Семечки

      Андрей воровато огляделся, убедился, что в гардеробной никого нет, и продолжил грызть семечки. Он сидел между рядами вешалок, на которых громоздились тёплые куртки и пуховики. Собственный рюкзак сейчас исполнял роль табуретки.       Он всей душой ненавидел географию, поэтому сейчас сидел здесь. Мало того, что первым уроком была именно география, так и не просто урок, а контрольная! Нежелание появляться на этом уроке победило над здравым смыслом и страхом быть пойманным и наказанным. Да и вообще, какая разница, если училка всё равно выше тройки ему не поставит? О другой нормальной оценке он и мечтать не мог.       Эти сорок минут казались ему бесконечно долгими. Когда Андрей взглянул на время на экране телефона, то немало удивился: прошло только двенадцать минут с начала урока. Все семечки он уже изгрыз, поэтому становилось скучно. Шкурки от семечек лежали перед ним прямо на полу. От них надо было как-то избавиться. В гардеробной мусорного ведра не было, оно стояло в коридоре, но высовываться туда было небезопасно. Он огляделся. Ухмыльнулся.       Совсем рядом стояли ботинки — высокие, но не очень, ярко-жёлтые, с чёрной подошвой и чёрными шнурками. Они сильно привлекали внимание, вырываясь из основной массы чёрной, испачканной грязью со снегом обуви. Решение проблемы с семечками, кажется, нашлось.       Он взял мусор и аккуратно засыпал внутрь. Сделать это пришлось в пару заходов, так как было его немало. Осталось только пару штучек, которые он, махнув рукой, оставил. Опустевшую пачку спрятал в карман. Снова почувствовав скуку, Андрей достал телефон и принялся листать ленту соцсетей. Через несколько минут он услышал чьи-то шаги и голос. Запаниковал, не зная, что делать, потом встал и буквально вжался в стену, желая стать невидимым. Вроде как это была уборщица — ворчливо-крикливая женщина, которая обо всех нарушениях докладывала завучу.       Она, как понял Андрей, по своей привычке ворчала на «невоспитанных» и «гадких» детей, которые не умеют нормально себя вести. Женщина вроде как не шла в его сторону, и это немного успокоило.       В следующую секунду Андрей проклял всё на свете. Телефон заорал попсовой музыкой, кажется, из-за того, что он случайно коснулся ладонью экрана. Через ещё пару секунд кто-то его потащил за рукав рубашки.       Ожидаемо, это была уборщица.       — Что ты здесь делаешь? Ах, прогуливаешь?!       — Нет! — воскликнул он, пытаясь отцепить её руку. Рукав она отпустила, зато теперь крепко держала за запястье. Телефон он успел спрятать в одном из карманов.       — А что тогда?       — Ничего! — на ум совершенно ничего не приходило. Да и как объяснить своё пребывание в гардеробной во время урока?       — Ну-ну. Сейчас отведём тебя к завучу, тогда и поговорим. Бери свой рюкзак.       Он отвернулся, досадуя на своё рукожопство. Ведь пронесло ж почти…       — А это что такое?       — Блять, — зашипел Андрей, когда его потянули за ухо. На удивление, хватка у этой женщины оказалась сильной. Она указывала на несколько мусоринок от семечек на полу, а также в чужой обуви. — Это не я, честно!       — А кто же ещё? — угрожающе спросила она, не отпуская его уха.       — Не знаю, хоть кто! Ай! В этой школе столько людей, почему это должен обязательно быть я?       Уборщица хмыкнула, потянула его за ухо, заставляя встать на корточки. Он не сразу понял, что он похлопывает его по карманам. И находит пачку от семечек.       — Не ты, говоришь?       Когда против него предоставляют столь неопровержимое доказательство, Андрей молчит.       — Бери рюкзак. Идём.       У выхода из гардеробной, он начинает упираться.       — Пожалуйста, не надо! Я больше не буду! Только не сообщайте завучу.       — Знаю я ваше «не буду», — говорит она и вдруг резко, сильно шлёпает его пониже спины. Он взвывает в голос и потирает ушибленное место. Откуда у этой женщины столько сил? Неужели многогодовое мытьё полов сказывается?       Когда они доходят до кабинета завуча, ухо Андрея побаливает от того, что уборщица крутила им в разные стороны. Он принимается осторожно его потирать, а ещё незаметно утирает выступившие в уголках глаз слезинки. Не хватало ещё расплакаться от такой чуши.       Он вполуха слушает, как уборщица докладывает Марии Александровне о его поступках. Та хмурится, кивает, потом начинает что-то записывать на небольшом листочке. Её суровый взгляд пробирает до мурашек, и Андрей отворачивается, чтобы не смотреть ей в глаза.       Их разговор наконец-то подходит к концу. Мария Александровна своим взглядом будто спрашивает: «Зачем ты это сделал?». Но вслух ничего не говорит. Теперь Андрей вместе с ней идёт в ненавистное всей школы место — комната наказаний. Он прекрасно знает это место и не горит желанием туда идти. Мария Александровна отдаёт ему тот самый листочек, на котором что-то писала. Теперь он должен отдать его человеку, который находится внутри.       Он мнётся у двери только пару секунд. Заходит. Пытается понять свои ощущения. Паники вроде нет. Только немного страшно.       Григорий Игнатьевич сидит за столом. Встречает Андрея, одного из своих частых посетителей, усталым взглядом. Андрей молча протягивает ему листок. Ожидает своего приговора.       — Прогул занятий, хулиганство, мат в присутствии взрослых, непослушание… и это всё за одно утро, Андрей? Как ты смог?       — Неважно, — отмахивается Андрей. — Так сколько?       — Хм. За прогул, мат и непослушание по пятнадцать ударов ремнём. А что ты сделал, чтобы заслужить наказание за хулиганство?       — Это важно?       — Вполне.       Появилась мысль, что можно наврать и смягчить наказание. Но врать Григорию Игнатьевичу — себе дороже. Пробовал уже, знает, что будет в итоге.       — Насыпал семечек в чужую обувь, — тихо сказал он.       Брови Григория Игнатьевича удивлённо приподнялись.       — В чью?       — Не знаю, — беспечно пожал плечами Андрей.       Мужчина устало потёр переносицу.       — Ладно, тогда назначу десять ударов паддлом.       Андрей кривится. Пятьдесят пять ударов. Немало.       — Спускай брюки и ложись на лавку, — говорит Григорий Игнатьевич.       Андрей подходит к лавке, стоящей в центре комнаты. Кроме неё здесь есть ещё и кресло, стул, стол, которые также используются во время наказаний. Он спускает брюки и ложится. Волнение отзывается волной мурашек по коже.       Он слышит, как подходит мужчина. Слышит, как негромко звякнула пряжка ремня.       — Тебя привязать? — спрашивает он. Андрей мотает головой. Так он будет чувствовать себя совсем беззащитным. — Кто ж тебя так? — удивляется Григорий Игнатьевич, видимо, заметив след от шлепка уборщицы.       Андрей поворачивается и сам немного удивляется. След всё ещё насыщенно красный и неприятно зудит. Как-то не подумал взглянуть на него.       — Уборщица, — смущённо отвечает Андрей. — Ай! — вскрикивает он, когда ремень неожиданно и подло впечатывается в задницу.       За первым следует ещё несколько таких же ударов. Бо-ольно. Он с трудом сдерживается, чтобы не взвыть в голос. Немного отвлечься от боли помогает счёт ударов. Вот, уже десять позади.       Он снова вскрикивает, когда ремень ложится по бёдрам. Ужасно больно. Появляется желание растереть кожу руками, чтобы успокоить её.       — Пятнадцать, — объявляет Григорий Игнатьевич. Андрей смахивает выступившие слёзы, ёрзает, стараясь улечься поудобнее.       Порка сразу же продолжается. «Наказатель» делает десятисекундные паузы между ударами, позволяя боли хорошенько прочувствоваться.       Андрей не лежит теперь спокойно, как раньше. Он дёргает ногами, приглушённо стонет, шумно всхлипывает.       Он слышал, что во время наказаний должны появляться такие чувства, как стыд, сожаление и совесть, а также желание не повторять своих ошибок. Андрей чувствовал только то, что он идиот, раз так глупо попался уборщице.       Ему кажется, что это удары не прекратятся. Укусы ремня продолжают настигать его задницу, разукрашивая её в красный цвет.       Наконец-то переваливает за сорок. Он не заметил, как начал задерживать дыхание после каждого удара, пока не выдохнул свободно, шумно.       От слёз перед глазами всё размывается. Он вытирает их. Нос заложило, дышать приходится через рот.       — Сорок пять, — объявил мужчина, отложил ремень. По его непроницаемому лицу невозможно было понять, жалеет он Андрея или нет. Скорее всего нет. Таких хулиганов, как он, много. Да и кто вообще будет хулиганов жалеть?       Ему требуется определённое время, чтобы немного успокоиться. Григорий Игнатьевич терпеливо ждёт.       — Вставай, — говорит он, потянув его за плечо. Андрей встаёт, шмыгает носом и следует за мужчиной. Григорий Игнатьевич заставляет его нагнуться над столом. Андрей пытается успокоить себя тем, что осталось совсем немного. Только десять.       Удар паддла вышибает из него дух. Он вскрикивает громко, почти отчаянно. Задница будто горит. Ещё один такой же сильный удар. Кажется, что кожа онемела. Но через две-три секунды боль от удара настигает волнами.       Под конец наказания он рыдает, как ребёнок. Пятая точка болезненно пульсирует.       Его не тревожат. Позволяют успокоиться, прийти в себя. Это занимает достаточное количество времени. И всё-таки он успокоивается. Стыдит себя за слёзы, за слабость. Мысленно ругает Григория Игнатьевича за его жестокость.       Упомянутый Григорий Игнатьевич протягивает ему стакан с водой. Андрей понимает, что хочет пить. Из-за криков кажется, что в горле и во рту образовалась пустыня. Но он презрительно отталкивает стакан. Встаёт, ощущая, как ноет поясница. Прежде чем подтянуть брюки, мельком смотрит в зеркало: задница вся распухла, приобрела насыщенный тёмно-пунцовый цвет, в некоторых местах начали проступать синяки. Ужасно. Сидеть в течение нескольких дней будет весьма проблематично. Особенно на школьных жёстких стульях. Кажется, придётся принести в школу небольшую подушку для облегчения данной задачи.       Штаны он подтягивает с огромными усилиями. В уголках глаз даже проступают слезинки.       — Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает у него Григорий Игнатьевич.       — Мне бы лёд для задницы. У вас есть? Нет? Тогда ничего.       Мужчина качает головой и вздыхает.       Андрей выходит из комнаты даже не попрощавшись. Идёт в столовую, чтобы купить воды.       С горечью осознаёт, что сегодня по расписанию семь уроков и что у него нет подушки.