baby, bang it up inside

Близость с Юнги была восхитительна. Восхитительно болезненна. Когда он, и без того вымотанный, бездумно лежал на кровати после, глядя в потолок и не произнося ни слова, Хосок мог себе позволить ткнуться носом ему в шею и прижаться всем телом ближе, наплевав на элементарную гигиену. Да, они не всегда доходили до душа: Юнги приходил спонтанно и обычно поздно, не блеща энтузиазмом ни до, ни после, но вполне — во время. Хосок же, проведя весь день в немом трепете, лез целоваться с порога и напрочь отключал голову, чтобы мысли не мешали отдаваться моменту целиком и полностью. Ему не нравилось возвращаться в реальность и принимать вещи такими, какими они были. Это заметно смягчали обстоятельства, если удавалось их застать: Юнги мог довольно долго гладить его по волосам или по обнаженной спине, будучи мысленно очень далеко, но прикосновения его и запах все равно были успокаивающими. Юнги пах собой, всегда только лишь собой, без капли примесей, без капли чужого, словно он проводил дни под тепличным колпаком. Его присутствие эфемерно оставалось на подушке в течение многих часов, но этого все равно было недостаточно. К счастью, Хосоку и не приходилось довольствоваться лишь этим: визиты Юнги были частыми. Юнги любил молчание. Его было сложно развести на разговоры, а если и удавалось, звучал он обрывками и немного отстраненно. Тем не менее, трудно было сказать, было ли это лишь его чертой характера или попыткой оставить при себе всё, что творилось у него на душе. Иногда он смотрел Хосоку в глаза так расплывчато, что было ясно: он думает о другом человеке. Этот другой человек был для Юнги очень важен. Вероятно, это был мужчина: Хосок никогда не видел Юнги с девушкой за все годы своих наблюдений. Возможно, он был высоким и загорелым, с классной татуировкой на спине или предплечье, с отросшими каштановыми кудрями. А может, он был низким крашеным блондином со светлыми глазами и мрачным стилем в одежде. Вариантов было предостаточно, увы, ведь сам факт того, что до того Юнги встречался с замкнутым скейтбордистом-художником, живущим на одних энергетиках и сигаретах, казался несовместимым с тем, что его совершенно не напрягал открытый миру, жизнерадостный Хосок, в недоотношения с которым того угораздило вляпаться. Он никогда особо не разделял любви Хосока к просмотру милых комедий по вечерам и чрезмерно сладкой еде в качестве закусок, но вроде бы и не жаловался в те редкие дни, когда у них оставались силы на это. Хосок ловил даже порой его маленькие улыбки, такие очаровательные, что сердце замирало. Вообще весь Юнги влиял на него как-то очень сильно, будь то грубое слово, поцелуй в шею или новая строчка трека. Юнги занимался андеграундным рэпом ещё со старшей школы. Хосок с самого начала думал, что это клёво. Сам Юнги был клёвым. Он умел сочетать слова и переплетать их между собой так, что они резали по ушам и доставали до сознания, задевая. Темы он выбирал самые разные, но читал всегда резко, выговаривая каждую букву так, словно она была создана из настоящего огня. Это звучало остро, нагло, а иногда даже возбуждающе. Они пару раз созванивались сразу после того, как новый трек попадал на интернет-платформу, и эти разговоры никогда не были невинными. Оставалась и та часть лирики, которую Юнги держал всегда при себе, отказываясь хоть как-то её упоминать, но Хосок знал, что там говорится о любви. Он не знал, о какой именно, жертвенной ли, злой, бесконечно печальной или безумно нежной. Может, Юнги сочетал всё сразу. Несомненно, это чувство было не самым приятным. С самого первого дня, как они начали спать вместе, Хосок понял, что человек, на которого пал выбор Юнги, недосягаем, иначе стал бы он заводить случайную связь? Хотя, наверное, она была не такой уж и случайной: помимо секса их связывали и почти-приятельские отношения, где они могли поделиться прошедшим днём в целом и мелочами по типу первого поцелуя в восьмом классе или найденного на улице пушистого кота. Юнги всё ещё говорил мало, но слушал охотно, периодически вставляя реплики и заставляя Хосока то хмуриться, то сгибаться пополам от смеха. Иногда они встречались и шли в какую-нибудь кофейню или на выставку. Со вторым было сложнее, поскольку Юнги очень ценил собственный комфорт и старался выбирать места, где народу будет поменьше, в то время как Хосок тосковал даже по случайным социальным взаимодействиям. Он называл их вылазки про себя свиданиями, но вся штука была в том, что они даже за руки не держались во время них. И нет, тот отсос в переулке, когда они возвращались совсем поздно вечером в выходной день, едва ли можно было отнести к чему-то романтичному. Юнги невозможно было делить не то что на белое и чёрное, но и даже на оттенки серого. Многое оставалось понятным лишь ему одному. Хосок в упор не понимал, почему он соглашался выходить за рамки просто-секса и проводить время как-то иначе. Да, это было безумно здорово, пусть и больно местами, но… Конечно, Хосок был просто заменой. Он не был идиотом, чтобы думать как-то иначе. Юнги не скрывал этого, но и напоказ не выставлял. Он ни разу не назвал Хосока чужим именем и не произнёс ничего, что могло бы означать, кого он на самом деле хочет видеть рядом с собой. Только взгляд его был вполне красноречивым, но в процессе уловить эту тоску на поверхности зрачка было трудно: он частенько жмурился или прятал лицо, если была возможность. В остальном же скованности в нём было. Ещё одно, что напрягало: полная отдача. Когда Юнги было хорошо, он показывал это партнёру, нисколько не стесняясь ни громкости стонов, ни силы, с которой он мог, забывшись, сжать чужое запястье или притянуть ближе к себе. Вместе с тем он никогда не сосредотачивался лишь на собственном удовольствии. Хосок не был уверен в том, касалось ли это всех его любовников, но, судя по всему, Юнги быстро запоминал, что нравится партнёру и где его лучше касаться. Он охотно менял позы и никогда не уворачивался от поцелуев, но и не церемонился, если ему что-то не нравилось: словами он выражал это редко, чаще просто настойчиво направляя любовника в то русло, в которое ему хотелось. Честно говоря, Хосок ни разу не возражал. С Юнги было классно абсолютно всегда. Вот только разве не называлось это изменой? Да, Юнги был всё ещё одинок, но чувства — тоже обязательство, как ни посмотри, а иначе в чем смысл? Хосок не смел жаловаться, дорожа каждой минутой, проведенной вместе. Юнги не давал лезть в душу, но физически границ почти не было. Больше всего они стирались тогда, когда Юнги оставался на ночь (сам Хосок у него в квартире бывал всего лишь пару раз). Он, бывало, мёрз даже под боком Хосока и под слоем одеяла, и тогда мог запросто выбрать в качестве дополнительного источника тепла чужую толстовку. Утром это зрелище было особенно волнительным. Когда пару дней назад Хосок открыл глаза, Юнги был здесь. Он не спал, но выглядел полусонно, с растрепанными волосами, темными глазами и… он был в его, Хосока, фиолетовой толстовке, мягкой и уютной. — Проснулся? — низко поинтересовался Юнги, не моргнув. — У тебя взгляд тяжёлый, — отозвался Хосок, любуясь и оттого звуча заторможенно. — Доброе утро. — Оно добрым не бывает, — сухо ответил Юнги, перевернувшись на спину. — Неправда, эй, — Хосок тут же придвинулся ближе, нависнув над чужим лицом. Хотелось всего и сразу. — Тебе скоро уходить? Юнги не ответил по своему обыкновению, но, выдержав паузу, немного приподнялся, чтобы поцеловаться. Поцелуй затянулся, когда Хосок, устав опираться на локти, просто лег сверху, выбивая из Юнги неровный выдох. — Ты не пушинка, — заметил он. — Ты пахнешь мной, — пробурчал Хосок, зарываясь лицом куда-то в угловатое плечо и отлично понимая, что ему не следовало этого говорить. Юнги коротко погладил его по волосам. Они полежали так еще несколько минут, прежде чем он мягко спихнул с себя Хосока со словами: — Мне надо в душ. Последний только кивнул, пусть в этом и не было нужды: он не имел права останавливать Юнги. В другой день, а точнее, вечер, когда Юнги только зашел, привычно хлопнув дверью, всё было совсем не так здорово. Хосок подумал, что он выглядит разбито. Юнги сбросил куртку прямо на пол, шмыгнув носом. Глаза его влажно блестели, а руки дрожали, когда он шагнул навстречу Хосоку, расстегивая рубашку. «Это меня не касается?» — подумал Хосок, сжимая пальцами чужие бедра сквозь ткань джинсов. Поцелуи, на которые он отвечал, были какие-то колкие и сбитые, но Юнги всё напирал, практически прижав в конце концов Хосока к стене. Когда его губы вдруг стали солеными на вкус, а рубашка тоже полетела куда-то под ноги, так нетипично для Юнги, Хосок не выдержал и отстранился, уперевшись ладонью в чужую грудь. Юнги непонимающе вскинул брови, но не стал ждать, убрав его руку и снова приблизившись. — Юнги, — позвал его Хосок, напряженно хмурясь, — хватит. И повторял это до тех пор, пока Юнги не остановился. Он замер, опустив голову и вцепившись пальцами в краешек домашней футболки Хосока, как в спасительную соломинку. Хосок заглянул ему в лицо, склонившись. Юнги быстро вытер щёки, избавившись от малейшего намёка на слёзы; даже глаза его, как казалось в полусумраке коридора, не покраснели. — Ты дрожишь, — тихо сказал Хосок. — Глупо было всё это начинать, — пробормотал в свою очередь зло Юнги, развернувшись. Он подобрал рубашку, накинув её на плечи, и шагнул к двери. «Ещё как касается», — пронеслось у Хосока в голове, и он перехватил Юнги в тот момент, когда он уже почти покинул квартиру. Быстро прижал к себе, на случай, если тот станет упираться, и замер, уперевшись щекой в чужую макушку, пользуясь преимуществом в росте. Юнги как-то крупно дёрнулся в его руках, как пойманная птица, и затих. — У него кто-то есть, да? — помедлив, спросил Хосок. — Откуда ты.? — Твоё выражение лица, — шёпотом. «Я вижу его в зеркале каждый день», — про себя. — Ладно, не неси чушь, — раздражённо и как-то отчаянно. — Если не хочешь, я уйду, в чем твоя проблема? А самого всего крупно колотило от запечатанных комком глубоко в горле слёз, а ноги еле держали. — Останься на просто так, — предложил (попросил) Хосок. — С чего это вдруг? — Мы же… друзья, — выпалил наугад, чтобы удержать хоть чем-нибудь. Юнги заглянул ему в лицо, отодвинувшись. — Друзья друг другу не отсасывают, если на то пошло, — грубо. — Тогда как это назвать? И между нами не только секс, — Хосок нахмурился. Всё накопленное за это время вдруг в нём всколыхнулось. — Мелкие разговорчики ни о чем не считаются, — сразу. — Не надо это никак называть, оно просто есть и ничего не значит. — Для тебя и я ничего не значу, не так ли?! — Хосок сорвался, оттолкнув от себя Юнги и мгновенно замерев, поняв, что ляпнул. Юнги молча уставился на него, моргнув. В ту секунду, когда Хосок собрался с силами, чтобы открыть рот и сказать что-нибудь в попытке спасти их обоих, Юнги его опередил: — Извини. — Что? — в ушах звенело, звук доходил будто сквозь толщу воды. — Извини меня, — повторил Юнги. — Я должен был остановиться, должен был еще давно… — Не должен был, — Хосок ощутил липкий страх, когда Юнги сделал шаг назад. — Мне не плевать на тебя, ладно? Никогда не было. Думаю, это и есть одна из причин того, что сейчас я чувствую себя так паршиво, — усмехнулся. — И все равно этого недостаточно. — Мне тебя достаточно, — Хосок боялся сдвинуться с места: казалось, что Юнги тут же исчезнет. — Мне больше ничего не нужно. — Не ври мне, у тебя дерьмово получается. Тебе нужно намного, намного больше, чем то, что я могу тебе дать, и уж в сотню раз больше того, что я даю сейчас. Я стал зависимым от твоей эмоциональной податливости, от того, что ты мог отказать мне в любой момент, врезать мне по лицу за то, что я делал с тобой, — запнулся, — и с ним. Но ты никогда даже не пытался. Мне до такой жертвенности как до Марса пешком, знаешь? Я трус, я лицемер, я лгун, но меня всё это устраивало. Я заслужил то, что имею сейчас, а вот о тебе как-то не думал, не хотелось на себя вешать чувство вины ещё и за это. Было достаточно того, что я, так желая иметь его одного, таскался сюда и оставлял здесь всю имеющуюся за душой грязь. Ни разу я не искал в твоём лице признаков того, что тебе больно. В упор не хотел видеть. Не хочу до сих пор. — И не надо, — Хосок набрался смелости, подошёл ближе, коснулся дрожащими пальцами чужого бледного лица. — Я привык справляться, мне не нужно, чтобы ты лез мне в сердце. Будь со мной так, как был всегда, и мне будет хватать. Я клянусь, мне не больно, мне почти не больно, когда ты так близко, — почти в самые губы. — Если не прекращу, тебе совсем не останется, за что меня любить, — Юнги невесело хмыкнул. — Оно и к лучшему, но я не смогу пойти до конца, не смогу разорвать тебя в клочья, чтобы ты ушёл сам. Они помолчали с минуту, почти не держа дистанцию и ощущая кожей тепло друг друга. — Тебе со мной было бы плохо, даже если бы я любил, — очень тихо и безжалостно произнёс Юнги. — Ты бы мечтал, чтобы это кончилось, чтобы я перестал ранить тебя одним существованием. Я — тот, кому должно быть больно, никак не кто-то другой. — Я хотел немного смягчить эту боль, больше ничего, — Хосок прижался ещё ближе, не в силах совладать с собой. — У тебя получалось, — Юнги ему слабо улыбнулся, но дёрнулся, ощутив чужие губы на своих. — Пожалуйста, — Хосок окончательно сломался. Мир вокруг вдруг стал бесконечно размытым. — В последний раз, — выдавил Юнги, прежде чем грубо оттянуть пальцами чужие волосы, сжав кулак, и поцеловал его. Хосоку казалось, что он умирает, когда Юнги спустя долгие секунды выскользнул из его рук, разом лишив его способности дышать, говорить и двигаться, оставив только возможность смотреть, как безвольную куклу, на то, как он, отвернувшись, собирался навсегда уйти из его жизни. А потом Юнги до изломанных костей знакомо откинул со лба неудачно осветлённую челку, застегнул наспех снова оказавшуюся на полу рубашку, вытер тыльной стороной ладони его, Хосока, любовь с губ и вышел, хлопнув дверью. И ничего не осталось.