Выстрелом в голову

      Он боялся смерти? Конечно. Как и любой учёный, он не очень-то и верил в идею седого человека где-то там, который, как заботливый отец, протянет руку и заберёт в свой вечный Эдем.       Поэтому он боялся. Существование души невозможно, а значит и жизни после смерти — тоже. Значит, стоит умереть, и твой путь закончится.       Навсегда.       Дальше не будет ни темноты, ни света. Тело останется мертвым, и из него не выйдет душа. Как лампочка. Выключится, перегорит, и это изменить нельзя.       Он рос в верующей семье, поэтому, когда осознание бессмысленной смерти пришло к нему, — был в ужасе, но тот ужас не шел ни в какое сравнение с тем, что он испытывал сейчас.       Одна его сторона говорила, что он благословлен: не каждый человек знает свое точное время смерти, — а другая сторона рыдала, и он не мог ничего сделать с этим.       Потому что его вели на расстрел.       Он был астрономом, человеком мирной профессии из мирной деревни, которой просто не повезло оказаться там, где эти люди в военной форме за его спиной не могут уже ничего сделать сами. Иностранный агент. Участник антиправительственных организаций. Все, что он делал — письма коллегам за границей и выезды к родителям. Опасный человек. Государственный преступник.       Что скажет мама, когда узнает? И узнают ли они с отцом об этом вообще?       Он боялся смерти. Смерти в одиночестве и безызвестности — ещё больше.       Под правым глазом уже давно был синяк, на щеках и лбу кровоподтёки, нос переломан в нескольких местах, нескольких зубов не хватает. Его били в первые дни тюрьмы, во время допроса и перед казнью. Он помнил слухи: палач — нервная работа, поэтому руководство позволяет своим собакам срываться на таких, как он, верить, будто они не просто не угодили режиму, а в самом деле преступники, который хотят уничтожить их мир.       Он хмыкнул, думая о том, что все равно они через одного спиваются или накладывают руки на себя. Нервный военный в назидание ударил его прикладом шестой раз за весь путь.       Раньше он, может быть, и нашел бы в себе силы посочувствовать. Сейчас? Нет. Он бы нашёл каждого из них. Какая разница, что они чувствуют, когда каждый из них убивал, зная, что они невиновны? Может, пожалел бы потом, но сейчас, перед самой смертью, у него не осталось сил на жалость.       У него вообще сил не осталось. Совсем.       Ноги заплетались, и только удары сзади (как иронично) помогали ему идти вперёд. Только зачем? Зачем ему идти дальше?       "Чтобы хотя бы так уйти достойно" — отвечал он себе. Если он не будет идти, его убьют здесь. Он не хотел умирать здесь. Он хотел увидеть небо хотя бы в последний раз, хотя бы сквозь толстое окно, через которое на улице никто не услышит выстрела.       Так же он думал, когда боролся во время допроса. "Я не хочу умирать здесь", когда худощавый человек с пустыми глазами берёт толстый кожаный ремень и завязывает его на шее. "Я не хочу умирать", когда ремень затягивается и горло пережимает так, что воздух больше не поступает в лёгкие. Ощущение тошноты, нарастающего ужаса и слез по щекам. Хочется кашлять, но он не может. Картинка перед глазами расплывается, сужается и темнеет. Он не может ничего сделать связанными руками, но даже если бы и мог, он уже ничего не помнил. Где он? Кто он? Только бы ещё один глоток воздуха, ещё один, хотя бы последний. "Я не хочу!..", когда ремень снимают, и он теряет сознание.       Когда он был ещё на свободе, то никогда не терял сознание. Мама вообще всегда радовалась тому, насколько здоровым он был, потому что у младших детей что ни день, то насморк.       Младшие. Раньше, когда-то очень давно, один из братьев пошел по его стопам и работал в той же обсерватории. Он видел его один раз, где-то через месяц после ареста.       Лучше бы не видел. Пустые, мертвые глаза. "Душилка" никому не идёт на пользу.       Он тогда в очередной раз потерял сознание после ночных стояний — всех арестантов сгоняют в тесное помещение и бьют, если кто-то падает, засыпая — поэтому ему пришлось в очередной раз выкарабкиваться из местного аналога лазарета для тех, кому не могли уже отказать в лечении, но ещё не хотели отправлять в больницу.       А где "врачи", там и морг. Много, много тел. Некоторые — знакомые. Некоторые — совсем свежие.       Теперь и он будет там.       Его привели и ударом заставили опуститься на колени. Колени заныли — за последние шесть месяцев, которые он провел в тюрьме, на коленях он стоял слишком много даже для молодого и здорового человека. Перед ним встал палач, грузный человек с ужасными голубыми глазами. В его руках — вальтер. "Немецкий замозарядный пистолет" — напомнил голос отца в голове. Аккуратный. Точный. Обычно после расстрела у трупов расколот череп, а у него после смерти в голове будет только аккуратное отверстие. — Последнее желание? — спросил человек. Издёвка. Никто не будет всерьез спрашивать такое у человека, который уже стоит на коленях. Никто даже не будет думать о том, что у него есть желание.       Но оно было. — Выстрели в лоб. Я хочу смотреть.       Человек напротив отшатнулся, но взял себя в руки и направил пистолет туда, куда его попросили. "Небольшая месть" — промелькнула последняя мысль. — "Пусть тебе снятся мои глаза"       Выстрел.       Еще теплое тело падает на пол, а в сознании палача отпечатываются ещё одни видения. На этот раз — об ужасных зелёных глазах.