7 Смертных Грехов.

Совет даровал им выходной. Словно щедрую подачку после удавшейся казни. Антон сидел в углу общей гостиной жилого блока, поджав под себя ноги и смотрел, как серый утренний свет, словно разбавленное молоко, сочится сквозь матовый плафон на потолке. Безопасники Совета, с вежливыми улыбками на каменных лицах, объявили им об этом еще затемно. Выходной. В честь «искоренения внутренней угрозы». В честь того, что «Граф» доказал свою лояльность. В честь того, что их врача, их Нурлана, больше нет. Подавитесь вы своим выходным. В гостиной, обставленной с безликой, почти больничной стерильностью — серый диван, серые стены, пластиковый стол — собрались почти все. Не было похоже на праздник. Воздух, и без того спертый, казалось, можно было резать ножом. Французы сидели группами, переговариваясь вполголоса, но основное внимание было приковано к центру комнаты, где метался, словно загнанный в клетку зверь, Леха Щербаков. — Я собственными глазами это видел! — голос Лехи сорвался на крик, заставив всех вздрогнуть. Он резко развернулся, вцепившись побелевшими пальцами в спинку стула. — Он стоял там, целый и невредимый, пока выносили бездыханное тело Нурлана! И этот ублюдок, этот сукин сын, просто смотрел! Да я ему глотку перегрызу! — Он ударил кулаком по столу с такой силой, что пластиковая кружка подпрыгнула и с глухим стуком упала на пол. — Обещал убить… Я ему обещал, и я сделаю это! — его голос дрожал от ярости и боли. — Он предал нас! Предал Нурлана, предал всех, кто шел за ним! А я, как последний дурак, поверил ему. Верил его россказням о семье… — Лех, прекрати, — Антон подал голос впервые за долгое время. Он и сам чувствовал себя так, будто его выпотрошили. Каждое слово Щербакова било прямо в сердце, потому что отражало его собственные, до поры запертые на замок, страхи. Но он не мог позволить этой волне ненависти захлестнуть всех. Он слишком хорошо знал того, о ком шла речь. Знал и не верил. — Ты сам понимаешь, что это бред. Твой же Нурлан и доставал бы его с того света, если бы не был согласен на этот спектакль. — Спектакль? — Леха резко повернулся к нему, его глаза, полные слез, горели бешенством. — Ты называешь это спектаклем, Шастун?! Ты видел его тело? Ты слышал этот треск? Ты слышал, что сказал Арсений?! Это был не гребаный спектакль! Это было убийство! Хладнокровное, расчетливое убийство! Он заставил Сабурова умереть! — Лех, я понимаю твою боль, правда, но… Разве это похоже на Арсения? — в разговор резко вмешался Дима, который до этого сидел, мрачно ковыряя вилкой нетронутый завтрак. — Разве он так поступал хоть раз? Без предупреждения, без шанса оправдаться? Нурлан был его личным врачом, его другом! Да они через столько дерьма вместе прошли! Неужели ты думаешь, что он бы просто так, из-за какой-то прихоти Совета, взял и убил его? — Позов говорил спокойно, но в его голосе звенел металл. Он сам изо всех сил пытался найти логику в этом безумии, и не находил ее. — Может, ему посулили что-то такое, от чего он не смог отказаться? — тихо, почти шепотом, проговорил кто-то из новеньких, Слава, кажется. Он тут же стушевался под суровым взглядом Масленникова, но зерно сомнения было брошено. По гостиной прокатился недовольный гул. Среди младших членов мафии, сбившихся в кучу в углу комнаты, послышался взволнованный шёпот. Парни, ещё вчера клявшиеся в верности «Графу», сейчас смотрели испуганно, не зная, чему верить. Старшие — Поперечный, сжавший челюсти до скрежета, Комиссаренко, с лицом мрачнее тучи, — хранили мрачное молчание. Они видели на своём веку больше предательств, чем кто-либо, но это… это было за гранью их понимания. — Идиотизм, — отрезал Эмиль. Он стоял, прислонившись к стене у двери, и его обычно веселое лицо сейчас было мрачнее тучи. — Арсений никогда не пошел бы на поводу у Совета. Вы знаете его не первый год. Он скорее бы дал подорвать себя, чем предал бы своих. Тут что-то другое. Тут явно что-то другое. — Что «другое», Иманов?! — взорвался Щербаков, делая шаг в его сторону. Его с трудом удержал Горох. — Что ты можешь знать?! Ты сам стоял там и вкалывал ему «лекарство» по приказу этих ублюдков! Может, это ты предатель, а? Может, ты заодно с Графом и этой шайкой головорезов?! Все вы здесь заодно! Готовы прикрывать его, пока он будет методично нас уничтожать! А я… я не позволю! Я клянусь, я убью его, даже если это будет стоить мне жизни! — Ребят, да хватит уже! — Сережа, до этого молча наблюдавший за перепалкой, встал и резким движением отодвинул стул, так что тот проехал по полу с противным скрежетом. — Орите, как базарные бабы. Толку-то? Никто из нас ни хрена не знает! Ни ты, Леха, — он посмотрел на Щербакова, — ни вы все, — он обвел взглядом остальных. — И даже мы, — он кивнул на Антона и Диму. — Мы не знаем, зачем он это сделал. Может, его заставили? Может, у него просто не было другого выхода? Мы не знаем! И гадать на кофейной гуще — последнее дело. Вместо того чтобы истерить, давайте лучше попытаемся понять, как так вышло, что Арсений — человек, который всегда ставил «семью» превыше всего, человек, который сам создал эти гребаные правила, — мог вот так просто взять и убить одного из нас. С какого, блять, перепуга? В этом и надо разбираться, а не глотки друг другу рвать! — А он прав, — неожиданно поддержал его Заяц. — Сережа дело говорит. Арсений — не дурак. Если бы он хотел нас всех тут перемочить, у него была бы тысяча способов сделать это тихо и без такого громкого спектакля. А тут… Тут все как-то слишком показушно, не находите? Словно специально, чтобы мы все это видели. Чтобы поверили. Чтобы что? — он развел руками, оглядывая собравшихся, словно ожидая ответа. Вопрос повис в воздухе. Действительно, чтобы что? Тишина стала почти осязаемой. Антон чувствовал, как в висках пульсирует кровь, а где-то глубоко внутри, под коркой боли и отчаяния, зарождается слабый, но упрямый росток надежды. Он не знал, что задумал Арсений. Но слова Зайца, спокойные и рассудительные, легли на подготовленную почву. Он не верил в предательство. Просто не мог поверить. Слишком многое их связывало. Слишком хорошо он знал этого человека. Человека, который однажды уже фальсифицировал свою смерть, чтобы спасти его. Человека, который смотрел на него тем взглядом, который не забывается. — Должен быть ответ, — тихо произнёс Антон, — Арс что-то задумал. И мы должны понять, что именно. Прежде чем кто-то из нас, — он бросил многозначительный взгляд в сторону Лехи, — наделает глупостей, о которых потом пожалеет. — Я уже ни о чём не жалею, Шастун, — холодно ответил Леха, его голос сочился металлом. — Кроме того, что доверял ему. И если я узнаю, что это правда, что он действительно убил Нурлана… — он не договорил, но в его глазах ясно читался приговор. Клятва отомстить, которая была страшнее любых слов. В этот момент дверь в гостиную бесшумно отворилась, и все взгляды устремились к вошедшему. Это был Сударь. Лицо его, обычно такое живое и лукавое, сейчас было бледным и осунувшимся. В его глазах застыл ужас. — Я только что… от охраны слышал, — произнёс он, тяжело сглатывая. — Арсений… «Граф»… он собирается ехать в Рим. Не один… говорят, собирает команду для какого-то важного дела. Новость обрушилась на гостиную, словно удар грома. На мгновение воцарилась гробовая тишина. Даже Леха Щербаков, еще секунду назад готовый рвать и метать, замер на месте, его побелевшие пальцы разжались, отпуская спинку стула. Рим. Команда. Важное дело. Слова Сударя эхом отдавались в головах собравшихся. Первым молчание нарушил Поперечный. — Рим? — переспросил он, его голос прозвучал недоверчиво и резко. Он стоял у окна, и теперь медленно повернулся к остальным, его рыжие волосы в тусклом свете казались потухшим костром. — Собирается ехать в Рим? После того, что случилось сегодня утром? — Он обвел взглядом собравшихся, словно ища поддержки. — Это какая-то новая игра Совета? Или… — он запнулся, не решаясь озвучить мысль, которая вертелась у всех на языке. — Или это его собственная игра, — закончил за него Масленников. Он сидел, сцепив руки в замок, и смотрел в одну точку перед собой. — Мы все видели, что произошло. Мы слышали его слова. И теперь, сразу после этого, он едет в Рим? С командой, которую собирает лично? — Дима покачал головой, его голос звучал устало. — Слишком много совпадений. Слишком много вопросов. — Вопросов всегда было много, — негромко произнес Гаус. Он сидел в углу дивана, закинув ногу на ногу, и задумчиво вертел в пальцах незажженную сигарету. — С тех самых пор, как мы, еще пацанами, согласились пойти за ним. Помнишь, Данила? — он бросил быстрый взгляд на Поперечного. — Барселона, тот провальный угон, когда он один пошел отвлекать охрану, а нам приказал ждать. Мы ждали три часа, поседели все, а он вернулся с ключами и дебильной улыбкой. Сказал тогда: «Извините, задержался, пробки». Какие, к черту, пробки в порту в три часа ночи? Но мы поверили. Потому что это был он. — А Польша? — подхватил Егоров, выпрямляясь на своем месте. — Та история с Нижневартовском, когда мы думали, что все, конец, нас обложили со всех сторон. Мы ввосьмером держали ангар двенадцать часов, боеприпасы на исходе, а он прорывался к нам через кордон. Один. На угнанном мусоровозе. — Кирилл усмехнулся, качая головой. — Когда он въехал в ворота, весь в грязи и крови, и сказал: «Чего расселись? Поехали домой», — я понял, что пойду за ним куда угодно. Даже в ад. — Франция, Ницца, — тихо добавил Фукс. Он сидел на подлокотнике кресла, опустив голову, и его длинные волосы скрывали лицо. — Когда меня подстрелили, и я не мог идти. Он тащил меня на себе три километра, а за нами гнались люди Морана. Я просил бросить меня, говорил, что только мешаю. А он… — Александр прервался, сглотнув ком в горле. — Он сказал: «Мы вместе начинали, вместе и закончим. И это будет не сегодня». Он никогда не бросал своих. Никогда. — Никогда, — повторил Горох, словно эхо. Он стоял, скрестив руки на груди, и на его лице застыло выражение мрачной решимости. — Мы прошли через такое дерьмо, из которого никто бы живым не выбрался. Мы теряли друзей, теряли деньги, теряли все. Но он всегда находил выход. Всегда. И сейчас… — он покачал головой, не в силах закончить фразу. — И сейчас мы должны понять, что он задумал, — твердо сказал Рустам. Он переглянулся с Тамби, который кивнул ему в ответ. — Мы знаем его не первый год. Если он сделал то, что сделал, значит, у него была причина. И если он собирается в Рим, значит, это часть его плана. Тамби потер переносицу, собираясь с мыслями. — План, о котором мы ничего не знаем. Он снова играет в свою игру, а мы, как обычно, должны просто верить? — В его голосе слышалась горечь, но не было обвинения. Скорее, усталость. Усталость от бесконечной череды тайн и недомолвок. — Ты знаешь другое? — спросил его Рустам. — Когда-нибудь было иначе? Он никогда не делился планами до конца. Никогда не подвергал нас риску без нужды. Если он не сказал нам, значит, так было нужно. В другом конце комнаты, сбившись в кучку, сидели новички. Самые младшие, те, кто присоединился к мафии три или четыре года назад от силы. Они еще помнили свои прошлые жизни — кто-то бывший студент, кто-то мелкий мошенник, кто-то просто искал легких денег и приключений. Их лица были бледными, а глаза — испуганными. Они впервые столкнулись с чем-то настолько выходящим за рамки их обыденных представлений. — Я не понимаю, — прошептал один из них, парень лет двадцати с коротким ежиком светлых волос. — Он же убил врача. Просто взял и убил. А теперь он собирается куда-то ехать? И нас могут заставить ехать с ним? — Его голос дрожал. — Я не хочу. Я не для этого сюда шел. Мне говорили, что мы семья, что мы защищаем друг друга. А теперь он просто… просто убьет нас всех! Одного за другим! — Заткнись, — резко оборвал его другой новичок, постарше, с татуировкой на шее. — Ты ничего не знаешь. Ты вообще его не знаешь. Я слышал, что он раньше делал. Говорят, он в одиночку разобрался с целой бандой в Марселе. Говорят, он фальсифицировал свою смерть, чтобы спасти своих людей. Ты хоть понимаешь, что это за человек? — Да мне плевать, что он там делал! — взвился первый. — Я видел сегодня, как он стоял над телом Сабурова! Он даже не вздрогнул! Если ему понадобится, он и нас так же… — он не договорил, испуганно замолчав под тяжелыми взглядами старших. — Если ты так боишься, может, тебе стоило остаться в своей конуре и не лезть в дела, в которых ты ни черта не смыслишь? — холодно произнес Поперечный, не оборачиваясь. — Никто тебя здесь не держит. — Да, иди, — поддержал его Масленников, также не глядя на новичков. — Если ты не готов идти до конца, если ты сомневаешься в нем после всего, что он для нас сделал, — тебе здесь не место. Мы не держим. Новичок стушевался, опустил голову, не смея больше произнести ни слова. Его товарищи тоже притихли, поглядывая то на старших, то друг на друга. В гостиной снова повисла тишина, тяжелая, давящая, полная недосказанных слов и страхов. Никто не знал, что будет дальше. Никто не знал, зачем Арсению Рим и что это за миссия. И никто не знал, кого он возьмет с собой, а кого оставит здесь, в этом сером, безликом здании, под надзором Совета. Время тянулось бесконечно. Обед прошел в молчании, за которым последовало такое же безмолвное, вынужденное безделье. Тренировки были отменены, и французы слонялись по коридорам, как призраки, не находя себе места. Каждый разговор неизбежно возвращался к одному и тому же: Рим, Арсений, Нурлан, команда. Что все это значит? Чего ждать? К вечеру напряжение достигло апогея. Никто из старших так и не проронил больше ни слова по этому поводу, словно они заключили молчаливый пакт не обсуждать происходящее на людях, опасаясь прослушки. Младшие же, глядя на них, только сильнее нервничали и терялись в догадках. Наконец, с наступлением ночи, когда серые стены погрузились в искусственный полумрак, из динамиков раздался бесстрастный голос охраны, приказывающий всем разойтись по своим каморкам. Французы нехотя подчинились. Антон, прежде чем уйти, бросил последний долгий взгляд на Диму и Сережу. Они оба выглядели измотанными, но в их глазах, как и в его собственных, читалась та же самая упрямая надежда, смешанная с тревогой. Что ждет их завтра? Узнают ли они, наконец, правду?

***

Утро наступило внезапно. Резкий, ослепляющий свет ударил в глаза, вырывая Антона из тяжелого, липкого сна. Он дернулся, пытаясь сесть, но чьи-то сильные руки уже подхватили его и рывком поставили на ноги. — Подъем, — произнес над ухом грубый голос. — На выход. Быстро. Антон не успел ничего ответить. Его тут же развернули лицом к двери, и мир погрузился во тьму — на глаза легла плотная черная повязка. Он почувствовал, как его запястья обхватили мягкие, но прочные наручники, и повели вперед. Он слышал шаги — тяжелые, уверенные, солдат Совета, — и рядом, совсем близко, такое же сбивчивое дыхание Димы и Сережи. Их тоже вели. Их вели долго. Коридоры сменялись лестницами, лестницы — снова коридорами, пока, наконец, холодный, спертый воздух помещения не сменился свежим, морозным ветром, бьющим в лицо. Вертолетная площадка. Антон слышал характерный, нарастающий гул винтов, рассекающих воздух. Их подвели к самому вертолету, ветер трепал волосы, забирался под легкую куртку, заставляя дрожать. Повязку сорвали резко, без предупреждения. Яркий свет прожекторов, установленных по периметру площадки, на мгновение ослепил Антона, заставив его зажмуриться. Когда же он, наконец, проморгался и смог видеть, его сердце пропустило удар. Прямо перед ним, на фоне открытой двери вертолета с работающими винтами, стоял Арсений. Его темные волосы развевались на ветру, а длинное черное пальто делало его похожим не то на демона, не то на падшего ангела. Выражение его лица было непроницаемым, но в глазах, устремленных на Антона, Диму и Сережу, горел холодный, расчетливый огонь. — С добрым утром, — произнес он, перекрикивая шум винтов. Его голос звучал спокойно, даже буднично, словно они и правда собрались на обычную утреннюю прогулку. — Надеюсь, вы хорошо выспались. У нас впереди долгий путь. Антон смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Рядом с Арсением стоял Егор Владимирович, с застывшей на лице маской ледяного презрения. Охранники, доставившие их на площадку, отступили на шаг назад, но не ушли, ожидая дальнейших приказов. Арсений, не обращая на них внимания, сделал шаг вперед, к своим друзьям. Его взгляд скользнул по их лицам, по бледной коже, по теням под глазами, по запястьям, натертым наручниками. — Их снимут на борту. — бросил он, кивнув в сторону наручников. — А теперь, — он повернулся и посмотрел прямо на Егора Владимировича, — мы полетим. И я надеюсь, вы не забыли о своем обещании. Никто из моих людей здесь не должен пострадать в мое отсутствие. Егор Владимирович лишь тонко улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Разумеется, Сеня. Возвращайся с артефактом, и все твои… люди будут в полной безопасности. Больше не проронив ни слова, Арсений резко развернулся и первым поднялся в вертолет. Антон, все еще не до конца понимая, что происходит, почувствовал, как его подталкивают в спину. Он пошел вперед, чувствуя, как рядом шагают Дима и Сережа. Они поднялись в вертолет, и дверь за ними закрылась с глухим, окончательным стуком. Винты загудели громче, и машина оторвалась от земли, унося их прочь от серой тюрьмы Совета и навстречу неизвестности, которую приготовила для них древняя римская базилика Сан Паоло Фуори ле Мура. В полете не было сказано ни слова. Вертолет ревел, рассекая тяжелое, свинцовое небо, а в тесном салоне царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь гулом винтов. Арсений сидел напротив Антона, Димы и Сережи, скрестив руки на груди и прикрыв глаза. Его лицо было непроницаемо, словно высеченная из мрамора маска. Он будто отгородился от них невидимой стеной, и все попытки заговорить с ним разбивались об эту стену, как волны о скалы. Антон несколько раз порывался что-то спросить — о Сабурове, о Риме, об истинной цели их путешествия, — но каждый раз, встречая этот холодный, отсутствующий взгляд, осекался на полуслове. Он чувствовал себя преданным и брошенным. Человек, которому он безоговорочно верил, которого любил, сейчас сидел в полуметре от него, но казался дальше, чем когда-либо. Дима, сидевший рядом, лишь сжимал челюсти, глядя в иллюминатор на проплывающие внизу облака. Сережа, напротив, не сводил с Арсения пристального, почти прожигающего взгляда, в котором смешались обида и плохо скрываемая ярость. Ожидание становилось невыносимым. Тишина давила на перепонки. И вот, когда терпение, казалось, достигло предела, сидящий рядом с Арсением человек Совета — хмурый, молчаливый тип в штатском, с цепким взглядом, заговорил. Он достал из металлического кейса небольшой пластиковый контейнер с тремя отделениями, в каждом из которых лежало по одной глянцевой капсуле, отливающей ядовито-зеленым цветом. — Это — ваша страховка, — проговорил он бесцветным голосом, протягивая контейнер сначала Антону, потом Диме, потом Сереже. — Обезвреживатель. Примите сейчас. В целях вашей же безопасности. Антон взял капсулу, чувствуя, как холод пластика обжигает пальцы. Он поднял взгляд на Арсения, ища поддержки, хоть какого-то знака. Но тот лишь едва заметно кивнул, даже не открывая глаз. Дима, не колеблясь ни секунды, закинул капсулу в рот и запил глотком воды из бутылки, услужливо предложенной тем же человеком. Его лицо не выражало никаких эмоций. Сережа, напротив, с вызовом посмотрел на агента Совета, нарочито долго крутил капсулу в пальцах, а затем с усмешкой, в которой не было и тени веселья, проглотил ее. Антон решился. Он положил капсулу на язык, ощутив слабый, горьковатый привкус, и сделал большой глоток воды. Внутри него все сжалось в ожидании подвоха, но ничего не произошло. Чувствовалась лишь легкая, почти неуловимая ментальная глухота, словно кто-то накинул на сознание тонкое, невесомое покрывало. Это было странное, непривычное чувство опустошенности и, одновременно, защищенности. Словно часть его самого, которую он раньше не замечал, вдруг замолчала. — Вот и славно, — удовлетворенно кивнул агент Совета, заметив, что все трое проглотили капсулы. — Скоро будем на месте. Он замолчал так же внезапно, как и заговорил, и вертолет вновь погрузился в тишину. Через полчаса полета, показавшиеся вечностью, вертолет резко пошел на снижение. Антон почувствовал, как проваливается вниз желудок, и вцепился в поручень. За стеклом иллюминатора мелькнули очертания древнего города: размытые в туманной дымке купола соборов, крыши домов, и, наконец, показалась широкая, залитая асфальтом площадь. Вертолет сел прямо в центре площади перед базиликой Сан Паоло Фуори ле Мура, подняв в воздух тучу мелкой пыли и мусора. Как только шасси коснулись земли, агент Совета резким движением открыл дверь, впуская в салон холодный, влажный ветер. Пахло сыростью, гнилью и чем-то еще, сладковатым и приторным, от чего к горлу подступила тошнота. — Наслаждайтесь, — крикнул он, перекрикивая шум винтов. Его голос сочился едким сарказмом. — И не сдохните раньше времени! Артефакт должен быть доставлен в целости и сохранности. Вместе с вами. Желательно, живыми. Он расхохотался и захлопнул дверь прямо перед носом Антона. Взревев двигателями, вертолет тут же оторвался от земли и ушел в небо, стремительно уменьшаясь в размерах, пока не превратился в крошечную точку и вовсе не скрылся в серой пелене облаков. Его гул стих так же внезапно, как и появился, и на площади воцарилась давящая, неестественная тишина. Антон стоял, озираясь по сторонам, и чувствовал, как внутри него разрастается ледяной ком ужаса. Они были в центре Рима. Но это был не тот Вечный город, который показывали в фильмах и на открытках. Солнце, пробивающееся сквозь низкие, тяжелые тучи, давало тусклый, болезненно-желтый свет, заливавший все вокруг мертвенным сиянием. В воздухе, стелясь по земле, висел густой, молочно-белый туман, придававший очертаниям домов и деревьев размытые, призрачные очертания. От этого тумана исходил тот самый сладковатый, приторный запах, который он почувствовал, выходя из вертолета. Но самым ужасным было не это. Самым ужасным были люди. Они были повсюду. Мужчины в элегантных, но помятых костюмах, женщины в ярких, но уже поблекших платьях, старики с пустыми, безжизненными глазами, молодые парни и девушки, которые, казалось, застыли на бегу. Все они стояли неподвижно, как манекены в витринах магазинов. Их лица не выражали никаких эмоций. Ни боли, ни страха, ни надежды. Лишь абсолютную, леденящую душу пустоту. Некоторые из них лежали прямо на тротуаре, неестественно вывернув конечности, но их глаза были открыты. Они смотрели в небо и не видели его. Их грудные клетки едва заметно вздымались и опускались. Они дышали. Они были живы. Но от этого зрелища становилось еще страшнее. — Что это за хрень?.. — прошептал Сережа, первым нарушив тишину. Его голос дрогнул. Он сделал шаг вперед, осторожно, словно ступая по минному полю. Один из «манекенов» — высокий мужчина в дорогом пальто, стоявший ближе всех, — медленно, с жутким скрежетом, повернул голову в его сторону. В его пустых глазницах на мгновение что-то мелькнуло, но тут же погасло, и он снова застыл. — Пиздец, — выдохнул Дима. Он смотрел на эту картину широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный ужас. — Это же… Это же целый город. — Это Рим, — произнес Арсений. Он стоял чуть поодаль, и его голос, хоть и звучал спокойно, был полон мрачного осознания. Он медленно обвел взглядом площадь, толпы застывших людей, туман, базилику, возвышающуюся над всем этим кошмаром. Антон видел, как на его лице, на мгновение, проступила гримаса отвращения и… вины? Он не был удивлен, понял вдруг Шастун. Он знал. Или, по крайней мере, догадывался, что они могут здесь увидеть. И от этого осознания становилось еще хуже. — Парем, — не спрашивая, а утверждая, произнес Антон, и его собственный голос показался ему чужим. Он вспомнил. Вспомнил все разом. Туман на острове, тот сладковатый, приторный запах, жуткие видения, клонов, безумную шахматную партию, Разумовского, который вытащил их из этого ада. И слова Рубинштейна. «Это только начало», — прозвучал в голове его зловещий голос. И вот оно, это начало. Прямо перед ними, в сердце древней империи. Проект, над которым работал Рубинштейн, не был уничтожен вместе с его лабораторией. Он просто перешел на новый уровень. Массовый, глобальный, неконтролируемый. — Вот, что он имел в виду, — тихо сказал Дима, сжимая кулаки. Его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Вот, что они готовили. Не оружие. Не армию. А… это. Живой город-призрак. — Эксперимент, — мрачно закончил за него Арсений, не оборачиваясь. — Совет никогда не останавливается на достигнутом. Им всегда мало. Власть над умами, над волей, над телами. Они хотели проверить, смогут ли они контролировать целый город. И, судя по всему, у них получилось. Добро пожаловать в их полигон. Он замолчал, и снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь их собственным дыханием. Они стояли посреди площади, залитой мертвенным желтым светом, окруженные сотнями живых статуй, и не знали, что делать дальше. Они пришли за артефактом, за ключом к власти над «Квадриумом», а вместо этого попали в апокалиптический кошмар, созданный руками тех, кому они когда-то служили. Вернее, тех, кто пленил их, заковал в невидимые цепи и заставил служить. — И что нам теперь делать? — спросил Антон, глядя на Арсения. В его голосе не было упрека. Только усталость и безысходность. — Искать артефакт в городе, полном зомби под паремом? Ради Совета? Ради твоего отца? — Мы будем искать артефакт, — спокойно ответил Арсений, поворачиваясь к ним. Его взгляд был твердым и решительным. — И мы найдем его. Но не ради Совета. И не ради этого ублюдка. Мы найдем его ради себя. Ради того, чтобы у нас был шанс. Единственный шанс на свободу. — Он сделал шаг вперед, к центру площади, туда, где возвышалась громада базилики. — А теперь пошли. У нас мало времени. Туман, судя по всему, действует не постоянно, а циклично. Нужно успеть войти в базилику и найти гробницу, пока все эти «куклы» не очнулись. Или пока не очнулись мы. Он развернулся и быстрым шагом направился к базилике, оставляя за собой легкий шлейф морозного воздуха. Антон, Дима и Сережа переглянулись. У них не было выбора. Им оставалось только идти за ним, в самое сердце этого кошмара, в надежде на то, что их предводитель, их «Граф», снова знает выход из безвыходной ситуации. Они двинулись следом, ступая по опустевшей площади, а за их спинами сотни пустых глаз провожали их безмолвным, жутким взглядом.

Они уже почти дошли до массивных, обитых потемневшей бронзой дверей базилики, когда мир вокруг них взорвался. Это не было похоже на взрыв в привычном понимании — ни огня, ни грохота. Скорее, это был взрыв звука и движения, разорвавший мертвую тишину, словно кто-то сорвал стоп-кран с реальности. Сначала раздался крик. Один-единственный, полный такой пронзительной, животной муки, что кровь застыла в жилах. Он пронесся над площадью, многократно отразившись от стен древних зданий, и тут же ему ответил другой, третий, десятый. Хор голосов, слившихся в единую, душераздирающую какофонию, от которой закладывало уши. Антон резко обернулся, и его сердце пропустило удар. «Манекены» ожили. Все разом. Сотни, тысячи людей, только что стоявших неподвижными статуями, одновременно пришли в движение. Это было самое жуткое зрелище, которое он когда-либо видел. Они не шли — они дергались, спотыкались, конвульсивно подергивая конечностями, словно марионетки, которых неумелый кукловод попытался заставить танцевать. Их лица, еще секунду назад абсолютно пустые, теперь были искажены гримасами невыразимого ужаса и боли. Они кричали, выли, рыдали, и в этом хаосе звуков невозможно было разобрать ни единого слова. Это был чистый, незамутненный рассудком страх. Земля под ногами задрожала. Сначала мелко, едва уловимо, а затем все сильнее и сильнее, пока площадь не заходила ходуном. Антон покачнулся, пытаясь удержать равновесие, и вцепился в руку Димы. Одна из колонн, украшавших фасад базилики, с жутким треском накренилась, и от нее полетели куски мрамора и пыль. Толпа, обезумевшая, потерявшая всякие ориентиры, хлынула в их сторону единой, слепой, неуправляемой волной. Спасаясь от падающих обломков, люди бежали, не разбирая дороги, сметая все на своем пути. — Внутрь! — заорал Арсений, перекрикивая шум, и первым рванул к дверям. — Живо! Но было уже поздно. Толпа настигла их. Антон почувствовал, как десятки рук толкают его, хватают за одежду, тянут в разные стороны. Он попытался вырваться, но его сжали со всех сторон, лишая возможности двигаться. Он видел, как Сережа, пытаясь пробиться к ним, упал на одно колено, и его тут же поглотила людская масса. Дима, отбиваясь от кого-то, вцепившегося ему в плечо, кричал что-то, но его голос тонул в общем гуле. А затем земля ушла у них из-под ног. Буквально. Раздался оглушительный треск, и мостовая в центре площади, не выдержав землетрясения и напора толпы, провалилась. Огромная дыра, словно пасть чудовища, разверзлась прямо у них под ногами. Антон почувствовал, как его тело теряет опору и полетел вниз, в кромешную, вязкую темноту. Мимо него, кувыркаясь, летели Дима и Сережа, а за ними — десятки тел, кричащих и слепых, объятых ужасом. Последнее, что он увидел — искаженное гримасой лицо Арсения, который летел где-то рядом, но достать до него рукой было невозможно. Падение было долгим и мучительным. Антон ударялся о камни, об острые края пролома, пересчитывал костями каждую ступеньку невидимой лестницы. Сверху на него сыпались обломки, земля, чьи-то крики. Он зажмурился, сгруппировался, как учили, и молился только об одном — чтобы это поскорее закончилось. Удар о землю выбил из легких весь воздух. На несколько секунд он потерял сознание, а когда очнулся, первое, что почувствовал, была боль. Все тело ныло и саднило, в ушах стоял гул, а перед глазами плыли цветные круги. Он лежал на чем-то холодном и сыром, и вокруг стояла кромешная тьма, нарушаемая лишь слабым, пробивающимся сверху светом из пролома. — Арс… — прохрипел он, пытаясь подняться. Рука коснулась чьего-то тела. — Дима? Сережа? Вы здесь? — Здесь я, — раздался знакомый голос, и в темноте зажегся огонек зажигалки, осветив бледное, перепачканное кровью и пылью лицо Димы. — Живой. Сережа тоже, кажется, дышит. Арсений? — Я в порядке, — голос Арсения прозвучал откуда-то слева, спокойный и собранный, словно падение с десятиметровой высоты в кишащую живыми мертвецами дыру было для него обычным делом. — Все целы? Поднимайтесь. Свет от зажигалки Димы был слабым, но его хватало, чтобы разглядеть, куда они попали. Это были катакомбы. Древние, выложенные грубым камнем туннели уходили вглубь земли, теряясь в непроглядной тьме. Стены покрывал толстый слой пыли и паутины, а воздух был тяжелым, спертым, пропитанным запахом сырой земли, тлена и вековой истории. Вдоль стен, в нишах, покоились останки — черепа, берцовые кости, целые скелеты, сложенные в аккуратные, жуткие пирамиды. Это были древние захоронения, которым, вероятно, было не одно тысячелетие. Тишина стояла такая, что звон в ушах от недавней какофонии казался просто оглушительным. — Никого, — констатировал Сережа, отряхиваясь от пыли и осматриваясь. — Те, кто упал с нами… они либо разбились, либо ушли дальше. — Он кивнул на несколько неподвижных тел в лужах крови, лежащих у основания обвала. — Жуть какая. Ты знал, что так будет? — он посмотрел на Арсения. — Знал, что под Римом есть катакомбы. Не знал, что мы попадем в них таким образом, — ответил тот, зажигая свой собственный фонарь, который он непонятно как умудрился сохранить. Мощный луч света прорезал тьму, выхватывая из мрака очертания туннелей. — Это даже к лучшему. Основной вход наверняка охраняется. А нам нужно идти. Гробница апостола Павла должна быть где-то в этом лабиринте. Они двинулись в путь, петляя по узким, извилистым туннелям, следуя за лучом фонаря Арсения. Стены, покрытые древними, полустертыми фресками, рассказывали о давно ушедших временах, о мучениках и святых, о жизни и смерти. Иногда им попадались символы — хризмы, рыбы, якоря, — вырезанные в камне первыми христианами. Воздух становился все более сухим и холодным, а тишина — все более давящей. Казалось, сама история дышит им в затылок, напоминая о бренности бытия и вечности смерти. Наконец, туннель вывел их в огромный зал. Луч фонаря Арсения заметался по стенам, и у всех четверых перехватило дыхание. Это было не просто помещение. Это была сокровищница. Огромные каменные сундуки стояли вдоль стен, доверху наполненные золотыми монетами, драгоценными камнями, ювелирными изделиями тончайшей работы, церковной утварью, усыпанной рубинами и изумрудами. Короны, скипетры, потиры — все это лежало грудами, сверкая и переливаясь в свете фонаря, бросая на стены причудливые, танцующие тени. Богатства, которых хватило бы на безбедную жизнь нескольким поколениям, были свалены здесь, как никому не нужный хлам. — Охренеть… — прошептал Сережа, делая шаг вперед. Его глаза разгорелись, он, как зачарованный, протянул руку к ближайшему сундуку, доверху набитому золотыми дукатами. — Да тут же… тут целое состояние! — Стоять! — резкий окрик Арсения заставил всех замереть. Он схватил с пола небольшой камешек, взвесил его в руке и с силой швырнул в центр зала, прямо под ноги Сереже. Камешек упал на одну из плит, выстилавших пол. Мгновение — и плита с тихим, почти музыкальным звоном ушла вниз, открывая под собой черный, бездонный провал. Из дыры вырвались три тонких, отравленных дротика, которые с едва слышным свистом пронеслись в миллиметре от лица Матвиенко и вонзились в противоположную стену. Тишина. Сережа побледнел, медленно отступая назад. — Спасибо, — выдохнул он, сглатывая ком в горле. — Не за что. Это была лишь первая линия обороны, — сухо ответил Арсений, и его луч фонаря скользнул дальше, выхватывая из темноты каменные плиты, которыми был вымощен весь пол этого огромного зала. — Смотрите. Теперь они увидели это. Пол сокровищницы был размечен. Каменные плиты, совершенно одинаковые на вид, образовывали причудливый узор. Одна большая плита в центре, а вокруг нее — шесть поменьше, расходящиеся по спирали, словно лепестки гигантского каменного цветка. И каждая плита была испещрена символами. Антон присмотрелся. Символы были написаны на латыни. Он узнал их. Это были названия смертных грехов. Superbia, Avaritia, Luxuria, Ira, Gula, Invidia, Acedia. Гордыня, Алчность, Блуд, Гнев, Чревоугодие, Зависть, Уныние. Семь смертных грехов. Семь плит. И одна — восьмая — в центре. — Код не на слова, — задумчиво произнес Дима, присаживаясь на корточки и изучая плиты. — Это маршрут. Нужно пройти по ним в определенном порядке. Дойти до центральной, не задев остальные. Неправильный шаг — и… — …и нам пиздец, — закончил за него Сережа, нервно усмехнувшись. — Как в той гребаной шахматной партии. Только теперь мы сами — фигуры. И что же делать? У кого какие идеи? Алфавитный порядок? По тяжести греха? — Ты еще хронологию Ветхого Завета предложи, — фыркнул Дима. — Это же мафия. Артефакт «Квадривиума». Тут нужен их ключ. Вспоминайте все, что Арс рассказывал про этих отбитых. — «Квадривиум» создали четыре идиота, которые не смогли поделить океан, — пожал плечами Сережа. — При чем тут семь грехов? Может, это вообще не про них? Антон молчал. Он смотрел на плиты, на символы, чувствуя, как в голове зарождается смутная догадка. Грехи. Не абстрактные, не библейские. Они. Их грехи. То, через что они прошли. Их путь. Их история. Гордыня, с которой все началось. Уныние, которое накрыло их после мнимой смерти Арсения. Зависть, которая жрала его изнутри, пока он шпионил за собственной любовью. Блуд, в который они бросились, пытаясь забыться. Чревоугодие, которым они глушили боль. Гнев, который вел их в бой. И Алчность — последнее искушение, которое бросил им Совет. Семь грехов. Семь частей их общей жизни. Именно в таком порядке они и происходили. Это не был код «Квадривиума». Это был код, который знали только они вчетвером. Код, написанный их собственной кровью и болью. — Это про нас, — тихо произнес он, и все замолчали. — Это не про «Квадривиум». Это про нас. Про нашу жизнь. Про путь, который мы прошли. Семь грехов — это семь этапов нашей истории. По порядку. С самого начала. Арсений медленно повернулся к нему. В его глазах, впервые за долгое время, мелькнуло что-то, похожее на тепло. Он кивнул. — Ты прав, Demgin. Это про нас. И начинается все с Гордыни. — И прежде чем кто-либо успел его остановить, он шагнул вперед. Шагнул прямо на первую плиту. На ту, где было высечено слово «Superbia». Гордыня. Плита даже не шелохнулась. Он стоял на ней, живой и невредимый, и его голос, спокойный и чуть печальный, прозвучал под сводами древнего зала: — Первый грех. Гордыня. День, когда я вошел в класс 10 «Б» и увидел вас. Я смотрел на вас свысока, был уверен, что кучка школьников мне не ровня. Помнишь, Антон, как ты послал меня на первое сентября? «А вы нахуй сходить не хотите?» — спросил ты, а я лишь усмехнулся. Гордыня не позволила мне разозлиться. Я был слишком уверен в себе. Слишком самонадеян. Думал, что легко с вами справлюсь, что ваши детские шалости — ничто. И поплатился за это. Сначала ведро с водой, потом запертый кабинет, потом та история с клубом и виагрой… Ты был моим самым большим испытанием, Антон. Испытанием для моей гордыни. И я его провалил. Потому что влюбился. Сережа, поняв замысел первым, криво усмехнулся и шагнул за ним, ступая на плиту «Acedia». Уныние. Плита осталась неподвижной. — Второй грех. Уныние, — сказал он, и голос его дрогнул. — Год, когда Арс «умер». Тот день на крыше, пожар, его падение… Я не верил, что это правда, но тело не лгало. Помню, как ты, Антон, стоял у гроба и кричал, что он жив. А я… я просто онемел. Уныние накрыло меня с головой. Я уехал во Францию, думал, начну новую жизнь. А вместо этого влез в долги, связался с наркотой, чуть не убил человека в том борделе. И если бы не Арс… — он замолчал на секунду, глядя себе под ноги. — Я тонул. Просто тонул в собственном отчаянии. Без надежды, без света. Без вас. Антон, не колеблясь, шагнул на третью — «Invidia». Зависть. — Третий грех, — произнес он, глядя на Арсения. — Зависть. Которая грызла меня все те годы, пока я думал, что ты мертв. А потом — когда ты оказался жив. Ты был рядом, но не со мной. У тебя была новая жизнь, новая команда, Алена, Кьяра… Ты улыбался им, а мне — только холодные приказы. Я смотрел, как ты сражаешься, как тренируешь своих людей, как пьешь с ними, и меня душила зависть. Зависть к каждому, кто мог быть к тебе ближе, чем я. Помнишь, на том холме, в Лондоне? Ты сказал тогда: «Сегодня мне выпал шанс влюбиться в тебя еще раз». А я поверил. Но зависть — она никуда не делась. Она жила во мне, пока я не понял, что ты все это время играл роль. Дима шагнул на четвертую плиту — «Luxuria», Блуд. Камень под его ногами даже не дрогнул, но воздух вокруг сгустился. Позов поднял голову, обводя взглядом своды древнего зала, и его голос зазвучал глухо, словно пробиваясь сквозь толщу времени. — Четвертый грех. Блуд. Не похоть плоти, а блуждание в лабиринте лжи. Помнишь, Сереж, нашу свадьбу? Фиктивный брак ради гражданства. Мы стояли у алтаря в доме отца Арсения, нам надели кольца, а за окнами уже ждали люди Совета. Той же ночью ты рассказал мне про парем, про то, как он действует. А через три дня мы уже летели в Лондон — спасать Кьяру. Ты помнишь то пламя, Матвиенко? Когда горел тот дом, когда «слащавый парнишка» прижимал нож к горлу ребенка? Мы вытащили ее. Арс вытащил. А потом мы сидели на том холме, смотрели на закат, и ты сказал мне: «Давай попробуем, а вдруг все будет хорошо». Я поверил. Но Совет не дал нам этой передышки. Они наняли «жандармов», потребовали выдать Артема. И Арс, не сказав нам ни слова, уже готовил его побег. Мы узнали об этом случайно. Блуд — это когда ты думаешь, что наконец обрел правду, а она снова ускользает от тебя, оставляя лишь горький привкус новой лжи. Антон ступил на пятую плиту — «Gula», Чревоугодие. Холод камня, казалось, проник сквозь подошву ботинок и поднялся вверх, сковав сердце ледяным обручем. — Пятый грех. Чревоугодие. Голод. Не телесный — душевный. После того как Арс оказался в тюрьме, я должен был лететь во Францию. И я полетел. Думал, что смогу там спокойно ждать. Но вместо этого устроился переводчиком в компанию — прикрытие для перевозок «парема». Я глотал их ложь, давился ею, но продолжал жрать, потому что только так мог докопаться до правды. Ночами грыз их зашифрованные файлы, а днем улыбался коллегам, переводил их гребаные документы. А потом ты появился. В ресторане. С Эдом. Как деловой партнер. И я смотрел на тебя и не знал — верить своим глазам или нет. Ты устроил этот спектакль с переговорами, заставил нас с Егором играть роли. А потом оказалось, что и Эд — киллер, и Егор — твой информатор, и оба они присматривали за мной по твоему приказу. Ты снова все решил за меня. Снова спланировал мою жизнь. А я? Я глотал эту ложь, как голодный пёс, потому что любой контакт с тобой был лучше, чем ничего. Даже если ты снова исчезнешь. Даже если всё это — очередная иллюзия. Сережа занял шестую плиту — «Ira», Гнев — решительным, почти строевым шагом, и его голос зазвенел от ярости. — Шестой грех. Гнев. Чистый, незамутненный, испепеляющий. Гнев, который накрыл нас в лаборатории Рубинштейна. Вы с Димой очнулись в иллюзии — «счастливая жизнь», «десять лет вместе». А мы с Арсом в это время задыхались в капсулах, накачанные паремом. Вы разрушили иллюзию и попали в ад. Клоны. Сотни наших копий. И шахматная доска. Каждый ход убивал одного из них. Ярость, которая клокотала во мне, была такой силы, что я готов был голыми руками разорвать Рубинштейна. Эти крики клонов, эта пытка — я никогда этого не забуду. Мы сражались, пока Птица не проснулся и не начал ломать их алгоритм. Мы вырвались. Но какой ценой? Арс впал в кому. А мы, трое идиотов, поверили Совету, поверили нашим отцам. Они предложили сделку: вы приводите Попова — мы даем антидот. И мы согласились. Мы надели на тебя наручники, Арс, и сдали, как предатели. Чтобы спасти твою жизнь. Гнев, который мы должны были обратить против них, обернулся против нас самих. Вот что такое гнев. Он ослепляет. И заставляет совершать то, чего ты никогда себе не простишь. И, наконец, «Avaritia» — Алчность. Дима стоял на плите, глядя прямо перед собой. — Седьмой грех. Алчность. Последнее искушение. Совет, наши отцы… они предлагали нам все. Власть, деньги, место в их мире. Все, что угодно, лишь бы мы предали Арсения, предали друг друга. Помните, Егор Владимирович сказал: «Вы — мои пешки»? А потом — «вы — наша кровь, наши наследники». Они думали, что мы продадимся. Что алчность окажется сильнее. И, честно говоря, на какой-то миг, когда они приставили пистолеты к нашим головам, я испугался. Испугался, что выберу жизнь, а не вас. Но нет. Алчность не прошла. Мы прошли. Оставалась последняя плита. Центральная. Пустая. Без названия. Арсений стоял на границе круга, глядя на нее. Его лицо снова стало тем же холодным, отстраненным, каким они видели его в вертолете. Все инстинкты завопили в Антоне. Что-то было не так. — Арс, стой! — крикнул он. Но Арсений уже ступил на центральную плиту. И замер. Тишина. Затем, словно из ниоткуда, раздался голос — не его, а какой-то механический, потусторонний, эхом отразившийся от стен. — Чтобы пройти, ты должен очиститься. Признаться в своем самом страшном грехе. Не перед Богом. Перед теми, кто стоит рядом. — Арсений закрыл глаза. А когда открыл, в них стояли слезы. Настоящие, крупные, скатывающиеся по щекам, оставляя грязные дорожки на покрытом пылью лице. Он посмотрел на Антона, на Диму, на Сережу. И заговорил. Голос его был тихим, но в этой гулкой тишине он звучал как набат. — Мой грех… — он сделал паузу. — Мой грех — это Нурлан. Я не мог его спасти. Вернее, мог. Но не стал. Я стоял и смотрел, как он умирает. Потому что так было нужно. Потому что это был единственный способ защитить вас всех. Он пожертвовал собой ради нас, а я… я позволил ему это сделать. Я мог бы придумать другой план. Я должен был. Но не успел. И теперь его кровь на моих руках. Я предал не Совет. Я предал вас. Я предал его. Я предал себя. И за это мне нет прощения. — Он замолчал, опустив голову. Антон, Дима и Сережа стояли, ошеломленные, не в силах вымолвить ни слова. Шок от признания был слишком силен. В воздухе повисло напряжение, которое можно было резать ножом. И в этой звенящей, наэлектризованной тишине, прямо под ногами Арсения, раздался тихий, но отчетливый механический щелчок. Словно сработал невидимый замок. Звук был сухим, металлическим, и он эхом прокатился по всему залу, заставив всех четверых вздрогнуть. Они уже приготовились к худшему — к новым дротикам, к проваливающемуся полу, к ядовитому газу. Плита под ногами Попова даже не шелохнулась. Вместо этого стена справа от них, та, что была испещрена древними фресками и казалась монолитной частью скалы, пришла в движение. Сначала по ней побежала тонкая, словно паутина, трещина. Затем, с тяжелым, утробным стоном, просыпающегося от векового сна каменного исполина, она начала расходиться в стороны. Древний, скрытый от глаз механизм, пришедший в действие от единственно верного решения, бесшумно убирал многотонные блоки, открывая проход в новое помещение. За стеной не было тьмы. Наоборот, мягкий, теплый, почти живой свет лился оттуда, выгодно оттеняя не блеск золота и драгоценных камней, коими было усеяно все вокруг, а создавая иллюзию обжитого пространства. Это была не еще одна сокровищница. Это была комната. Странная, полная анахронизмов, но — комната. Стены, выложенные все тем же грубым камнем катакомб, были задрапированы тяжелыми, выцветшими от времени гобеленами. На полу, заглушая шаги, лежали толстые, персидские ковры. Посередине стоял массивный, резной стол из красного дерева, заваленный пожелтевшими свитками и картами. У стены, напротив входа, темнел огромный, почти во всю стену, экран, подключенный к целой батарее современного компьютерного оборудования, которое выглядело здесь столь же чужеродно, сколь и необходимо. Но не это заставило Арсения замереть на пороге. В центре этой странной, вневременной обители, прямо под источником мягкого света, стояло высокое инвалидное кресло, обитое потертой, дорогой кожей. А в кресле сидел старик. Он был не просто стар. Он был воплощением древности. Казалось, сама Смерть, устав ждать, оставила его здесь, позабыв за давностью лет. Его кожа, цветом похожая на старый, выбеленный временем пергамент, туго обтягивала выступающие скулы и впалые виски. Белые, как первый снег, волосы, некогда, вероятно, черные как смоль, были зачесаны назад, открывая высокий, благородный лоб. Он был облачен в безупречно скроенный, старомодный костюм-тройку темно-серого цвета, и лишь плед, укрывающий его неподвижные ноги, напоминал о его телесной немощи. Но глаза… Глаза этого человека были живыми. Темные, глубоко посаженные, они смотрели на вошедших с выражением холодного, почти осязаемого презрения. В них читался опыт бесчисленных побед и горечь еще более многочисленных потерь. В них плескалась вековая мудрость, смешанная с абсолютным, не терпящим возражений превосходством. Он не был напуган. Он не был удивлен. Он ждал. Воздух вокруг него, казалось, был пропитан не просто властью, а самой Историей, той ее темной, кровавой изнанкой, о которой не пишут в учебниках. Арсений, все еще стоящий на центральной плите грехов, сделал шаг вперед, входя в комнату. Его голос, когда он заговорил, был тих, но полон неожиданного, глубокого почтения. — Сальваторе Росси. «Торнадо». Я полагал, вы не дожили до наших дней. «Тень» ушел первым. Шепот, Мороз… О вас не было вестей дольше всех. Старик, Сальваторе Росси, последний живой основатель «Квадривиума», скривил губы в усмешке, которая больше напоминала оскал старого, но все еще опасного хищника. Его голос, тихий и скрипучий, как несмазанная дверь, прозвучал в тишине комнаты, полный нескрываемого, желчного разочарования. — А я ждал тебя другим. Попов. — Он выплюнул это имя, словно оно было горьким ядом на его устах. — Когда Сергей, отец твой, привел тебя ко мне, сопливого мальчишку пяти лет от роду, он сказал: «Маэстро, посмотри на этого ребенка. Однажды он станет тем, кто изменит правила игры. Тем, кто заставит весь мир играть по-новому, кто сломает этот гнилой порядок и построит новый. Он — мое наследие». И я, старый дурак, поверил ему. Поверил в тебя. Я вложил в твоего отца все, что знал, передал ему искру, которая должна была зажечь пожар. А вместо пожара вижу лишь жалкое, чадящее тление. — Сальваторе тяжело оперся на подлокотники кресла, подавшись всем телом вперед, и его глаза метали молнии. — Ты пришел сюда, в самое сердце древности, с людьми, которые тебе не ровня, ища ключ к власти, которую ты не способен удержать. Ты, ученик моего ученика, стоишь на коленях перед шакалами из Совета, предал тех, кто был верен тебе, и смеешь называть себя его сыном? Его крови, той, что течет в тебе — грош цена. Ты думаешь, я не знаю, зачем ты здесь? Ты думаешь, я не слышал, как вы, словно крысы, скреблись в моих владениях, вылизывая друг другу раны после ваших жалких драм? — Он откинулся назад, и его грудь тяжело вздымалась, а голос сочился презрением. — Ты — не его наследник. Ты — пустышка. Мыльный пузырь, который лопнул при первом же натиске реальной силы. Твой отец поставил не на ту лошадь. И я, увы, вместе с ним. Каждое его слово било, словно хлыст. Антон, Дима и Сережа, зашедшие следом, стояли, окаменев, не смея пошевелиться. Они чувствовали себя мальчишками, случайно попавшими в тронный зал короля, который вершит суд. Арсений молчал, глядя на старика. Его лицо было непроницаемым, но пальцы, сжатые в кулаки, побелели. В этот момент, разрезая напряжение, словно нож, раздался другой голос. Громкий, самоуверенный, лишенный всякого почтения к древности этого места. — Довольно сантиментов, старик! Из прохода, откуда только что появились наши герои, в комнату шагнули четыре фигуры. Егор Владимирович, Андрей, Темур и Борис. Их лица были перепачканы пылью, одежда местами порвана, но их глаза горели алчным, нетерпеливым огнем. Охотники добрались до добычи. Егор Владимирович, поправляя воротник, вышел вперед, хищно оглядывая богатства, усеивающие комнату, и остановил свой взгляд на старике в кресле. — Сальваторе Росси, — его голос звучал фальшиво-почтительно, но в нем не было ни капли уважения. — Вы достаточно поиграли в свои загадки. Века вашей власти подошли к концу. Артефакт «Квадривиума». Мы знаем, что он здесь. Отдайте его нам. Немедленно. Сальваторе медленно перевел взгляд с Арсения на вошедших, и на его лице отразилась брезгливость. Он смотрел на них, как на тараканов, выползших из щели. — А, вот и шакалы пожаловали, — проскрипел он. — Я ждал вас раньше. Вы, как всегда, медлительны и предсказуемы. Думаете, войти в мою обитель — значит получить то, что хотите? Вы даже не понимаете, с чем имеете дело. — Довольно болтовни, Торнадо! — рявкнул Борис, теряя терпение. — Где артефакт? Сальваторе откинулся в кресле и рассмеялся. Это был сухой, лающий смех, больше похожий на кашель, но в нем звучало столько вековой иронии и презрения, что главы Совета невольно отступили на полшага назад. — Вы хотите артефакт? — проскрежетал он, отсмеявшись. — Что ж, я дам вам шанс. Глупый, ничтожный шанс, которого вы не заслуживаете. — Он протянул руку к подлокотнику своего кресла и нажал на скрытый механизм. С тихим шипением из подлокотника выдвинулась небольшая, обитая черным бархатом шкатулка. Сальваторе открыл ее, и комнату залил яркий, чистый, белый свет. Внутри, на бархатной подушечке, покоился не ограненный бриллиант, не ювелирное изделие. Это был грубый, необработанный алмаз, больше похожий на осколок звезды, чем на драгоценный камень. Он пульсировал, переливался изнутри бесчисленными гранями, и казалось, что в его сердце бьется собственная, ледяная и неумолимая жизнь. Это был не просто камень. Это был сгусток абсолютной власти, застывшая вечность, ключ, от которого зависели судьбы мира. Сальваторе взял алмаз двумя пальцами, подержал его перед собой, позволяя свету играть на его гранях, а затем швырнул его на ковер, прямо к ногам застывших от вожделения глав Совета. — Возьмите! — прошипел он. — Докажите, что достойны им владеть. Дотроньтесь до него. Пусть он признает вас. Я стар, я устал от этой игры. Покажите мне, что я ошибался! Покажите, что в этом мире осталась хоть капля величия, достойного «Квадривиума»! На мгновение воцарилась тишина. Затем четверо мужчин, словно завороженные, ринулись к сияющему камню. Первым к алмазу бросился Борис. Его лицо исказилось от жадности, он протянул дрожащую руку. Едва его пальцы коснулись сияющей поверхности, как раздался резкий, шипящий звук, и комнату озарила ослепительная вспышка. Борис дико вскрикнул, отдергивая руку. Его ладонь была обожжена, словно он схватился за раскаленную кочергу, кожа покраснела и пошла волдырями. — Он жжется! — взвыл он, отступая назад и тряся рукой. — Безмозглый идиот, — прошептал Сальваторе, с ледяным презрением наблюдая за происходящим. Темур, не веря своим глазам, также попытался схватить алмаз. Результат был тот же: ожог, вспышка и полный боли крик. Андрей, в чьих глазах борьба разума и алчности длилась не больше секунды, шагнул вперед. — Оно не может жечь меня! — прохрипел он, хватая камень всей пятерней. Его тело пронзила судорога боли, он отлетел назад, ударившись о стену, и замер, тяжело дыша и баюкая обожженную, дымящуюся руку. Егор Владимирович, последний из четверых, замер. Он смотрел на свои корчащихся от боли соратников, на ухмыляющегося старика. Затем медленно, очень медленно, снял перчатку с правой руки. Он не бросался на камень. Он подошел к нему, словно к спящему зверю, и аккуратно, кончиками пальцев, коснулся одной из граней. Разряд чистой, ослепляющей энергии пронзил его руку до самого плеча. Егор Владимирович стиснул зубы, подавляя крик, но не отдернул пальцы. Он терпел мучительную боль несколько долгих секунд, его лицо покрылось испариной, а на виске вздулась вена. Но алмаз отверг и его. С громким треском, швырнув главу Совета назад, он выбросил новый сноп искр. Сальваторе Росси разразился лающим, торжествующим смехом, от которого, казалось, содрогнулись древние своды. — Шакалы! — прохрипел он. — Вы — ничто! Грязь под моими ногами! Он не признает вас! И никогда не признает! Он признает лишь того, в чьем сердце есть величие, а не только жажда наживы! Прочь отсюда! Убирайтесь, пока я не приказал этим стенам похоронить вас заживо! И в этот самый момент, перекатившись по полу, отброшенный вспышкой, сверкающий алмаз замер. Прямо у ног Арсения Попова. Все замерли. Взгляды всех присутствующих — Сальваторе, корчившихся от боли глав Совета, изумленных друзей — скрестились на нем. Арсений, все еще стоявший неподвижно, опустил глаза. На его лице не было ни жадности, ни страха, ни торжества. Только смертельная усталость и странное, незнакомое доселе понимание. Он медленно наклонился, и его рука, без малейших колебаний, опустилась на пульсирующий светом алмаз. И ничего не произошло. Ни вспышки, ни ожога, ни боли. Камень в его ладони просто тихо засиял ровным, спокойным светом, признавая нового хозяина. Признавая того, кто прошел путь семи грехов. Того, кто пожертвовал всем. — Non può essere… — прошептал Сальваторе, его глаза, еще секунду назад метавшие молнии, расширились от священного ужаса. — Этого не может быть! — повторил он уже громче, по-русски, срывающимся голосом. Вся его надменность, вся вековая спесь, слетели с него в один миг. Перед Арсением сидел не всесильный глава «Квадривиума», а потрясенный, сбитый с толку старик. Арсений выпрямился, держа сияющий артефакт в руке, и спокойно, почти буднично посмотрел на Сальваторе. — Всегда найдется тот, кто готов пожертвовать всем, маэстро. Даже собой. Сальваторе Росси откинулся в кресле, и его глаза, только что метавшие молнии, вдруг заискрились иным, неожиданным светом. Это не было просто удивление. Это было похоже на то, как если бы старый скульптор, годами работавший над глыбой мрамора, вдруг увидел в ней то, что не мог разглядеть раньше. Его губы разомкнулись, и по залу прокатился хриплый, клокочущий смех, полный торжества и самодовольства. — Браво, мальчишка! — прохрипел он, и его глаза впились в Арсения. — Браво! А я-то думал, ты пришел ко мне с пустыми руками. Думал, привел шакалов к останкам старика. А ты… ты привел их на собственные похороны. Он наклонился вперед, и его голос понизился до заговорщицкого полушепота, слышного, однако, каждому. — Тот, кто падает с неба на потеху толпе, знает, где расстелют солому. Тот, кто пьет отраву, не морщась, держит противоядие в рукаве. Ты пришел ко мне сквозь строй тех, кто считает тебя поверженным, и каждый их шаг, каждый их окрик — это лишь эхо твоего собственного маршрута. Ты дал им связать себя по рукам и ногам, а они не заметили, что узлы завязаны так, чтобы распуститься от одного твоего движения. — Он откинул голову и уставился в потолок, словно читая там невидимые для других строки. — Когда ученик превосходит учителя, тот уходит. Но когда ученик превосходит саму ожидаемую участь, предназначенную ему врагами… что остается им? Они празднуют победу, не видя, что кубок в их руке уже треснул. Ты поднес им этот кубок, и они выпили. Ты дал им все, чего они хотели: твой позор, твою боль, твое унижение. И они, насытившись, не заметили, как ты вышел через дверь, которую они забыли запереть, увлеченные собственным торжеством. Тени, что они гонят прочь, танцуют под твою дудку. А те, кто стережет твою клетку, не знают, что прутья расставлены так, чтобы ты мог пройти сквозь них в любой момент. Он перевел дыхание, и его палец, скрюченный артритом, указал в сторону, в пустоту. — Есть вещи, которые нельзя отнять. Есть союзы, которые не рвутся под пыткой. Есть верность, что не гаснет, даже когда ее пытаются задуть. Ты знаешь это, как никто другой. Ты построил свой замок не на золоте и не на страхе. Ты построил его на том, чего этим слепцам никогда не понять, — и потому твой замок невидим для них. Они ищут его повсюду, а он у них под ногами. Ты спрятал самую ценную часть своего воинства там, где никто не догадается искать, — в слепой зоне их собственного торжества. И когда пробьет час, они увидят, что армия, которую они считали рассеянной, стоит в полном строю. — Он вдруг расхохотался — громко, заливисто, совсем не по-стариковски, и хлопнул себя по колену. — Ты сделал то, что не удавалось никому! Ты заставил их бояться твоей тени, пока сам стоял у них за спиной! Ты проиграл все битвы, которые они тебе навязали, и выиграл ту единственную войну, о которой они даже не подозревают! Кто еще способен на такое? Только сын Сергея. Только ты. Твой отец говорил мне: «Мой мальчик особенный». Я, дурак, кивал и не верил. А теперь я вижу — он был прав. Ты не просто особенный. Ты — тот, кого я ждал. Он замолчал, тяжело дыша, и его взгляд, полный внезапной, пронзительной ясности, остановился на лице Арсения. — Ты пришел ко мне не за артефактом. Ты пришел, чтобы я увидел. Увидел и признал. Что ж, смотрите все! — Он обвел рукой застывших глав Совета. — Смотрите на того, кто вас переиграл! Вы еще не знаете правил его игры, а партия уже закончена. Мат. Для глав Совета это звучало как бред сумасшедшего старика. Они стояли, разъяренные, сгорающие от стыда и боли, и смотрели на то, как последний из «Квадривиума» несет какую-то околесицу. Но Антон, Дима и Сережа, застыв, ловили каждое слово. Они не понимали всего, о чем говорил Росси, но сердцем чуяли — за этими загадками скрывается правда. Их правда. Правда об Арсении. — Заткни его, Сеня! — прорычал Егор Владимирович, баюкая обожженную руку. — Это бесполезный, выживший из ума старик! Артефакт у тебя. А он… он знает, где остальные. Мы забираем его в Совет! Там мы выбьем из него все, что нужно. — Он покосился на Сальваторе, в его глазах горела злоба и предвкушение долгой, мучительной пытки. Но мат уже был поставлен, хотя партия была далеко от конца.