве мести тот сможет разве что повалить его на их кровать, затыкая жадными поцелуями. В этот раз Нил начинает распускать руки как только Жан забирает его после работы. У Джостена всегда так — словно он каждый раз видит Жана впервые, и словно каждый раз у них критично мало времени, за которое надо успеть насытиться на недели вперед. Моро ничего не говорит против — просто не может ничего дельного сказать, его мозг отключается сразу же, как только Джостен забирается своими пальцами ему в штаны. — Нил… — у Жана только и получается, что выдохнуть его имя, как только звук молнии разрезает тишину парковки, как только следом стягивается его бельё, и как только Нил наконец обхватывает его губами. Жан будет полным дураком, если решит отрицать, что ждёт этого весь сегодняшний день. Как и во всём остальном, Джостен компенсирует свою неопытность рвением и готовностью учиться. Жан никогда не смотрит на него за это свысока — опыта и в его жизни было не сказать что очень уж много. Он учится вместе с Нилом, с ним же делает удивительные открытия о себе и своем теле — чем Джостен теперь с радостью пользуется. Он обхватывает его губами так плотно и так правильно, словно успевает изучить предпочтения Жана на сотню процентов; Моро стонет, сразу же осекаясь и накрывая свои губы ладонью, чтобы сдержать новые звуки — ему совсем не хочется, чтобы какой-нибудь случайный прохожий застукал их посреди ночи пусть на сейчас и пустынной, но всё же используемой парковке. Нил же, кажется, пытается сделать всё возможное, чтобы Жана услышать. В ход идут и руки, и рот; Джостен ухватывает Моро под коленями и тянет к себе, заставляя сползти с водительского кресла ещё немного. Жан не сопротивляется — он никогда не сопротивляется Нилу, — и опирается о сиденье позади себя одной рукой, пробно толкаясь Джостену в рот. Вот уж что он знает о нём наверняка: Нил не любит, когда слишком мягко и осторожно. Жан крепче сжимает другой рукой рыжие прядки волос и плотнее вжимает того в свой пах. Нил перед ним, как и всегда, непредсказуемый и обжигающий, будто огонь. Он отрывается от Жана так внезапно, что заставляет впиться зубами в ладонь, лишь бы не застонать протяжно на всю парковку. Джостен ведёт пальцами по влажному от собственной слюны члену, напряжённому и жаждущему разрядки, а после прячет его под стянутым бельём и ловко застёгивает молнию на штанах обратно, заставляя Моро задушенно всхлипнуть. — Нет, всё же не прямо здесь, — он ухмыляется, и Жан тянется к нему, чтобы эту ухмылку с его губ тут же сцеловать. — Холодно. Пойдём домой. Жан не знает, от чего его ведёт сильнее — от этого «‎домой»‎, которое теперь с такой лёгкостью произносил Нил, или от осознания, что добравшись до тепла и мягкой кровати, Джостену он за это промедление отомстит. Нил вытягивает его из машины и закрывает её сам, прекрасно видя, что Жан в таком состоянии мало на что способен — Жан только и может, что вжаться стояком Нилу в зад в тесном лифте, да пропихнуть его вперёд по коридору к двери в квартиру, оставляя на него всю возню с ключами. Стоит только двери за ними закрыться, Нил налетает на него сам, в который раз рвением и собственным огнём внутри компенсируя всё на свете; Жан только и успевает, что сбросить обувь и стянуть куртку, как приходится обхватить Джостена сначала за талию, а потом и вовсе приподнять под бёдра. Здесь, на их территории, стоны уже никто не пытается сдержать — на радость или на зависть соседям; пока Жан несёт Нила к спальне, тот целует так, словно это — их первый и последний поцелуй. У Моро снова, как в тех самых романах, рвётся из груди сердце, а вместо внятных слов получаются только сдавленные стоны. Нил, кажется, прекрасно понимает и их. — Жан, — зовёт Нил, и Моро отлично знает, что именно кроется в этой просьбе. Нил оказывается на кровати в мгновение ока, позволяя Жану наброситься сверху — он сам просит его об этом, просто называя по имени. Губы Моро теперь повторяют весь тот путь, что ранее проходят губы Нила; он оставляет метки на чужой горячей коже, едва успевая задирать одежду и стягивать ненужные сейчас вещи прочь. Он спешит, словно их ограничивает время, словно с восходом солнца вся их жизнь как в книгах превратится в тыкву, а их самих не станет вовсе — и Нил это чувствует. Нетерпеливость Жана в полной мере перекидывается и на него, зажигая сильнее, и Джостен вскидывает бёдра, чтобы принять в себя пальцы Моро, а после его член, и стонет с ним в унисон так громко, но так сладко, что записку у двери от соседей с просьбами быть потише с утра проигнорируют они оба. Напряжение, которое копится в нём всю дорогу до дома, находит наконец свой выход; Жан изгибается, запрокидывая голову, и зажмуривается, пока выстанывает из себя долгожданный оргазм. С тем же сдавленным стоном Жан распахивает глаза, резко садясь на кровати. Одеяло сбивается комом у его ног, простынь под ним комкается и наполовину съезжает. На шее застывают холодные капельки пота, руки — иссечённые шрамами, со смещёнными костяшками после травм, но которые Джостен любит несмотря на это, — до ужаса сильно дрожат. Жан обводит взглядом комнату, отгоняя от себя остатки такого яркого и такого реального сна, трясущимися руками трёт глаза и лицо. Вторая половина его кровати пустая и холодная. Жан касается ладонью не занятого места; как и в романах из метро, у него не хватает слов, а желание дышать словно отключается вовсе — Нил Джостен, с его огненными кудрями и огненным же нравом, существует только во снах Жана Моро.

× × ×

Жан не помнит, с каких именно пор видит сны с Нилом в них — и совершенно точно не скажет, в какой момент начинает путать их с реальностью. За свою жизнь Моро с трудом принимает многое: влечение к мужчинам, жажду скорости и необходимость в адреналине куда большую, чем необходимость в еде. Жан сражается каждый день — с собой, со своими желаниями, с противниками на ринге, — и выходит победителем почти всегда. Снам, в которых Нил целует его будто в первый и последний раз, Моро проигрывает снова и снова. Сложнее всего в этой жизни оказывается принять тот факт, что реальности он начинает предпочитать эти самые сны: отказывается от встреч с друзьями, изматывает себя на тренировках, лишь бы отключиться и проспать лишние несколько часов. И только эти несколько часов наедине с Нилом, пусть даже с тем, которого не существует в жизни, изо дня в день удерживают его на плаву. — Может, к врачу сходишь? Жан закатывает глаза, толкает Кевина локтём в бок. Тот притворно охает и потирает ушибленное место, но намёк понимает без лишних слов. Кевин Дэй — единственный человек на всём белом свете, который Жана не только понимает, но и принимает таким, какой он есть. С его любовью к мужчинам, к скорости и адреналину, а ещё — с его постоянными снами про Нила Джостена, огненного и сжигающего его едва ли не дотла. — Знаешь, если ты вырубишься от недосыпа прямо перед боем, тренер рад не будет, — Кевин опрокидывает в себя остатки пива — они позволяют его себе крайне редко, но сегодня как раз такой день, — и просит обновить. О странном режиме сна Жана Кевин знает лучше всех остальных. Дэй, что главное, не выговаривает и особо не лезет — порой Жану кажется, что однажды он и сам проходит через подобное, и теперь может разве что поддержать. Поддержка Дэя, правда, весьма специфична: от попыток впихнуть в Жана таблетки и до попыток разговорить за пивом. Иногда, как сегодня, он делает и то, и другое. — Что было в последний раз? — спрашивает Кевин, но на ответ особо не надеется; Жан пускается в подробности крайне редко, и целиком пропускает те моменты, которые считает особо для себя приятными. Как и сейчас — он заливается краской так сильно, что кажется, будто его румянец будет видно и на другом конце бара. — Понятно, — Дэй ворчит, но в его голосе ни капли осуждения, ни капли недоверия и совсем нет той усталости, что теперь преследует Жана. Жить от сна до сна оказывается чертовски сложно. Он открывает было рот, чтобы что-то сказать, но не знает, стоит ли вообще озвучивать свои мысли. В голове крутится слишком много всего; там ужасное «‎я не знаю, что мне делать»‎ сменяется правдивым, но от этого не менее печальным «‎я так больше не могу»‎. Осознание, что так он и правда долго не протянет, накатывает постепенно; сбитый график мешает работать в полную силу, провалы и проколы совсем не приносят прибыли, и в прошлом месяце Жану даже приходится найти себе жильё подешевле — к счастью, Кевин помогает и с этим. Моро вздыхает, так и не в силах выбрать, что сказать Дэю. Ощущение, что однажды друг всё же сдаст его на руки мозгоправам, никогда целиком и полностью его не покидает — как бы он сильно Кевину не доверял. — Возьми, — Дэй пропихивает ему в карман пузырёк с таблетками. Жан не стремится смотреть, что там — простая валерьянка или навороченный мелатонин, — и просто кивает, зная, что с Кевином спорить бесполезно. Таких баночек у него за эти полгода на полке в ванной скапливается не меньше дюжины. — Спасибо, Кев, — Жан выдавливает улыбку. Получается даже лучше, чем в прошлый раз. — Прошу прощения, — раздается сзади, а после чья-то рука просовывается между ним и Кевином, чтобы забрать со стойки давно опустевшие стаканы. Жан замирает. Напрягается целиком и полностью — дотронься пальцем, и мышцы покажутся камнем. Этот голос он узнает из миллиона других голосов, узнает его утром, днём или ночью, после смены, после изматывающего боя на подпольном ринге, и даже если будет избит до невозможности видеть и ощущать. Он поворачивается резко, заставляя человека позади себя дёрнуться в сторону. Рыжеволосый официант балансирует как только может, пытается удержать поднос, нагруженный посудой, но выходит не очень уж хорошо — только что убранные стаканы заваливаются с самого края и падают на пол. От звука битого стекла бар притихает, и Жану кажется, что на них смотрят абсолютно все — и несмотря на то, что к взглядам он привыкает, сейчас ему хочется спрятаться ото всех на свете. Спрятаться вместе с Нилом, застывшим напротив него и не сводящим с него глаз. Он сгружает поднос на стойку справа от Жана, рассыпаясь в извинениях, и внезапно оказывается близко — так близко, что Жан невольно втягивает носом воздух, вдыхая до боли знакомый запах тела, которое изучает до самой последней родинки (над правой щиколоткой, и целовать он её любит ничуть не меньше, чем целовать в губы). На глаза попадается пришитая на чёрную форму табличка; имя «‎Натаниэль»‎ режет слух, режет взгляд, взрезает всего Жана целиком, не оставляя живого места на его усталом за все эти месяцы сердце. Натаниэль опускается вниз, чтобы собрать самые большие осколки, и Жан вмиг оказывается рядом, тянется рукой к полу — тянется к руке Натаниэля, — и вздрагивает, когда касается чужих пальцев. Он отдергивает руку, задевает осколки, но не может даже зашипеть от боли — Жан не может совершенно ничего, кроме как скользить взглядом по огненным кудрям, по бледным веснушкам на щеках, по шраму на брови (Нил рассказывает, что однажды дерётся с обидчиком ещё в младшей школе), по вечно изогнутым в ухмылке губам. Сейчас губы Натаниэля сжаты в тонкую линию, и взгляд он отводит, проворно складывая куски стекла прямо себе в ладонь. Жан опускает глаза на руки, которые в своих снах целует едва ли не каждую ночь, и замирает во второй раз за вечер: безымянный палец Натаниэля плотно обхватывает кольцо, и стоит Жану обвести его взглядом, как Натаниэль отдёргивает руку, поднимаясь и убегая с осколками куда-то в сторону подсобок. — Жан? Кевин устраивает ладонь на его плече, опускается рядом. Забытое пиво не волнует уже никого из них; Дэй тянется к пальцам Моро, залитым кровью от порезов о стекло, и ворчит, обхватывая его за плечи и утягивая к уборным. За остаток вечера Жан не произносит больше ни слова, но Кевину, кажется, слова и не нужны, он вполне может довольствоваться и тишиной. Ближе к утру Жан забрасывает в рот несколько принесённых Кевином таблеток, открывая заботливо всунутый ему пузырёк в первый раз за всё это время, и проваливается в сон без сновидений; там нет Нила Джостена, и там уж тем более нет влюблённого в него Жана Моро. Там только темнота, окутывающая с ног до головы. В мире, где Нил уже предназначен кому-то другому, светло и ярко для Жана быть попросту не может.

× × ×

Жан просыпается посреди ночи; в комнате темно, до рассвета ещё несколько часов, сквозь щель между шторами пробивается только жёлтая полоса от уличного фонаря. Нил открывает глаза следом — он всегда улавливает мельчайшие изменения в состоянии Жана, чувствует кожей все его кошмары так же хорошо, как и приятные, наполненные негой сны. — Спи, — выдыхает Моро. Пальцы сами тянутся к растрёпанным от подушки волосам Джостена, он сжимает прядки и притягивает его обратно к себе на плечо. На грудь возвращается его рука, и Жан отпускает прядки только чтобы переплести пальцы с пальцами Нила. Кольцо всё ещё обхватывает безымянный — полоска серебра, скрывающая под собой посветлевший от времени тонкий шрам. Кольцо погибшей несколько лет назад матери, объясняет однажды Нил. Авария, в которой тот выживает лишь чудом, но которая забирает её жизнь. Жану требуется чертовски много времени, чтобы вернуться в тот бар ещё раз после первой встречи — и вдвое больше, чтобы заговорить с официантом с биркой «‎Натаниэль»‎ на форменной чёрной рубашке. Сейчас никакого Натаниэля нет — это всё официальное, говорит он, это всё только в документах, — но есть Нил, и Нил обхватывает его своими руками каждую ночь так, словно однажды теряет и после находит, но с тех пор боится упустить вновь. Жан чуть переворачивается, смещается на кровати, чтобы прижать Джостена к себе тесней. — Жан? — голос Нила хриплый ото сна, но Моро не может не вздрогнуть, вспоминая, как тот весь вечер выстанывает его имя. Он устраивает ладонь у Нила на боку, и та вписывается туда так, словно это её законное место. — Мм? — говорить не хочется, чтобы лишний раз не нарушать плотную тишину ночи, и Жан просто выдыхает Нилу в макушку. Тот молчит долго, и Жану начинает казаться, что он и вовсе засыпает, но потом он слышит едва уловимое: — Ты тоже мне снился.